I need you tonight

— Никто никуда не пойдёт, — говорит Генри внушительно и скрещивает руки на груди, глядя то на одну мать, то на другую. — Пока вы мне не скажете, черт возьми, как вы умудрились поменяться телами? — Следи за языком! — Восклицает Регина, которая находится в теле Эммы, а Эмма одновременно с ней произносит: — Что за черт? И Генри укоризненно смотрит на обеих по очереди. — Что и требовалось доказать! Вы же даже не пытаетесь скрыть это! Смущенные до предела, обе женщины умолкают и только злобно сверлят друг друга глазами, и в этих обвиняющих взглядах читается ненависть и осуждение. Повисает тишина, которая нарушается звуками тяжелого дыхания Эммы и стуком капель дождя о подоконник. Наконец, Генри нарушает молчание: — Короче, вы так и будете стоять или объясните мне, что случилось? Регина раздраженно отбрасывает со лба прядь волос. Сегодня она не стала их заплетать, но красиво уложила, явно воспользовавшись щипцами, которые давным-давно Эмме подарила Мэри Маргарет, а та, горячо поблагодарив мать, сунула коробку куда-то в ящик и благополучно забыла о ней. И одета бывшая королева в классический шерифский костюм — красная куртка, джинсы и тёплая водолазка, отчего Эмме ещё больше не по себе — все же сложно стоять и видеть, как ты сама смотришь на себя с непреходящей ненавистью. — Что мы должны тебе объяснить? — Спрашивает Регина, скрещивая руки на груди. Генри хмурится. — Пойдём в кухню, мам, ладно? Ты не завтракала, и спорю, что Эмма до сих пор не пила кофе… Он смотрит на настоящую Эмму, и та не знает, что ответить. Неужели они с Региной настолько предсказуемы? Регина тяжело вздыхает и отделяется от стены. — Ладно, — говорит она хмуро. — Похоже, он нас так просто не отпустит. Эти слова адресованы Эмме, но на нее она не смотрит, а просто проходит мимо, шагая размашисто и твёрдо, а следом за ней идёт Генри. Проскользнув мимо застывшей в неподвижности Свон, он неожиданно подмигивает ей с заговорщицким видом. — Пойдём, Эмма. И Эмме ничего не остаётся, как последовать за ними. На кухне Свон обнаруживает их обоих за столом: Регина сидит неестественно прямо, скрестив руки на груди, и смотрит в окно, а Генри уже достал из холодильника сок и наливает его в высокий граненый стакан. По виду бывшей королевы можно заключить, что она не собирается изображать хозяйку, и Эмма нерешительно подходит к варочной панели и щёлкает кнопкой кофеварки. Генри почему-то улыбается, а его мать презрительно бросает куда-то в сторону: — Прежде, чем включать кофеварку, надо хотя бы воды налить… Эмма смотрит на сына, потом на ледяное лицо Регины и понимает, что очередной раз потерпела полный крах. Она и так раздавлена случившимся вчера, а Регина вбивает ещё один гвоздь в крышку гроба, и осознание этого окончательно лишает Свон сил. Выключив кофеварку, Эмма проходит мимо Генри и медленно, как старуха, садится на стул напротив Регины. — Обойдусь без кофе, — говорит она тихо, опуская глаза. — Ради господа бога, — раздраженно бросает Регина и встаёт, направляясь к кофеварке. Там она преувеличенно громко хлопает дверцами, шумно наливает воду и, наконец, по кухне разливается запах кофе, а бывшая королева возвращается к столу. — Итак, — Генри отхлёбывает сок и, упираясь локтями в стол, смотрит на приемную мать. — Что произошло? — Сначала расскажи, как ты узнал? — Интересуется Регина, с подозрением глядя на сына. Он пожимает плечами. — Ну, во-первых, ты не очень умеешь скрываться, — он смешно морщит нос. — Когда в кафе ты сказала «ты не собираешься сделать меня бабушкой, Генри Миллс», я на секунду подумал, что передо мной ты, а не Эмма. А потом ты начала защищать… ну, сама себя, и тут я заподозрил, что что-то не то… — Ах да… — Регина бросает уничтожающий взгляд на Эмму. — Мисс Свон же только гадости умеет про меня говорить… Эмма поднимает голову. — Когда это я…? — Да брось, Эмма, только не надо изображать неведение! Крюк мне передал твои слова про то, что счастливейший день твоей жизни был тот, когда я заперлась в особняке и перестала выходить! Эмма с изумлением смотрит на Регину, а затем переводит взгляд на Генри. — Что? — Ой, заткнись, мисс Свон, — презрительно бросает Регина. — Ты уже и так сказала все, что могла, и даже больше. Никому тут не интересно, что ты думаешь… — Мамы! — Почти кричит Генри, со стуком опуская стакан на стол. — Прекратите, блин, я уже отвык от этого и, честно говоря, не хочу опять привыкать! Обе женщины синхронно поворачиваются к нему. — Потом я увидел, как ты… — Продолжает Генри нервно, указывая на Регину. — Ведёшь себя у нас дома. Я знаю этот взгляд, ты всегда так смотришь на квартиры, где беспорядок… Ты даже на стул садиться не хотела. — Гм, — Регина слегка смущенно откашливается. — Неужели это так заметно? — Ну, а потом пришёл Крюк и… — Что? — Эмма вклинивается в разговор. — Что было потом? Генри поднимает темные брови. — Ты не так ведёшь себя с ним, как мама… Он указывает на Регину. — Ты всегда разговариваешь с ним… — Он мнётся. — Так, словно боишься обидеть. Я не могу обьяснить. А она говорила иначе. Как будто он ей очень мешал… Уничтожающий взгляд Регины обжигает и без того залитые краской щеки Свон. Она качает головой, пытаясь унять бешеное сердцебиение. — Ну, и тут я решил проверить… Я стал называть тебя мамой, — он смотрит на Регину. Та удивленно приподнимает