I need you tonight

Заклинание не срабатывает. Несколько минут Регина наблюдает за бесплодными попытками Эммы что-то сделать, но вскоре Спасительница сдаётся и, устало вздохнув, машет рукой. Регина упирается руками в бедра — это Эммин жест, но никак не ее — и только спустя пару секунд понимает, что тело Эммы продолжает ею управлять. — Ничего, — произносит Эмма, словно не замечая замешательства, написанного на лице Регины. — Ничего не выходит. — Может, дело в твоей неумелости? — Регина опускает руки и пытается скрестить их на груди — это как раз её любимая поза, но тут пальцы наталкиваются на грудь, и она на ощупь совсем другая, не такая, какой Регина привыкла ощущать свою собственную. Тело Эммы иное… во всех смыслах, и хотя ее грудь тоже приятная и упругая, но она меньше и тверже, чем грудь Регины. Отдернув пальцы от мешающих ей сосредоточиться теплых округлостей, Регина озлобленно суёт руки в карманы. Так гораздо безопаснее и не столь отвлекает от дела. — Ладно, нам пора, — говорит она, глядя на качающиеся вершины темно-зеленых елей, за которыми угадывается заходящее тусклое солнце. — Сейчас начнёт темнеть, да и холодно уже. — Тебе холодно? — удивленно спрашивает Эмма, хмурясь. — Мне — нет, а вот ты определённо превращаешься в ледышку, — отвечает Регина, глянув на свое тело со стороны. Красные руки и нос, напряжённая поза, переминание с ноги на ногу говорят за себя лучше любых слов. И к тому же — Регина это знает — ей почти всегда холодно. Исключения составляют лишь те моменты, когда она сидит у тёплого камина или лежит в собственной постели. — Давай, я не хочу схлопотать воспаление легких, — командует Регина. — Перенеси нас в особняк. На лице Эммы она видит легкое удивление. — Стой… но ведь… ты должна провести вечер с Крюком, ты не забыла? Если бы она могла об этом забыть. Но Регина слишком хорошо помнит, что ей предстоит снова лечь в постель с одноруким недоразумением и изображать любящую женушку. При мысли о том, что нужно будет лежать рядом с пиратом и терпеть его прикосновения, все её тело обдает леденящим холодом. Эмма, похоже, читает её мысли так же хорошо, как свои. — Это ненадолго, — извиняющимся тоном говорит она, и Регина гневно фыркает. — Если учесть, что мы с тобой теперь никудышные маги, то, похоже, надолго. По крайней мере, на то время, пока Сторибрук окончательно не превратится в Заколдованный Лес и все рухнет в тартарары. Эмма хмурится. — Знаешь, мне тоже не очень приятно, что ты будешь спать с моим мужем, — едко отвечает она, и Регину обдает волной гнева. — Да ты что? Эмма щурит карие глаза и делает шаг навстречу ей. Похоже, ей уже не так холодно, потому что она расправляет плечи и суёт руки в карманы пальто, не обращая внимания на то, что оно распахивается, открывая взгляду Регины надетую под ним блузку. — Ты ведь совершенно не настроена помогать мне, Регина, — говорит Эмма вкрадчиво. — Ты прямо светишься от предвкушения, когда думаешь о том, как будешь посылать Крюка, да? — А ты что, даёшь ему каждый раз, когда он попросит? — шипит Регина. — При этом утверждая, что хочешь меня? Эмма поджимает губы, и, если бы взгляд был способен убивать, Регина бы уже превратилась в столб огня и дыма. Но тело Спасительницы, в котором она находится, вновь реагирует определённым образом: Регина ощущает возбуждение, а не страх. Так вот о чем говорила Эмма, когда вспоминала их стычки в кабинете мэрии. — Он мой муж, — в словах Эммы звучит нотка неуверенности и даже тоски. Потом она молчит несколько секунд, глядя себе под ноги, и уже гораздо тверже прибавляет: — И пока что ты ничего не сделала, чтобы это изменить. Несколько секунд Регина молча смотрит на нее, хватая ртом воздух. Это первый раз, когда Эмма решилась озвучить то, что, вероятно, накопилось у нее на сердце, и сказала