брови. — Ты не удивлялась и отвечала. А Эмму я никогда мамой не зову. — Ты перехитрил нас, пацан, — бормочет Эмма, пытаясь скрыться от ненавидящего взгляда Регины, и тут спасительно пищит кофеварка. Опережая Эмму, Регина встаёт и идёт к ней, демонстративно наливает одну чашку кофе и садится за стол. — Да это было несложно, — Генри допивает сок и внимательно смотрит на биологическую мать. — А теперь вы расскажите, как это случилось. — Мы и сами не знаем, Генри, — мягко говорит Регина. Эмма, тем временем, наливает себе кофе и снова садится за стол. — Мы просто проснулись утром… вчера утром… вот в таком виде, — подхватывает она. — И до сих пор не знаем, как и кто наложил на нас это проклятие. Генри удивленно смотрит на каждую из них. — То есть вы не представляете, как попали в тела друг друга? — Нет, — Регина мотает головой. — Как и то, что с этим делать. Мы надеемся, Голд поможет, он сегодня должен вернуться, вот к нему как раз мы и собирались. А тебе пора в школу, я разрешила тебе пропустить два урока, а не весь день. — Ты разрешила ему пропустить два урока? — Изумленно спрашивает Эмма, и Регина одаривает ее презрительным взглядом. — Ну и что такого? Его за это не отчислят, он сын помощника шерифа. Если что — оштрафую их за то, что подростки курят возле школы! Генри и Эмма в теле Регины с подозрением смотрят друг на друга, и младший Миллс говорит: — Вы точно телами поменялись? — Поверь мне, — криво улыбается Эмма, а Регина гневно фыркает. — Ладно, тогда поехали к Голду, — Генри соскакивает со стула. В этот момент он так отчаянно похож на того десятилетнего мальчика, который спланировал операцию Кобра, что Эмма невольно улыбается. Потом ловит на себе ненавидящий взгляд Регины и опять сникает. — Нет, поедем мы с твоей биологической матерью, — отрезает Регина и тоже встаёт, одергивая красную куртку. — А ты отправишься в школу. И это не подлежит обсуждению, молодой человек! — Ну, блин! — Следи за языком! — Вдруг говорят обе женщины в унисон, и на секунду все замолкают, а затем Генри начинает громко смеяться, а вот Регине с Эммой не до смеха. Они смотрят друг на друга, и обе хмурятся, потому что теперь явно происходит нечто еще более странное, нежели обмен телами. На улице моросит дождь, и, когда они подъезжают к школе — за рулем Мерседеса, разумеется, Регина в обличье Эммы — он превращается в настоящий ливень. Генри наказывает обеим позвонить сразу же после визита к Голду, а ещё постараться не поубивать друг друга, затем выскакивает из машины, набрасывает капюшон и бежит под дождём к зданию школы. Эмма задумчиво смотрит вслед сквозь кисею дождя, и вся она похожа на натянутую струну — того и гляди лопнет. Проследив ее взгляд, Регина так резко трогает с места, что Свон заваливается на бок, неловко хватаясь за приборную панель. — Черт, поосторожнее можно? Но Регина не удостаивает ее ответом. **** Дорога проходит в напряжённом молчании. У лавки Голда Регина снова резко тормозит, но Эмма готова к этому, и ей удаётся удержаться на месте. К горлу тут же подкатывает тошнота, и Свон нервно сглатывает, глубоко вдыхая спертый влажный воздух внутри машины. — Говорить лучше мне, — цедит Регина, глядя в окно. — Голд может попробовать воспользоваться нашим положением и… — Воспользоваться? — Переспрашивает Эмма. — Зачем ему это? Регина раздраженно смотрит на неё. — Этому человеку всегда что-то надо… Разве ты ещё не поняла? — Послушай… Эмма хочет сказать, что она во многом виновата, но не потому, что желала кому бы то ни было зла. Она хочет сказать, что не представляет себе, как исправить все, что сделала и не сделала, и как сильно ей хочется вернуть то хрупкое, что было между ними, пусть это не давало и половину того, чего бы ей хотелось на самом деле. Она хочет схватить Регину за руку, притянуть к себе и прижать так крепко, чтобы та не смогла вырваться. Но бывшая королева уже вышла из машины и демонстративно громко хлопнула дверцей, и слова Эммы застревают в горле. Регина, не дожидаясь Свон, стучит в дверь лавки Голда. Сама лавка выглядит так же, как и во время отсутствия владельца: темная, с опущенными шторами, и по виду там никого нет. Эмма присоединяется к Регине и пытается рассмотреть что-то сквозь темное стекло витрины, но в лавке пусто. — Вот дьявол! — Регина стучит сильнее. — Может, они не приехали? Не удостаивая Эмму ответом, Регина продолжает стучать. Спустя минуту слабый голос Белль отвечает с той стороны двери: — Кто? — Это я… гхм… шериф Свон! — Регина чуть запинается на имени Эммы. — Нам нужен Голд! — Он сейчас не может вас принять, — отвечает Белль и умолкает, будто иссякнув. — Что? — Регина смотрит на Эмму. Та пожимает плечами. — Это очень важно, и мы не уйдём! — Регина снова стучит. — Если понадобится, я вызову наряд полиции и взломаю эту чёртову дверь! Это блеф, и Эмма знает, и Белль об этом знает, но все же открывает, останавливаясь на пороге и глядя на обеих женщин с таким выражением, будто ей уже все на свете до лампочки. — Он не может сейчас вас принять, — повторяет она слабым голосом, и по спине Эммы ползёт легкий холодок. Регина, впрочем, унаследовала Эммину решительность и отсутствие хороших манер, так что она бесцеремонно отстраняет Белль и идёт вглубь лавки, туда, где находится дверь, ведущая в святая святых Голда. Эмма останавливается возле стойки, глядя на мобиль с единорогами. — Голд, черт возьми, нам помощь нужна! — Кричит Регина, колотя в заднюю дверь. — Это не шутки! Открывай! Белль укоризненно качает головой, но не останавливает ее. Спустя десять секунд дверь приоткрывается, и женщины слышат глухой голос Голда: — Что вам нужно, мисс Свон? Эмма подходит ближе и бросает в светлую щель между косяком и дверью: — Мистер Голд, это я Эмма Свон. Повисает молчание. Белль потрясенно выпучивает глаза, а Регина одобрительно хмыкает и отступает на шаг назад. Дверь, возле которой обе стоят, открывается и на пороге встаёт… Румпельштильцхен. Не мистер Голд, худой мужчина средних лет в элегантном костюме, а его сказочная версия в тех же привычных брюках и рубашке, что смотрится особенно нелепо. Регина с ужасом смотрит на Голда и замечает, что чешуйчатая морщинистая кожа покрывает его не везде, а лишь в некоторых местах, и на руках и лице тоже частично сохранилась нормальная человеческая кожа. Кажется, что он только начал превращаться в Румпельштильцхена, но превращение было не мгновенным, а очень-очень медленным, и оттого оно выглядит ещё ужаснее. — Что с вами? — Спрашивает Эмма с ужасом, глядя на хмурое лицо мужчины, с которого кое-где свисают клочки зеленой морщинистой кожи. Голд горько усмехается. — Не видите, ваше величество? Я теряю свой облик. Или приобретаю его. Называйте как хотите. Регина подходит ближе, разглядывая лицо Румпеля с видимым отвращением. — То есть ты не контролируешь это? Голд мотает головой и подходит к стойке, неловко опираясь на трость. Эмма замечает, что он хромает больше обычного. — Это началось на Барбадосе, — тихо говорит Белль и подходит к мужу, вставая рядом с ним. — Просто однажды он проснулся и начал… пятнеть… Сначала мы подумали, что это просто от солнца, а потом… Регина упирает руки в бока и качает головой. — Значит, ты тоже не в порядке, Румпель. А мы здесь по тому же поводу. Кое-что произошло. Голд внимательно смотрит на неё, словно не узнавая. Потом переводит взгляд на Эмму, которая стоит, покусывая губу и смотрит в пол. — Я не очень понимаю. Свон поднимает глаза и глубоко вздыхает, а потом говорит: — Мы с Региной… поменялись телами… Я — Эмма, а она — Регина. Пару секунд Румпельштильцхен внимательно разглядывает их обеих, а затем усмехается и облокачивается на стойку, глядя на обеих с затаённым интересом. — Значит, не я один подвержен этому… Он поводит рукой, как бы указывая на своё тело. Регина расстроенно кивает. — Но почему все это происходит? — Она подходит ближе к Голду. — Должно же быть какое-то объяснение… Я искала ответ в магических книгах, но там ровным счётом ничего не было… Голд смотрит на неё долгим взглядом, а затем, наклонившись, роется под прилавком, и Эмма замечает, что и движения его стали какими-то замедленными, будто он страдает болезнью суставов. И он заметно похудел, словно превращение в Румпельштильцхена отняло у него все силы. — Я тоже смотрел… — Глухо говорит он, а затем достаёт из-под прилавка небольшой пергамент, и глаза Регины загораются. — Ты нашёл? — Потрясенно спрашивает она, подходя ближе, а Белль помогает Голду расправить свернутый в трубку документ: самому мужчине с этим не справиться, потому что одной рукой он отчаянно опирается на трость. — Нашёл что? — Встревает Эмма, но ни Голд, ни Регина не отвечают. Они склоняются над пергаментом, и Эмма, подойдя ближе, видит только две головы: светлую и темную, и слышит, как Регина глухо говорит: — Это вообще что? То, что я думаю? — Это один из древнейших документов нашего мира, — отвечает Голд. — Ты про него могла слышать… И Регина издаёт потрясённый вздох. — Неужели это…? — Да. Эмма ни хрена не понимает, и ей, честно говоря, не по себе. Головная боль, которая, похоже, донимает Регину постоянно, возвращается, и шериф чувствует ее приближение, а ещё ее отчаянно мутит. Белль смотрит на девушку через стойку, взгляд настороженный и полный застарелой неприязни, и тут Эмма понимает, что жена Голда видит перед собой не ее, не Свон, а ту самую женщину, которая держала ее взаперти целых двадцать восемь лет. И понимание этого причиняет боль, но не жалость к Белль охватывает Эмму, а странная горечь от того, каково было Регине ходить по улицам все эти годы и видеть устремлённые на себя эти взгляды: равнодушные, опасливые, злые, ненавидящие, горькие и проклинающие… Как же она жила со всем этим? — И что ты нашёл? — Нетерпеливо спрашивает, тем временем, Регина. Голд качает головой. — Язык этот мне знаком, но я расшифровал не все. Исходя из того, что я понял… Он вдруг выпрямляется и смотрит на Эмму, которая с потерянным и несчастным видом стоит поодаль, задумчиво крутя в пальцах телефон. — Мисс Свон… Она взглядывает на него. — Это правда вы? Эмма разводит руками. — Как мне доказать вам это? Это я… как видите. — Мне не нужны доказательства… Но я хотел бы поговорить с вами обеими, потому что я считаю, что-то, что с нами случилось, вскоре постигнет весь город… — Что? — Переспрашивает Регина и встречается взглядом с Эммой. Та изумленно открывает рот. — Но… мистер Голд… это уже происходит! — Что? — Встревает Белль, и Эмма сумбурно и сбивчиво начинает рассказывать о разговоре Дэвида с Вейлом, а потом вступает Регина, которая дополняет ее рассказ тем, что узнала в больнице. — Так я и думал… — Задумчиво говорит Голд, потирая подбородок и издавая при этом