это вслух. Время, кажется, замирает, и даже ветер утих в вершинах деревьев, потому что Регина слышит лишь свое собственное затрудненное дыхание. Глаза Эммы (то есть глаза Регины, конечно) горят так, что в них почти невозможно смотреть, и Регина отводит взгляд, медленно выдыхая сквозь стиснутые зубы. — Что ты… — начинает она, но голос срывается. Откашлявшись, она пробует снова. — И что ты хочешь, чтобы я сделала? Эмма делает ещё один шаг вперёд. — Я хочу, — говорит она, и Регина, наконец, решается посмотреть на неё. — Я хочу, чтобы ты перестала врать себе и мне. Я хочу, чтобы ты увидела то, что вижу я каждый раз, когда смотрю на тебя. Регина сама не замечает, как стискивает руки в кулаки. Её тело — тело Эммы — похоже сейчас на туго натянутую струну, которая вибрирует даже от лёгкого ветерка, пробирающегося под куртку. — И что ты видишь? — тихо спрашивает она, облизывая губы. Взгляд Эммы опускается на её рот. — Я вижу тебя. Не себя, не свое тело. Я вижу тебя такой, какой мечтаю увидеть наяву. Такой, какой ты была всегда, когда мы общались, когда между нами не стояли Крюк, или Робин, или наш с тобой страх стать счастливыми. Регина молчит, глядя на решительное лицо напротив себя. И вдруг на какой-то миг ей действительно удаётся увидеть Эмму — не саму себя версии «Эмма 2.0», а Эмму, Спасительницу, шерифа Сторибрука, с её дерзким красивым лицом, наглой усмешкой на губах, расправленными сильными плечами и вздернутым упрямым подбородком. Эмму, которая приехала в её город, разрушила её Проклятие, забрала её сына, перевернула все с ног на голову и заставила себя полюбить. Эмму Свон, бывшую уголовницу с тяжёлым прошлым и детскими травмами, с безотчетной любовью к вредной еде и очаровательной неуклюжестью, Эмму Свон, единственную и неповторимую. — Эмма… — шепчет Регина, хмурясь, и моргает, потому что вокруг ничего не изменилось: лес, шоссе, черта города, указатель с надписью «Сторибрук». Изменилась она. И Эмма, которая смотрит на нее тем взглядом, от которого подкашиваются коленки даже у Злых Королев. А потом Эмма делает ещё один шаг, хватает Регину за отвороты куртки и целует. Её губы холодные и отдают спелой клубникой — вероятно, Эмма намазала их блеском, которым столько лет пользовалась, пока была сама собой. Первые несколько секунд Регина просто стоит, привыкая к ощущению губ Эммы на своих губах, но вскоре рука Свон обвивает её за талию, притягивая ближе, а вторая рука ложится на щеку Регины, обхватывает подбородок, а губы приоткрываются, и они уже не холодные — Регине кажется, что у нее во рту огонь. Горячий язык гладит нижнюю губу Регины, руки Эммы смелеют все больше, по телу разливается приятная истома, и Регина, забывшись, обвивает руками её шею, и тут она осознает еще один странный факт. Она — это снова она. Несмотря на жгучее, пронзающее тело желание, Регина прекрасно чувствует, что вернулась в саму себя. Это губы Эммы касаются её губ, её кудри пахнут кокосом, а твёрдое тело прижимается к телу Регины. Бывшая королева рывком отдергивает голову и видит, как приоткрываются затуманенные серые глаза Эммы. Спасительница все ещё неосознанно тянется к губам Регины, но та не даёт ей поцеловать себя. — Эмма, мы… вернулись! Мы опять вернулись в свои тела, — говорит Регина, и Эмма непонимающе встряхивает головой. Глаза её проясняются, она все ещё сжимает одной рукой талию Регины, а второй касается её щеки так нежно и благоговейно, будто она сделана из хрусталя. Но как только их тела отделяются друг от друга, и Эмма смотрит вниз, на себя, как внезапно все возвращается на круги своя. Миг — и Регина уже вновь в теле Эммы, а Эмма стоит напротив неё в теле Регины. — Что за?.. — произносит Эмма, поднося руку к губам. Регина заливается краской, глядя, как Спасительница безотчетно проводит