такой звук, словно наждачная бумага скребёт об обивку дивана. Эмма еле сдерживает гримасу отвращения. Она и не замечала, как чувствительна Регина — к запахам, звукам и прочим раздражителям. Тело королевы словно огромная обостренная живая плоть, которая реагирует на все слишком сильно, слишком по-настоящему. Она невольно ёжится, будто ей холодно, и замечает, что на скулах Регины ходят желваки. — Так вот, — продолжает Голд, когда Белль помогает ему пройти за стойку и сесть на стул. — Я думаю, что это нас постигла некая разновидность магической болезни, которая обрушивается на людей из сказочного мира, когда они оказываются в мире обычном, настоящем. Дело в том, что Сторибрук не принадлежит этой реальности, он был создан с помощью магии, и, соответственно, магией он напичкан, но она же может его и разрушить… — Что это значит? — Эмма смотрит на него. — Это значит, что город разъедает язва. Мор, слыхали о таком? Теперь каждый из нас будет страдать от того, что его истинная сущность прорывается наружу… Например, тот мужчина, о котором вы упомянули… мистер Аспен… у него, кажется, кровь позеленела? Думаю, в Зачарованном Лесу он был деревом, ведь aspen значит «осина». Потрясённая Регина смотрит на него, одной рукой ероша волосы, а второй безотчетно обхватывая себя в защитном жесте. — Так вот я думаю, это будет продолжаться… нас что-то убивает, и вскоре мы все начнём страдать от этого… — Но должен быть способ снять это! — Восклицает Эмма, и Регина бросает на неё быстрый взгляд. Голд качает головой: — Если кто и может снять это, то это только вы с Региной… Повисшее молчание слишком явно, чтобы трактовать его как-то по-иному, и Голд едва заметно улыбается: — Если я не ошибаюсь, вы раньше все время творили магию. Возможно, она подпитывала город, ведь ваша общая магия никогда не была обычной… Может быть, реальность стала разваливаться именно из-за вас. — Чушь! — Фыркает Регина, но Голд продолжает, остановив ее взмахом руки: — И между вами всегда была такая странная энергия… Но последнее время, насколько я помню, вы вообще перестали общаться… Магия стала меняться, и… Эмма чувствует, что неотвратимо краснеет. — Мы… у нас были некоторые разногласия и… — Это неправда! — Перебивает ее Регина. — Мы просто не общались, вот и все. И никаких разногласий не было! Голд и Белль понимающе переглядываются, и на лице девушки мелькает слабая улыбка. Потом Голд поднимается, медленно, тяжело, как старик. — В любом случае, то, что наш город умирает — факт. И если мы не найдём способ спасти Сторибрук, то очень скоро с нами всеми произойдут… не самые приятные вещи… **** Когда Эмма и Регина выходят на улицу, время уже близится к полудню. Дождь, шедший ночью и с самого утра, покрыл улицы влагой, которая быстро высыхает под жаркими лучами солнца. Мерседес Регины сияет начищенным боком, и от бликов, слепящих глаза, Эмма морщится: головная боль, которая была едва заметной во время прихода к Голду, теперь переросла в настоящую мигрень. Они ни до чего не договорились. Голд обещал расшифровать пергамент до конца, но сколько это займёт времени и каков будет результат, он сказать не мог. Подавленные и отрешенные, Эмма и Регина стоят перед машиной, и ни одна не знает, что сказать и куда теперь податься. Потом бывшая королева смотрит на Свон, которая подслеповато щурится, закрываясь рукой от солнца, и неожиданно бросает: — Подвезти тебя до дома? Эмма бросает на неё удивлённый взгляд. — Да, спасибо. Она все равно бы не дошла, слишком болит голова, и глаза режет от невыносимо яркого солнца. Пусть Регина довезет ее, а потом умчится вдаль, оставив Эмму одну в этом огромном роскошном доме, где она сможет заползти под одеяло и спокойно умереть. — Голова болит? — Бросает сухо Регина, садясь и захлопывая дверцу машины. Эмма коротко кивает. — Дома есть таблетки. Дома, думает Свон. Как приятно было бы, если бы она сказала это при других обстоятельствах, имея в виду не свой дом, а дом, в котором рады и Эмме. Она задумывается о том, как Регина ведёт себя с тем, кого любит, когда у него болит голова. Она заботливая или раздражённая, она приносит горячий чай в постель или требует, чтобы никто не смел есть в спальне? Делала бы она массаж головы в том случае, если бы это была сама Эмма, а не ее сознание в теле бывшей королевы? Но на эти вопросы нет ответа, а Регина, ожесточенно ведущая машину, явно не настроена на разговор. Когда они паркуются у особняка, Эмма уже с трудом способна даже идти, такая сильная боль пронзает ее голову. Каждый шаг отдаётся в черепной коробке, а глаза словно выдавливают изнутри пальцем. Неужели Регина все время испытывает подобное и как можно жить с этим? Она с таким трудом и так медленно вылезает из машины, что ждущая ее Регина не выдерживает: — Хватит, Свон. Я жила в этом теле много лет и знаю, что ты сейчас чувствуешь. Не пытайся давить на жалость. — Я не пытаюсь, — хрипло говорит Эмма и, стараясь не смотреть на Регину, идёт мимо неё к особняку. Она не слышит шагов у себя за спиной, и это значит, что бывшая королева плевать хотела на ее боль, но даже не может расстроиться, так сильно болит ее несчастная голова. Не оглянувшись на Регину, Эмма открывает дверь, затем захлопывает ее изнутри и, застонав, ложится прямо на пол, скрючиваясь от невыносимой боли. Холодная поверхность кафеля немного охлаждает ее лоб, но глаза открыть невозможно — слишком сильно болят виски, а между глазами словно вбили раскалённый кол. Эмма стонет, сжимаясь в комок, во рту у нее металлический привкус крови, и тут она слышит, как сзади хлопает дверь. Секунд пять стоит полная тишина, а затем знакомый голос укоризненно говорит: — Я так и знала. Сильные жесткие руки, в которых нет ни грамма нежности или ласки, поднимают ее с пола без малейшего усилия, как мешок с мукой. Потом Регина прислоняет Эмму к стене, заставляет поднять голову и заглядывает в бледное, лишенное красок лицо. — Пойдём, я доведу тебя до кровати и дам таблетку, — ее тон сух и безэмоционален, но в глазах мелькает что-то вроде тревоги, и Эмма невольно подаётся вперёд, как будто собираясь прижаться к ней и уронить голову на плечо. Регина инстинктивно отклоняется: — Ты что, не можешь стоять сама? — Могу, — слабо отвечает Эмма, но вид ее говорит об обратном. — А идти можешь? — Не… знаю… Но Регина видит и сама — Эмма слишком слаба — поэтому бывшая королева делает неуловимый пасс рукой, и обе моментально оказываются в спальне. Эмма уже лежит на кровати, укрытая до подбородка одеялом, а Регина стоит над ней и держит в руках таблетку из прикроватной тумбочки и наколдованный стакан воды. — Пей, — требует она, заставляя Эмму подняться и сесть. Та с трудом берет у нее таблетку, глотает ее, запивает водой и мгновенно валится обратно, скрючиваясь под одеялом. Регина долго смотрит на серое от боли лицо Свон, потом наклоняется и осторожно ставит стакан на стоящий рядом с кроватью столик. **** Эмма просыпается от тягучих звуков дождя. Она лежит в кровати Регины, укрытая ее одеялом, и вокруг все та же обстановка спальни мадам мэра, только вот голова у нее больше не болит. От дождя все кругом потемнело, и теперь комнату заливает приятный полумрак, шторы наполовину задернуты, и Эмма явственно ощущает, что она абсолютно одна в доме. Одна в доме и одна в Сторибруке, потому что неведомой силой ее заточило в тело женщины, окружившей себя столь высокой стеной, что никто и никогда не сможет пробиться сквозь неё. И теперь, возможно, ей придётся навсегда остаться в этом теле, в то время как Регина будет жить ее жизнью, которую она перекроит на свой лад, вместе с Генри и всеми теми, кто никогда не смотрел на Эмму с ненавистью. Свон медленно встаёт, обнаруживая, что одета в шелковую пижаму Регины — свободные штаны и куртка бордового цвета, затем внимательно смотрит на стоящий у кровати стакан воды. Она помнит, что Регина с помощью магии перенесла ее в спальню, а потом дала таблетку, но как бывшая королева ушла, не помнит. Впрочем, это неважно, ушла и ушла, было бы странно, если бы Регина захотела остаться. С такими мыслями Эмма снова опускается на кровать, глядя в залитое дождём окно, и, когда открывается дверь, она едва заметно вздрагивает, но это не от страха… На пороге стоит Регина. Она сняла красную куртку, оставшись в чёрной водолазке и джинсах, и лицо у нее бледное и спокойное, а в глазах нет той яростной ненависти, что озаряла их вчера, но Эмма знает, что так ещё хуже. Пусть лучше ненавидит, чем вот эта маска ледяного презрения, за которой не стоит ничего, кроме желания никогда больше в жизни друг друга не видеть. — Тебе лучше? — Нейтральным тоном спрашивает Регина и проходит мимо Эммы к стулу, на котором, оказывается, висит красная куртка. Уловив взгляд Эммы, она поясняет: — Я забыла ее здесь, а заходить не хотела, вдруг разбужу. Если не выспаться, головная боль станет ещё сильнее… — Спасибо, — хриплым от сна голосом говорит Эмма, и Регина кривит губы в усмешке: — Я заботилась не о тебе, Свон, а о своём теле. Я не могла позволить тебе валяться на полу у входной двери, как какой-нибудь нищенке. Эмма не отвечает, и бывшая королева натягивает куртку, идёт к двери и уже на пороге оборачивается: — Мне пора. Я должна забрать Генри через час. И, пока она ещё не успела уйти, Эмма быстро говорит ей вслед: — Регина! Красная кожаная спина чуть медлит, а затем оборачивается: — Что? — Я просто хочу, чтобы ты знала… Эмма встаёт и делает несколько шагов по направлению к Регине. — То, что тебе сказал Крюк… это неправда… Лицо Регины искажается гримасой презрения: — Ой, оставь… — Нет! Не оставлю! Я не говорила, что день, когда ты заперлась в особняке, стал счастливейшим в моей жизни. Регина презрительно молчит, подбоченившись, и по ее лицу пробегают какие-то тени. — Я сказала, что день, когда ты порвала с Робином и вернулась в особняк, стал счастливейшим в моей жизни. Повисает глубокое молчание. Регина все так же смотрит на Эмму, слегка закусив губу, и по ее лицу нельзя сказать, верит ли она словам Свон или просто ждёт, что услышит что-то ещё. А Эмма до боли стискивает зубы, надеясь, что Регина поверит, и секунды текут, а бывшая королева все ещё молчит. Никогда до этого Эмма не чувствовала себя такой обнаженной, уязвимой, открытой до предела, и она решительно расправляет плечи, глядя в лицо Регины широко открытыми глазами. — Знаешь, это неважно, — вдруг говорит Регина, но Эмма слышит в ее голосе дрожь. — Мне все равно, какой день стал счастливейшим в твоей жизни. — Это неправда, — возражает Эмма и встаёт, тут же хватаясь за бедро. Она отлежала его, а ещё синяк побаливает, и Свон слегка хромает, что не укрывается от внимательного взгляда Регины. — Что у тебя там? — Раздражённо