пальцами по распухшим от недавнего поцелуя губам. Сама она ощущает вкус собственной помады на губах Эммы — да, она вновь в теле заклятого врага, и это тело вновь находится на грани возбуждения и шока. Однако теперь Регина не ощущает разницы между собственным желанием и Эмминым. Что в своём теле, что в теле Эммы она сгорает от страсти и хочет продолжения. Но она уже не понимает, кого именно хочет — саму себя в теле Эммы, или Эмму в её собственном теле, или… Регина решает, что с неё достаточно. Она не даёт Эмме сказать даже слова, а просто испаряется в клубах магического дыма. Её замешательство настолько сильное, что на этот раз магия срабатывает как надо. — Эй! — Эмма остаётся стоять у черты Сторибрука в абсолютном одиночестве. Её все ещё колотит от недавно испытанного удовольствия, и забыть поцелуй Регины оказывается сложно даже после ее унизительного бегства. Эмма хмурится и потирает лоб. Шестерёнки в её голове щелкают, складываясь в нужную комбинацию, чтобы связать воедино все разрозненные события сегодняшнего дня. Так, так, так… словно тикают внутренние часы. Так вот оно что. Вот что вернуло их в тела друг друга. Немыслимо, но факт. Все складывается, как правильно собранный пазл. Не увязывается в эту схему только поведение Регины. Хотя… сбегать от проблем в никуда — это очень даже в духе бывшей королевы. Она часто так делала в прошлом. Вот только куда она отправилась на этот раз? Эмма вдруг вспоминает, что в особняке их ждёт Генри и тут же пытается переместиться на Миффлин-стрит, но у нее ничего не выходит. Магия есть — Эмма ее ощущает — но заклинание не срабатывает. Обозлившись, Эмма пытается сделать хоть что-то, но она одна, и некому подсказать ей формулу, и потому Свон добивается лишь того, что указатель с надписью «Добро пожаловать в Сторибрук» с угрожающим грохотом падает на землю, вздымая горы пыли. Виновато оглянувшись по сторонам, Эмма плотно запахивает на себе пальто и бредет в сторону города. **** В особняке Регины нет. Это вполне ожидаемо, но Эмму все равно пронзает жуткое чувство разочарования. Ей почему-то кажется, что, будучи вдали от Регины, она лишается какой-то очень важной части себя. Это весьма беспокоящее ощущение, которого раньше не было. Да, Эмма никогда не врала самой себе (по крайней мере так, как это делала Регина) по поводу своих чувств к бывшей королеве, но со временем она научилась довольствоваться тем, что ей предлагали. На её долю достались короткие встречи по утрам, когда Эмма приезжала за Генри (если Генри оставался у приемной матери), мимолетный обмен взглядами во время совещаний в мэрии (и Эмма ненавидела себя за те мысли, которые приходили ей в голову во время этих совещаний) и, конечно, вечера, когда Регина приглашала ее в особняк, чтобы поужинать. Порой Эмме казалось, что их общение могло бы привести к чему-то большему, что во взгляде Регины помимо ее обычного насмешливого выражения мелькает что-то вроде нежности, однако… Эмма никогда бы не призналась в этом королеве, но она мечтала о том, чтобы Регина хоть раз посмотрела на неё так, как она смотрела только на Генри, и, несмотря на то, что в глубине души Свон и понимала, что это невозможно, и все же… все же мысли о том, как все могло бы быть, посещали Эмму регулярно. Она мечтала о том, что они с Региной живут вместе, что им не нужно писать друг другу все эти сообщения на почту с сухими формулировками «мисс Свон, на следующей неделе я смогу забрать Генри в четверг и пятницу» или «Регина, я хочу побыть с Генри в выходные, а ты можешь оставить его ночевать по будням» и тому подобные сообщения, которыми обмениваются бывшие супруги, делящие опеку над ребенком. А ведь они, черт возьми, не были бывшими супругами! У бывших, хотя и расставшихся, по крайней мере остаются воспоминания о том, как они были счастливы. Бывшие могут продолжать любить друг друга, помня все хорошее, что между ними было. А Эмма ощущала себя так, словно какой-то очередной злой колдун взял и стер те прекрасные годы, которые они с Региной провели в браке, а ей оставил лишь последствия в виде совместной опеки над Генри. И Эмма мечтала о том, чего никогда не было — например, о том, как они сидят вечерами на кухне в особняке, и Регина готовит ужин (беззлобно ругая Эмму за неправильно нарезанные ломтики огурцов или плохо помешанный салат), и как Генри кричит сверху, что сейчас спустится, когда они зовут его ужинать, а потом проходит пять минут и десять, а его все нет, и тогда Эмма, улучив момент, прижимает Регину спиной к дверце холодильника и срывает горячий поцелуй, а Регина, которая едва сдерживает ответную страсть, отталкивает её и шепчет, что Генри сейчас придет, хотя очевидно, что без хорошего пинка он никогда этого не сделает, и Эмма, наклонившись, целует Регину ещё раз, а потом идёт наверх, чтобы притащить оборзевшего пацана. И они ужинают втроём, смеясь и шутя над событиями дня, а потом Генри загружает посудомойку, а Эмма предвкушает, как всё будет, когда свет в доме погасят и они разойдутся по своим комнатам. Она мечтает, как прокрадется по коридору к спальне Миллс, как откроет дверь и встретит взгляд ожидающей её женщины, а потом запрет дверь, и они будут сдерживать стоны, чтобы Генри ничего не услышал. Все эти картины настолько реальны и прекрасны, что Эмме почти казалось, будто они могли бы стать их будущим, но все изменилось после того, как в особняке воцарился Настоящий Мужик Робин, который наверняка хлопал Генри по плечу и учил стрелять из лука, а ещё притаскивал с собой своего малыша, и тогда уж картинка вечернего ужина совсем не вписывалась в то, о чем мечтала Эмма. О ночах, которые Регина провела в объятиях Робин Гуда, она и вовсе старалась не думать. Это оказалось настолько болезненно, что разум Эммы услужливо предложил ей вариант делать перед самой собой вид, будто Регина не занималась сексом с разбойником, а просто жила с ним в одном доме и по вечерам играла в нарды, а потом отправлялась спать в свою собственную постель, в которой кроме неё никто не лежал. Конечно, это был самообман, но зато Эмме было легче. На людях Регина и Робин вели себя вполне спокойно, и никакой бешеной химии между ними замечено не было, и уж точно Гуд не вёл себя так, как Крюк, чьё неумение держать руки при себе порой раздражало Эмму. Но даже ладонь Робина, по-хозяйски лежащая на спине Регины, когда они выходили из кафе, его самодовольное лицо, его мужская уверенность в себе (он ведь и не подозревал, что ему досталась лучшая женщина на свете, и относился к этому, как к чему-то само собой разумеющемуся), его широкие плечи и неухоженная растительность на лице раздражали Эмму. Те короткие моменты, когда она видела Регину рядом с ним, превращались в пытку, и Эмма изо всех сил старалась заглушить тоску, прижимаясь к теплому боку Крюка, а потом ночами исступленно ласкала его, стараясь убедить себя, что он — её идеал. В конце концов, Джонс был её Истинной Любовью, её хэппи-эндом, её счастливой историей, и, даже несмотря на то, что Эмма порой не ощущала к нему ничего, кроме вялой симпатии, подогреваемой неутолимым желанием (которое, конечно, было направлено не на него), она все равно умудрилась выстроить в своей душе розовый воздушный замок и посадить в нем Крюка на трон. Регина была недоступной мечтой, слишком прекрасной, чтобы сбыться, а Крюк… он был рядом и любил Эмму, а ведь большинству людей не дано и этого. Но сейчас, после всего, что произошло за несколько предыдущих дней, стоя в особняке Регины, Эмма понимает, как ей плохо. Ей плохо без ощущения рядом язвительной уверенности бывшей королевы, которая