спрашивает бывшая королева, и Эмма исподлобья смотрит на неё. — Когда ты меня отшвырнула к стене… — она вдруг запинается и вздергивает подбородок, и этот жест такой жалкий и трогательный, что у Регины вдруг щемит в груди. Или у тела Эммы щемит в груди, когда она видит бывшую Злую Королеву, пытающуюся сохранять достоинство. — Я ударилась, и там синяк. — Дай посмотреть, — хмурится Регина, подходит и протягивает руку, словно собираясь силой взять то, что потребуется. Эмма испуганно отшатывается. — Черт возьми, — шипит Регина. — Почему ты все время шарахаешься от меня? Она пытается игнорировать страх и недоверие в карих глазах, потому что слишком больно на это смотреть. — Я тоже всегда задавала себе этот вопрос, — огрызается Эмма, и светлые брови Регины взлетают до самых корней волос. — Что? — Это ведь твоё тело шарахается, Регина. Злая Королева шарахается от шерифа, который никогда… Она хочет сказать «пальцем не тронул ее величество» и умолкает, потому что, блядь, это не так, и насмешливый взгляд Регины подтверждает ее мысли. Свон сужает глаза, а бывшая королева горько усмехается. — Ладно, но ты тоже ударила меня, а я от тебя никогда не шарахалась! — Парирует Эмма в ответ на ее несказанные слова. Кажется, они снова общаются одними глазами, как в то время, когда сидели на заднем дворе особняка и часто угадывали то, что хотел сказать другой, и почему-то это никого не удивляет. Регина вдруг вполне мирно кивает. — Да, ты не шарахалась… и даже более того, ты всегда пыталась прикоснуться ко мне, то за руку тронешь, то плечом прижмёшься… Вечная любвеобильность Спасительницы… Эмма усмехается, но ничего не говорит, и ее глаза напряжённо сверлят бледное лицо Регины. — Я это знаю, потому что твоё тело… — Регина глубоко вздыхает и вскидывает подбородок. — Оно само тянется… к моему… я это чувствую постоянно… постоянное желание прикасаться… Она вдруг краснеет — светлокожая Эмма делает это все время — но сейчас, именно сейчас это совершенно неуместно. К ее удивлению, сама Свон краснеет не меньше, и обе замолкают, потрясённые тем, что сказано, а ещё больше — тем, что подразумевается за этими словами. Потом Эмма нарушает молчание: — Я не хотела, чтобы ты об этом узнала. Регина неловко теребит пальцами бахрому покрывала. Видно, что ей неловко, но теперь, в теле Спасительницы, скрывать эмоции тяжелее, и у Эммы снова мучительно ноет сердце. — Но теперь я знаю, — тихо говорит Регина, и взгляды женщин встречаются. Тишина повисает в воздухе, и Эмма облизывает ставшие сухими губы. Во взгляде Регины столько эмоций, и непонятно, какие из них принадлежат Эмме, а какие — самой Регине, но теперь это и неважно. Эмма слегка кашляет, разрывая контакт. — Ладно, — Регина встряхивает светлыми кудрями. — Давай посмотрим, что у тебя с бедром. — Нет! — Свон пятится назад и плюхается на кровать. — Я не буду перед тобой раздеваться! Регина хмурит брови. — Это и мое тело, помнишь? Что тут такого? — Все такое! — Эмма подтягивает колени к груди. — Теперь это мое тело, и я не хочу, чтобы ты его трогала! Регина подходит ближе, и взгляд ее смягчается. Она слегка наклоняется над отползающей к спинке кровати Эммой и упирает руки в бока. — Спорю, что хочешь, но об этом мы поговорим потом, — ласково и угрожающе говорит Регина, вставая коленями на кровать, и ее слова напрочь лишают Эмму дыхания. — А сейчас ляг на бок и спусти штаны. Спальные штаны Регины шелковые и легкие, и, когда Эмма, наконец, сдаётся и ложится так, как ей велели, скольжение их по телу причиняет мучительное удовольствие, и она задыхается от противоречивых чувств. Регина аккуратно приспускает штаны с бёдра и свистит при виде огромного сизого синяка. — Ничего себе! Как ещё ты бедро не сломала… — Между прочим, это ты меня швырнула через всю кухню, — сипло огрызается Эмма, которая в тот момент способна думать только о том, что Миллс видит ее в таком состоянии — с приспущенными штанами, под которыми виднеются белые трусики, задыхающуюся и подавленную. Потом Регина проводит пальцем по синяку, так легко и невесомо, что мало кто ощутил бы это прикосновение, но Эмма с ее обостренными чувствами ощущает, и низ ее живота наполняется желанием. — Тихо, дорогая, — мягко говорит Регина, слегка наклонившись, и ее тёплое дыхание касается щеки Эммы. — Лежи так, я позабочусь о тебе. — Господи, не говори таким голосом, — умоляюще произносит Эмма, чувствуя, как полыхают ее щеки, и зарывается лицом в подушку. — Твоё чертово тело… оно реагирует слишком сильно… — В самом деле? — Голос становится нейтральным, но Эмма слышит в нем игривые нотки. — Хорошо, не буду, только лежи и не двигайся, я принесу мазь. Легкое покачивание кровати говорит о том, что Регина встаёт и уходит, оставляя Эмму лежать лицом в подушке и думать только о том, как сильно тело ее величества сейчас хочет ощутить не только прикосновение к бедру. Между ее ног уже до неудобства влажно, колени дрожат, а соски мучительно напряглись, и картинки, которые Эмма видит в голове, не облегчают ее участь. Она видит два тела на кровати: одно — белое, гибкое и стройное, второе — смуглое, более округлое, и эти тела переплетены так тесно, что непонятно, как можно их разъединить. Она видит руки, без устали ласкающие друг друга, двигающиеся в унисон бёдра, и от этих картинок ей становится жарко, и страшно, и мучительно