всегда знает, что делать. Ей плохо без карих глаз, смотрящих на нее то с сарказмом, то с гневом, то с насмешкой, но неизменно твердо и неотрывно. Ей плохо без их стычек, без злости, которую Регина умеет вызывать к себе, без удовольствия, которое Эмма испытывает, глядя на бывшую королеву, без их общей магии, без воспоминаний, которые они делят на двоих. Снимая пальто и вешая его в шкаф, Эмма оглядывается по сторонам, отмечая, насколько удивительно то, что здесь она ощущает себя как дома. Этот белый особняк стал частью её жизни, так же, как и его хозяйка. В квартире Мэри-Маргарет было неплохо, но там Эмма не чувствовала себя принадлежащей этому месту. В их с Джонсом квартире ей не хотелось делать ровно ничего, кроме повседневных вещей вроде минимальной уборки. Она не понимала тех женщин, которые, выйдя замуж, принимались, подобно её матери, обустраивать «гнездышко», тоннами закупая шторки, салфеточки, красивые тарелки и безделушки для каминной полки. Ей самой по большому счету было все равно, в какой обстановке жить, она так привыкла к съёмным квартирам и номерам мотелей, что никогда даже не представляла, каким было бы её собственное жилье. И когда они с Крюком съехались, то Эмма смогла лишь поддаться на уговоры матери и Руби, которые в два голоса твердили об уюте и советовали ей, в какой цвет покрасить стены и из какой ткани должно быть сшито постельное белье. Крюку же и вовсе было плевать, где жить, он привык к аскетизму капитанской каюты, и для него любое жилье в Сторибруке казалось хоромами, будь то номер в мотеле Бабули или особняк мадам мэра. Но особняк и впрямь был хоромами, и втайне Эмма мечтала о том, чтобы жить в нем, но дело было не в самом особняке, а в его обитателях. Жить рядом с Региной и Генри, спать в роскошной спальне на гигантской кровати вместе с бывшей королевой, лежать вместе с ней в джакузи, готовить на кухне, а вечерами сидеть на заднем дворе и пить фирменный Регинин сидр, глядя на закат. Это ли не предел мечтаний? И сейчас, стоя в холле дома, в который она попала благодаря причудам заколдованного города, Эмма понимает, что хочет остаться тут навсегда. Хочет добиться любви Регины и услышать, как она говорит ей, что хочет быть рядом. Хочет сделать бывшую королеву счастливее, чем она была с Робином, или с тем своим первым возлюбленным, Дэниелом, который погиб из-за Белоснежки, или с Элом, или с кем бы то ни было на этом свете. Почему она решила, что это невозможно? Почему отказалась от своего счастья и вышла замуж за Крюка? Как так получилось, если оно, это счастье, всегда было прямо перед её носом? — Ма? — голос Генри вырывает Свон из раздумий. Он спускается по лестнице, держа в руке сэндвич, а за ним следует его девушка, Лидия (так, кажется, ее зовут?). Она явно напугана, потому что её худенькое личико очень бледно, а рука цепляется за перила так, словно это спасательный круг. Ты в теле Регины, напоминает себе Эмма, вот и разгадка тайны страха. Сейчас девчушка смотрит не на шерифа Свон, а на самую могущественную ведьму Зачарованного Леса, когда-то известную под именем Злой Королевы. — Да, это я, — отзывается Эмма, и поскольку Генри идёт впереди, то он быстро прикладывает палец к губам, безмолвно напоминая ей, что Лидия не должна ни о чем догадаться. — А где… Эмма? — слегка запнувшись на имени, спрашивает Генри. — Я не знаю, — Эмма делает пару шагов вперёд. Лидия прячется за спину Генри и стоит на последней ступеньке, явно желая провалиться сквозь землю. — Я пригласил в гости Лидию, — Генри берет девушку за руку, пытаясь вытащить ее из-за спины. — Это же ничего? Он явно дразнится, потому что знает, что Эмма-то как раз не имеет ничего против, и если бы они не поменялись телами, то наглый парень никогда бы не привел девушку без разрешения в дом матери, и Эмма