прекрасно, и она прерывисто стонет. — Что? — Спокойный голос Регины раздаётся в тишине. — Болит? Болит, но не там, где ты думаешь, хочется сказать Эмме, но она прикусывает язык и поднимает голову, чтобы взглянуть на приближающуюся себя. Регина скинула водолазку и осталась в джинсах и обтягивающей майке, обнажающей сильные руки, и Эмма, не подумав, выпаливает: — Ты решила оставить глупые попытки одеть меня как приличную женщину и вернулась к майкам? Регина усмехается и садится на кровать. В ее руках небольшая аптечка. — Скажем так, я не вижу смысла скрывать некоторые твои достоинства, — произносит она, и Эмма опять теряет дыхание. Регина же, открыв ящичек, спокойно достаёт оттуда тюбик с мазью и демонстрирует его Эмме, а потом наклоняется над ее бедром. — Лед прикладывать уже поздно, — говорит она, хмурясь. — Это нужно было сделать сразу. Почему ты не приложила? Эмма пожимает плечами. — Я и раньше получала синяки, что тут такого? Одним больше, одним меньше… Регина прикусывает нижнюю губу. — Да, я заметила, — она вертит в руках тюбик с мазью. — У тебя много… шрамов. Значит, ты меня изучала, вертится на языке у Свон, но она прикусывает его и не отпускает очередную колкость. Вот что значит быть Региной — самоконтроль железной леди в действии: сдерживайся и будь ледяной, хотя внутри и бушует адское пламя. — Тот шрам на ноге, откуда он? — Регина кивает на свою ногу, обтянутую синей тканью джинсов. Эмма раздраженно вздыхает. — Однажды я жила в приемной семье, — говорит она приглушённым голосом, не сводя взгляда с лица Регины, которая медленно выдавливает мазь на палец, а затем начинает осторожно размазывать ее по синяку. — Мои… ну, эти люди, что меня взяли, они не были такими уж плохими, но они заставляли нас воровать. — Не были такими уж плохими? — В голосе Регины звучит металл. Эмма дёргает плечом. — Я не буду тебя разжалобливать историями о моем несчастном детстве. Поверь, они были неплохими, по сравнению с теми, кто действительно творил херню, Регина. Бывшая королева поджимает губы и продолжает легонько распределять мазь по бедру Эммы. Пальцы оказываются невероятно чуткими, и Эмма спрашивает себя, это у Регины от неё самой или тело Спасительницы так воздействует на тело Злой Королевы? — Так вот однажды я убегала от тех, кто нас застукал, я и мой типа брат… нам было лет по восемь… Упала в темноте и напоролась на торчащий из земли сук. Дырка была глубокая, даже кровь поначалу не шла. Регина бросает на неё быстрый взгляд и тут же его отводит. Она уже видела этот шрам, по виду напоминающий глубокую и широкую впадину на коже диаметром полтора дюйма. — Меня поймали тогда и отправили обратно в приют. А там врач не предложил зашить рану, просто забинтовал и все. Вот и остался такой шрам… Я всем говорила, что он от пули, прокатывало. — Кому всем? — Регина не успевает сдержаться, слова сами слетают с ее языка, и Эмма не удерживается от улыбки. Похоже, ее несдержанность иногда может быть полезна. — Ну, всем, кто видел его… — Неловко поясняет она. Она не говорит Регине, что это были в основном девчонки, потому что парней мало интересовали шрамы, они смотрели только на грудь и то, что было чуть-чуть повыше шрама. — Понятно, — Регина продолжает водить пальцем по коже, не замечая, каким странным становится взгляд Эммы. Она ощущает желание шерифа так остро, что с трудом может контролировать его, и это желание идёт вразрез с ее собственным — она же гладит своё тело, а значит, не может испытывать ничего подобного. — Там мази уже не осталось, — глухим голосом напоминает Эмма и почему-то накрывает руку Регины своей. Соприкосновение ладоней мгновенно отдаётся в паху, и бывшая королева переводит дыхание. — Что? — Шепчет Свон, поглаживая тонкие пальцы. — Я не знаю… — Регина поднимает глаза. — Сколько ещё смогу контроливать тебя… Эмма опять стремительно краснеет. Потом убирает руку Регины со своего бедра и поднимается, поспешно натягивая штаны. — Я жила так многие годы, научишься. — Долгие годы? — Челюсть Регины отвисает чуть ли не до пола, и Эмма зло улыбается в ответ. — Да, долгие годы. А ты не знала? — Что я должна была знать? — Хмурится Регина, перекидывая ногу на ногу. — Что у тебя трусы намокают каждый раз, когда ты меня видишь? Сказав это, она тут же кривится, закрывая лицо руками. — О боже, этот ужасный язык! Я в жизни не произносила ничего подобного! Вопреки этой болезненной ситуации, Эмма громко смеётся. Чувство облегчения, которое начало затапливать ее, когда Регина осталась, грозит перерасти в мощную волну, и она боится, что начнёт делать глупости, лишь бы ещё на секунду удержать Регину рядом с собой. — Да, сложно быть в теле другого человека и контролировать его эмоции. Боюсь, пока мы в таком положении, нам лучше не пить, а то мало ли что… Регина отнимает руки от лица и удивленно смотрит на неё. — Но мы уже пили вместе. И неоднократно. Эмма горько усмехается. — Но я никогда не оставалась, если ты предлагала посидеть где-то кроме кухни или заднего двора. Регина потрясённо смотрит на неё. А ведь и правда… Они всегда располагались так, чтобы между ними был стол, было ли это в кухне или на заднем дворе, а когда бывшая королева неловко предлагала посидеть в библиотеке или посмотреть фильм в гостевой, Эмма ссылалась на головную боль и уходила. — Так это из-за…? — Она хмурит брови. — Почему