прищуривает глаза. — Ничего, но уже поздно, — стараясь говорить надменно, произносит она. — Твои родители, наверное, волнуются, Лидия? — Я уже ухожу, — пищит девчонка и выглядывает из-за спины Генри. — Там темно, давай я вызову такси, — отрезает Эмма, потому что именно так и поступила бы Регина. Это добрый шериф предложил бы подвезти девушку хоть до самого конца Сторибрука, невзирая на поздний час (хотя ещё только девять). Но Регина бы не стала. И Свон берет трубку стационарного телефона, стоящего на столике в прихожей. — Да не стоит, — опять пищит девочка, но Эмма отмахивается от неё и звонит одному из гномов, которого знает как хорошего шофёра. Сдав ему с рук на руки Лидию, Эмма возвращается в дом, а следом за ней идёт Генри, все ещё машущий красным огням отъехавшего такси. — Ты же знаешь, что твоя мать бы этого не одобрила, — говорит ему Эмма, запирая дверь. Генри смеётся. — Но теперь ты — она, так что… — Эй, если ты надумал воспользоваться ситуацией, пока мы с Региной в полной жопе, то я надеру тебе уши, — огрызается Эмма, вмиг забыв о напущенном на себя королевском достоинстве. Генри смеётся вновь. — Значит, у вас ничего не вышло, — констатирует он и идёт на кухню. Эмма следует за ним. — Вы так и не смогли вернуться в свои тела, да? Эмма со вздохом опускается на стул и устало качает головой. — Не смогли, пацан, — отвечает она. — Ну, точнее… Взгляд Генри наполняется неподдельным интересом. Он достаёт из холодильника сок и ставит его на стойку. — Что «точнее»? Эмма вдруг заливается краской. Её болтливый язык вновь сыграл с ней дурную шутку, заставив сказать лишнее. Ну как можно сейчас поведать Генри правду? И в каком виде эту правду ему преподнести? Вот, сыночек, мы с твоей мамой смогли вернуться в свои тела, но в этот момент оказались в ситуации, о которой ни один ребёнок не желает знать, думая о своих родителях. Черт… — Был момент, когда мне показалось, что заклинание сработало, но потом мы вновь вернулись в тот же самый вид, — выкручивается Эмма. Генри ставит сок обратно в холодильник и придвигает к ней стакан. — Я бы предпочла виски, — Эмма касается стакана кончиком пальца и нервно потирает лоб. Генри разводит руками. — Извини, но это к маме. Я в её запасы спиртного не лезу, она с меня шкуру спустит. — Не она одна, — бурчит Эмма, отпивая глоток сока. — Кстати, а она-то где? — Генри наполняет второй стакан. — Вернулась к Крюку? Он выглядел недовольным, когда она отказалась с ним ехать. Эмма пожимает плечами. Ей и самой хочется знать, где Регина, но думать о том, что она сейчас в её, Эммы, квартире, наедине с Джонсом и он может… нет, это слишком. Регина, конечно, не станет с ним спать, но от этого не менее противно. Она должна быть дома, с ней и Генри, а не там, в чужой для неё квартире, с парнем, которого она презирает до глубины души. Забавно, думает Эмма, за два дня я из вполне счастливой женщины, находящейся в стабильном браке, превратилась в сексуально одержимого подростка, ревнующего Регину к собственному мужу. Чудеса, да и только. — Мы слегка поругались, пацан, так что твоя мама сделала то, что умеет лучше всего. Эмма изображает руками фирменный жест Регины. Генри понимающе кивает. — Ей нужно время, чтобы привыкнуть, — по-взрослому серьёзно говорит он. — Представь, каково ей оказаться в теле бывшего врага? Да ещё и жить его жизнью. — А мне, по-твоему, легко? — взрывается Эмма. — Я тоже как бы не на своём месте, если ты не заметил. — Да, но тебе не приходится терпеть чужого мужа и жить с ним в одной квартире, — хмыкает Генри. — Спорю, что с Робином ты бы не ужилась. Эмма с интересом смотрит на сына. — А что, он был так плох? — Нет, не то чтобы, — Генри встаёт. — В каком-то смысле он был даже забавным. Но мама часто раздражалась, когда он нарушал её порядки. Ты же знаешь, сколько правил в этом доме. — Знаю и всегда нарушаю их, — смеётся Эмма, вспоминая, как она клала ноги на диван Регины или ставила тарелку не туда, где ей положено было стоять. Однако Регина никогда не говорила ничего, что бы могло выдать её раздражение или желание убить Свон за отсутствие хороших манер. Это Генри с его детской непосредственностью и годами закалки, терпеливо учил Эмму правилам, принятым в стерильном особняке Миллс. Эмма, мама не любит, когда горячая чашка стоит на полированном столе. Эмма, не клади куртку на столик в прихожей, повесь в шкаф. Эмма, не хлопай дверями. И все в таком духе. Но Эмма, хотя изо всех сил и пыталась соответствовать этим правилам, каждый раз умудрялась где-нибудь накосячить. — Но тебе мама никогда не делает замечаний, — подмигивает Генри лукаво. — И не потому, что её не раздражает беспорядок. Эмма выпрямляется на стуле. Сын стоит в дверях, и на его лице играет веселая ухмылка. — А почему же? — недоуменно спрашивает Эмма. — Мне кажется, когда ты здесь, она вообще больше ничего не замечает, — отвечает Генри, и, ещё раз ухмыльнувшись, исчезает, оставив Эмму переваривать услышанное. Но замешательство Эммы длится недолго. В конце концов, она уже начинает немного привыкать к мысли, что Регина тоже может чувствовать к ней нечто большее, чем просто дружеские (насколько вообще Злая Королева способна на это) чувства. Эмма вспоминает эпизод в кабинете мэрии. Шок, охвативший её после мгновенного перемещения, когда магия, оставшаяся в её теле, сработала не как надо, а перенесла их с Региной в её бывший кабинет, не может заглушить истому, которая охватывает все тело Эммы при мысли о дрожащем теле Регины в её руках, о сладком запахе духов, о том, какой мокрой была Регина и какие стоны она издавала. И от этого становится ещё неудобнее, ведь теперь Эмма опять в теле бывшей королевы, а ей страстно хочется только одного — вернуться в саму себя, схватить Регину в охапку, наложить на особняк заклинание невидимости или непроницаемости, затащить королеву в постель и любить её так долго и так страстно, чтобы она забыла обо всем, кроме губ и рук Эммы. Но она хочет при этом быть собой. Она хочет видеть эти порочно-красивые губы искусанными от наслаждения. Она хочет, чтобы утром у неё болела спина от царапин, а между ног все саднило от того, как долго и много она занималась любовью, но это не все, чего желает Эмма. Ещё она хочет остаться с Региной наедине. Она хочет, чтобы Регина принадлежала только ей, чтобы хотела только её, чтобы смотрела только на неё. Она хочет узнать королеву так, как её не знает никто, и это воистину невыносимое желание, так что Эмма заставляет себя отвлечься. Ей просто нужно найти Регину и узнать, что она сейчас делает. И, недолго думая, Свон достаёт из кармана телефон и звонит на свой собственный номер. Она даже не удивлена, когда ей никто не отвечает, и поэтому перезванивает раз, и другой, и третий, пока трубку неожиданно не поднимают, но это не Регина. В динамике Эмма слышит голос своего собственного мужа. — Ваше Величество, — издевательским тоном говорит Крюк. — Вам нужна Эмма? Первые несколько секунд Эмма молчит, потому что ей нужно осмыслить сразу две вещи: что Крюк посмел тронуть её телефон и что он говорит сейчас не о ней, а о той, которую считает Эммой. Она откашливается. — Гхм… да… я… я бы хотела поговорить с Эммой. Она дома? Крюк хмыкает. — Да, а где же ей ещё быть? Она душ принимает. Мысли Эммы закономерно сползают в область того, что в нескольких кварталах от нее Регина сейчас моет её собственное тело, касается его, смотрит и… Эмма встряхивает головой и снова прочищает горло. — Я хотела… мне нужно с ней поговорить, — твердо говорит она. — А нельзя это сделать завтра? — протяжным голосом спрашивает Крюк, и Эмма сразу