ты мне ничего не сказала? Эмма пожимает плечами. — А что я тебе должна была сказать? Эй, я Эмма Свон, я Спасительница, которую ты до сих пор считаешь повинной в разрушении всего, и я хочу тебя? Давай будем честными, это не нужно ни одной из нас. Это просто похоть, и ее можно держать в узде. Тут очередь Регины изумляться. Вероятно, нахождение в теле Миллс оказало на Эмму не только влияние в плане сдержанности, но и передало ей способность резать правду-матку, как бы горька она ни была. — Похоть? Эмма кивает. — Ну да, а что ещё? Ты меня привлекала ещё с той поры, как я приехала… И это при том, что и бесила ты меня неимоверно. Я, наверное, никого так в жизни не ненавидела, как тебя, Регина. Но при этом когда ты сидела на моем столе в той своей юбке, я только и думала, как бы мне стащить ее с тебя, а потом разорвать зубами эти проклятые колготки… Регину словно бьют в грудь. Она, задыхаясь, смотрит на Свон, а та отвечает ей зубастой улыбкой, сотканной из фальши и горечи. — Я говорю правду, — жестко припечатывает Свон. — Ничего, кроме похоти. — Ты поэтому вышла за Крюка? — Выдавливает из себя Регина. — Потому что чувствовала ко мне похоть? Взгляд Свон становится жёстким, и она сжимает зубы, чтобы не ответить грубостью. — Сама не знаю, почему за него вышла. Наверное, все вокруг твердили про истинную любовь и прочую фигню, а я… я не хотела быть той единственной, которая сидит и смотрит на милующиеся всюду пары. Я хотела тоже стать одной из этих пар… нормальное человеческое желание. Регина, глядя на неё, качает головой. — Господи… ты ещё большая дура, чем я думала… — А что? — Эмма вдруг ощетинивается. — Тебе что с того? Ну, вышла я за Крюка, а ты за Робина вышла, и что-то я большой любви там не увидела, зато он щупал тебя везде при любой возможности. Это неправда, и обе об этом знают, как и причину, по которой Эмма все это придумала. Регина решительно вскакивает с кровати и подходит к ней, глядя в непреклонное лицо. — Ах, ты не увидела? А то, что вы с Крюком постоянно сосались в кафе и чуть ли не трахались в туалете, когда однажды я вас застукала? Эмма помнит этот случай. Она весь вечер изнывала, глядя на Регину и Робина, которые сидели за дальним столиком и выглядели абсолютно счастливыми, и она все гадала, как ему удаётся вызвать на лице Регины такую безмятежную улыбку, и потому пила шоты один за другим, пока в голове не зашумело, и Руби, которая всегда замечала ее состояние, осторожно не напомнила, что ей завтра на работу. — Эмс, ты бы притормозила, — Волчица налила ей кофе и убрала подальше бутылку, которую Эмма весь вечер пыталась придвинуть к себе. — И, кстати, вон идёт твой муженёк, думаю, ему перепадёт сегодня… — Ято? — Эмма удивленно посмотрела на подругу. Руби заговорщицки улыбнулась. — Ты отчаянно хочешь секса, подруга, — подмигнула она. Эмма скривилась. Господи, волчий нюх Руби играл с ней злые шутки, и, хотя Эмма не была ханжой, но слышать, что вот-вот начнутся месячные или что она хочет секса, ей было омерзительно. — Фу, — она скривилась, и, рассмеявшись, Руби отошла к другому посетителю. Тут же зазвенела дверь, и Крюк вырос на пороге, ища взглядом Эмму. Регина и Робин обратили на него внимание, и если Локсли смотрел так, как он бы смотрел на любого посетителя кафе, то во взгляде Регины Эмма уловила отчетливую неприязнь. Но ей было все равно. Она хлопнула банкноту о стойку и подошла к Крюку. — Привет, лапушка, — он заулыбался, а Эмма, взяв его за отворот плаща, потянула туда, в закуток у туалетов, где без лишних предисловий запустила руку ему в ширинку. Там их и застукала Регина. Эмма до сих пор помнит ее взгляд — эту смесь презрения, брезгливости и отвращения, которым королева наградила их обоих. Крюк, ничуть не смущаясь тем, что рука жены до сих пор покоилась в его штанах, сально усмехнулся и сказал: — Добрый вечер, ваше величество. А Эмма, пряча пунцовое лицо у него на груди, думала только о том, что теперь Регина уж точно никогда не будет с ней разговаривать, потому что сцена вышла омерзительнейшая. Так и оказалось… После этого общение Эммы и Регины, до того просто натянутое, сошло на нет.  — Так это был спектакль? — Регина подступает ближе к Свон, и ноздри ее раздуваются. — Ты все это делала специально, чтобы позлить меня? Эмма смотрит исподлобья и молчит. — Господи, Свон! Она отворачивается и запускает руки в светлые волосы, ероша их — жест чисто Эммин, и Спасительница ощущает смутное желание подойти и сделать то же самое своими руками. Это тело Регины, говорит она себе. — Ты тоже чувствовала это! — Говорит она с ненавистью. — Не отрицай! Ты хотела меня не меньше. Регина резко оборачивается. — Ах вот как ты думаешь? Что я хотела тебя? И стала встречаться с Робином, чтобы компенсировать твою свадьбу с Крюком? Эмма округляет глаза. — Вот теперь я действительно так думаю, — говорит она, усмехаясь, и Регина рычит от злости. — Значит, ты вышла за Робина из-за меня? — Не строй иллюзий, мисс Свон! — Шипит Регина и, оттолкнув Эмму плечом, направляется к двери. — Стой! — Эмма ловит ее за руку и произносит совершенно немыслимую в ее устах вещь: — А ты не хочешь убрать за собой? — Что? Эмма оборачивается и указывает на смятое покрывало и валяющуюся на нем аптечку. Регина даже не закрыла тюбик с мазью, и крышечки, похоже, уже не найти. — Ты это принесла, ты и убери.