вскипает. А не пойти ли тебе к черту, хочется ответить ей, и это вполне в духе Регины, но Свон удерживается от оскорбительного выпада. — Я звоню не просто так. Это касается нашей нынешней ситуации, — ледяным тоном объясняет она, внутренне гордясь тем, как ей удается скопировать фирменный голос Регины. — И тебя тоже, пират, если ты забыл. — Мы же вроде все выяснили, — Крюк зевает, произнося это, и очевидно, что ему плевать и на город, и вообще на всю эту историю с возвращением в Зачарованный Лес. Скорее всего он уже выпил полфляжки своего рома и теперь хочет встретить Регину так, как обычно встречает Эмму: лёжа на кровати в одних штанах и призывно улыбаясь. Эмму внутренне передергивает, когда она представляет реакцию Регины на подобные «ухаживания». Она решает, что королеву надо спасать. — Послушай, — говорит Свон спокойно и твердо. — Мне нужно поговорить с Эммой. Прямо сейчас, и это не терпит отлагательств. — Я же сказал, вашество, она в душе, — с лёгким раздражением отвечает Крюк, и тут Эмма слышит какой-то шум на заднем фоне. — …кто это? Шум в трубке становится приглушенным, будто Крюк прикрыл динамик рукой. Несмотря на то, что Эмма научила его пользоваться смартфоном, некоторые функции типа выключения микрофона Крюк так и не освоил. — …ничего такого… — доносится до неё голос мужа. На заднем фоне слышен женский голос, который Эмма не сразу узнает. В конце концов, она все еще не привыкла слышать себя со стороны. — …Это Эм… это Регина? — …послушай, сейчас поздно, может?.. — Дай мне трубку. — Но, лапушка моя… — Дай мне чёртову трубку! Эмма слышит громкое шуршание, словно трубку передали другому человеку, потом чьи-то решительные шаги, а потом резкий вздох прямо в ухо и, наконец, знакомый голос: — Это ты, Эмма? Имя Эммы Регина произносит шёпотом, будто она отошла в соседнюю комнату, но все равно не может говорить громко. Однако радость от того, что Регина все же ответила, так велика, что Эмма не удерживается от широкой улыбки. — Да, это я. Я позвонила, а он схватил телефон, и я… — Что тебе нужно? — в голосе Регины она слышит знакомые нотки усталости. Это те же нотки, которые стали для Эммы привычными, когда бывшая королева сбросила с себя маску отчужденности и стала проводить с ней вечера в своем особняке. Тогда-то перед Эммой открылась совсем иная Регина: не ослепительная в своей красоте и могуществе мадам мэр, не роковая, затянутая в кожу Злая Королева, не саркастичная и высокомерная ведьма, сражающаяся с другими ведьмами и колдунами, а обычная женщина, которая может устать за день, сесть на диван в своей роскошной библиотеке, сбросить с натруженных ног туфли на высоком каблуке и устало заправить прядь волос за ухо. Эмма не знает, какая Регина привлекает её больше всего — точнее, правдой является то, что её одинаково привлекают любые ипостаси бывшей королевы. — Я искала тебя, — произносит Эмма и хочет что-то добавить, но Регина ее перебивает: — Ты меня нашла, и я в порядке. Что-то ещё? — Нет, но… — Слушай, я устала. Я хочу спать, и если ты позвонила, чтобы… — Я хочу тебя увидеть, — тихо и твердо говорит Эмма, и Регина осекается. В трубке повисает тишина. — Эм… то есть… послушай, Регина… — говорит Регина, и Эмма понимает, что бывшая королева уже не одна. Вероятно, Крюк зашёл в комнату. — Регина, мы все обсудили сегодня, давай просто… — Я хочу тебя увидеть, — упорно и так же твердо, неумолимо и страстно, как и в первый раз, повторяет Эмма. — Я хочу, чтобы ты была здесь. Я не хочу быть тут без тебя. Я вообще не хочу больше быть… Она до крови закусывает губу, чтобы заставить себя замолчать. …без тебя… Невысказанные слова повисают в воздухе. Регина молчит, но Эмма слышит её дыхание. Потом связь резко обрывается, и теперь все, что окружает Свон, это дикая, почти могильная тишина.