Все наслаждения людские...

      Пробежки с Барнсом ежеутренне продолжались в том же виде: Баки убегал, Сэм неторопливо догонял, любуясь на задницу Баки — и задумываясь о том, на что его навела тогдашняя вечеринка: об отношениях, о привязанностях… о чувствах и ощущениях.       Барнс Сэму нравился. Он был красив — и когда спал, и когда дрался, и когда издевался, и когда стонал от удовольствия. Сэм не сказал бы, что как человек, но как образ, пусть даже немного ангельский, Уилсону он нравился. И только при воспоминании о минете в туалете в сердце что-то ёкало.       Сэма беспокоило то, что он чувствовал. Точнее, то, чего он не чувствовал. Признаваемое всеми, то, что всеми в мире расценивалось как положительное — поцелуи, пиво — не вызывало у Сэма никаких положительных эмоций. И он принялся экспериментировать, благо, вечеринки никто не отменял.       Всё чаще Сэм оставлял занятия на время вечеринки или на после неё, встречался после занятий с Клинтом и Старком и шёл оттягиваться. Точнее, исследовать, но кто об этом знал?       Ни пиво, ни поцелуи ему не нравились. Ни одной девушке возбудить его не удалось — ни пьяного, ни трезвого, хотя Сэм не считал себя импотентом, ведь раз в три-четыре недели он всё же хотел чего-то… такого. Целых пять минут, пока управлялся правой рукой.       В общем, Сэм Уилсон пустился во все тяжкие. У парня снизилась успеваемость, потому что после вечеринок Сэм совершенно не соображал, что писать, зато повысилось качество: Уилсон стал рисовать больше и чаще. Он рисовал везде и почти постоянно, в основном пары: люди, обнимающиеся, целующиеся, грустящие, делящиеся секретами, запавшие друг на друга, ссорящиеся, животные и насекомые, взаимодействующие в парах…       Сэм силился отыскать разгадку чего-то, чего он не мог понять.       Однако вечеринки были только вечером, притом после каждой Уилсон обязательно кормил Рэдвинга, в каком бы состоянии ни был, а днём делал ему новый корм. Утром он бегал — иногда скорее ползал, но упрямо не отказывался, представляя, как будет довольна задница Барнса, не выйди он на пробежку, — потом шёл на занятия, отсиживал положенные, записывал домашние задания на своём странном языке из смеси английских, немецких, испанских и эльфийских слов, а также символов из физики и химии, потом садился в наушниках в информатории: искал информацию по заданным темам, читал учебники, наслаждался тишиной. Прихватывал из библиотеки книги по психологии социальных отношений и понимал, что очень плохо знает людей. Потом шел перекусывать в кафе и лепить корм для Краснокрыла, попутно читая и слушая классику.       В один из таких рейдов к информаторию в коридоре его перехватил Барнс. Подошел — Сэм в очередной раз залюбовался на него: лёгкая, почти танцующая походка, жилетка поверх футболки скрывают только нужное, руки сунуты в карманы — само воплощение небрежности и изящества, — почти вплотную к Сэму.       — Привет, птичка!       Сэм только бровь поднял: такое начало определенно интриговало.       — Слушай… — Барнс в полшага оказался рядом, толкнул к стене, прижал. Улыбнулся со своим всегдашним смущенным и хищным взглядом одновременно, — я тут спор проиграл. Так что потерпи, ок? — и прежде, чем Уилсон успел что-то возразить, Баки его поцеловал. Неожиданно, сперва осторожно, потом всё настойчивей… Он вёл, и Сэм подчинялся ему, привычно исследуя языком чужой рот.       Чернокожий не закрывал глаз, вглядываясь в лицо Баки, красивое, отрешенное, наполненное чем-то светлым, пока Барнс целовал его — и понимал, что попал. Кажется, Сэму нравился Баки — не как друг, не как человек — как… любовник? Любимый? Нет, учитывая всё, что знал о себе Уилсон, он не мог так сказать. Как… образец красоты?       Когда ладони Баки уже беззастенчиво легли на его задницу, Сэм вздохнул: даже поцелуи Барнса ничего не изменяли, он ощущал всё то же: влажно, мягко — ну, более жёстко, чем с девушками, но… — и скука.       — Стоп, — Уилсон отстранился от поцелуя, убрал руки Баки со своей задницы — и тот растерянно заморгал, возвращаясь в реальность.       — Круто целуешься, — пробормотал он. Сэм бы рассмеялся, если бы мог: тому, кто чувствует от поцелуев скуку и просто изучает чужие реакции, говорят, что он круто целуется…       — Так что за спор и кому ты проиграл, пёсик? — уточнил он. В глазах Баки мелькнуло возмущение, он поджал губы:       — Бартону проспорил желание и обещал поцеловать первого встречного. Им оказался ты, котенок! — в светлых глазах мелькнула тень усмешки. Сэм пожал плечами.       — Ладно, его желание ты выполнил, так что я пошел дальше? — Сэм поправил лямку рюкзака, покосился на застывшего и чем-то озадаченного Баки и пошёл вперед, но не к информаторию, а к кафе. У него мелькнула мысль, что надо завязывать с гулянками: похоже, самое главное он уже узнал. Ни пол партнера, ни личность, ни чувства к нему ничего не изменят для Сэма. То, что в мире выставляют, как основу долговременных крепких отношений…       Хорошо хоть, он ещё не успел ни спиться, ни привыкнуть к алкоголю.       Да и пиво никогда не любил.       В кафе он принялся лепить корм для Краснокрыла, в кои-то веки не за книжкой, а наедине со своими мыслями. Не самыми весёлыми, надо сказать.       Свои чувства Сэм принял довольно спокойно: всё-таки и к геям, и к неграм он видел почти одинаковое отношение: издевательства, насмешки, избиения, унижения… А вот подозревать, что он и секс находятся в разных плоскостях мира, было… грустно. И если это так…       — Привет, Уилсон. Ты сегодня не с нами? — слева приземлился Тони, и Сэм пожал плечами.       — Надоели вечные вечеринки. Ты, Тони, умный, у тебя без последствий, а вот мои оценки падают.       — Ну, ты же не надеялся быть в колледже букой-отличником и ни разу не отстать и не согрешить? — вопросил Тони с любопытством. Сэм пожал плечами — и рассмеялся, глядя, как кривится лицо Бартона, как отплевывается тот от кроличьей шерсти, как выплёвывает стащенное мясо:       — Это что за хрень?       — Стрелок, ты перемудрил сам себя. Я делаю пищу для моего друга-сокола: мясо и кроличья шерсть либо нарезанные перья мелких птиц. Это способствует перевариванию пищи птицы, но твой желудок устроен по-другому.       — Пфеее… Мерзость, — Клинт отплевал все кусочки в мусорное ведро, покосился с неприязнью на готовые мясные шарики, лежащие в пакете. — В жизни больше эту гадость не трону.       — Ну, я бы тебе советовал вообще ничего у меня не таскать, — ухмыльнулся Сэм, не прекращая своё дело. — Вдруг я ещё что-нибудь испорчу?       — Слушай, тень, я тебя уже бояться начинаю! — фыркнул Бартон, косясь на него. Сэм собирался уже снова пожать плечами, но передумал и просто сложил все кусочки в пакет и завязал его. Взял себе и подошедшему Стиву чай с лимоном.       — Не надо меня бояться. Я добрый и хороший. Особенно, если не таскать у меня шоколадки.       В целом, началась вечеринка так же, как обычно, с той разве только разницей, что нынче Сэм от пива отказался и пил чай с лимоном, чувствуя, что силы ему понадобятся. Скоро он заметил, как Стив отсел от них, обсуждая что-то с Брюсом, к ним позже присоединился и Барнс. Сэм отвлекся от них, перечитывая конспект, а когда вечеринка уже понеслась по новому кругу, и пошло по кругу пиво, Уилсон поднял глаза — и обнаружил, что Стива и его друга и след простыл. Он поднялся.       — Эй, Сэмми, что за дела? Ты пропускаешь вечеринку? Ты обещал мне сегодня дойти до конца! — капризно протянула одна из девушек, которая уже собиралась приземлиться к нему на колени.       — Прости, бэби, — Сэм пожал плечами, похлопал по плечу Бартона и пошел прочь. — Удачи, ребята. Пойду грызть гранит науки.       — Наша тень хочет стать настоящей тенью от пережора гранитом, — фыркнул вслед Старк, впрочем, вполне дружелюбно. — Жаль.       Сэм только покачал головой, махнул товарищам и пошел домой — в комнатку, где уже сидел Стив.       — Привет. А где твоя тень? — улыбнулся Сэм, поневоле применяя на приятеля — любимого? — слово, которым называли его самого. Роджерс пожал плечами.       — Вышел, но скоро придет. Ты сегодня рано.       — А ты меня опять с собой не взял, — Сэм уселся на подоконнике, раскрыл пакет, свистнул птицу. Краснокрыл влетел тут же, похоже, только и ждал сигнала, и жадно цапнул мясо. — Я подумал, хватит мне гулянок, а то оценки хромают.       — Мягко говоря… — Стив улыбнулся, закашлялся, прыснул ингалятором. — Что ж, я рад, что ты вернулся. Домашнюю уже сделал?       — Да, почти всю. Можно спросить, о чём вы с Брюсом так таинственно шептались?       — Ну, он отговаривает нас от заработка, — неохотно сказал парень — и Сэм изумленно поднял бровь.       — Брюс? Вас? От заработка? Обычно он заработки предлагает, опросы всякие там…       — В том-то и дело. Брюс предлагает только опросы, в крайнем случае — безвредные социальные эксперименты, а от экспериментов на собственной шкурке с добавлением всяких веществ внутрь или на кожу всегда рекомендует воздержаться.       — А ты решил влезть в какие-то опыты и использовать на себе вредные вещества? — Уилсон озадаченно принялся разглядывать друга. — Не боишься за своё здоровье?       — Слушай, за него уже как-то поздно бояться, — Стив фыркнул невесело. — Ты мои диагнозы знаешь?       — Эмм… Астма… — почему-то ничего, кроме этого, Сэму не пришло в голову. Он оправдал себя тем, что он дружит с Роджерсом, а не с его медицинской картой, но явившаяся следом мысль о том, что Баки наверняка знает все диагнозы друга, несколько омрачила настроение.       С другой стороны, Сэм и Стив — не с детства друзья и даже не совсем друзья…       — У меня астма с осложнениями на сердце, хронический синусит и дохлый иммунитет, — сказал Стив невесело. — Думаешь, мне ещё какое-то вещество сделает хуже? Да хуже уже не может быть, по-моему.       — Может. У тебя может оказаться СПИД или рак, — откликнулся Сэм, скормивший уже все кусочки мяса Краснокрылу и теперь задумчиво листающий альбом одной рукой, а второй поглаживающий птицу. — Тебе просто кажется, что всё плохо. А что за эксперимент-то?       — Ну… Я пока не так уж много про него знаю, — пожал плечами Стив. — Хочешь тоже поучаствовать?       — Расскажи мне, как будешь знать больше, и я тоже скажу тебе больше, — усмехнулся Сэм.       — О’кей. Бак, ты всё?       — Ага. Привет, Охамелло, — вошедший Барнс до этого явно принимал душ: Сэм скользнул взглядом по крепкому телу и снятой футболке, по вьющимся от влаги волосам — и постарался запомнить Баки таким: ему захотелось нарисовать Джеймса таким. Но потом, конечно. Барнс кинул майку на стул, оперся о подоконник и тронул пальцами красноватые перья притихшего на коленях Сэма сокола. — Привет, птичка.       — Кррии, — отозвалась ласковой трелью пустельга, и Сэм присвистнул, на что сокол выдал ещё серию звуков.       — Похоже, он тебя уже совсем в свои записал. Не думал, что Краснокрыл ещё к кому-нибудь так быстро привяжется, а он тебя уже и встречает ласково, и не клюёт за поглаживание…       — Это потому, что твой птиц сытый, — небрежно отмахнулся Барнс. — Инстинкты животных примитивны — голод, размножение, угроза жизни… — Пустельга издала негодующий крик, и Джеймс ухмыльнулся, почесав пёрышки на макушке. — Ладно, не злись, краснокрылый, люди не так уж далеко от животных ушли.       — Баки, ты циник, — засмеялся Стив, а Сэм ещё добавил, что Краснокрыл очень умный. Куда умнее всяких дурных пёсиков.       Правда, пока они оба гладили птицу, пальцы парней несколько раз соприкасались. Сэм не отдергивал рук, никакого электрического разряда не испытывал, не вздрагивал, хотя, наверное, раз он был влюблен в Баки, то должен был? Нет, но эти прикосновения он сохранял в памяти, как что-то ценное. Позже он подумает над ними, пообещал себе Сэм, а пока, попрощавшись с пустельгой, все трое легли спать. Всё было привычно — тихое перешептывание и смешки парней снизу, тёплый плед на Сэме… Он опять задумался, уже засыпая: ведь холод он чувствует, тепло чужих прикосновений и твёрдость пальцев — тоже, так почему поцелуев и интимных прикосновений он не чувствует?       Впрочем, парень уснул куда раньше, чем успел додумать эту мысль.       Наутро он снова бегал, причём чувствовал себя куда бодрее, чем за последние недели — сказалось отсутствие вчерашней гулянки.       Баки утром даже поздоровался, да и бегал, снова дразня его — но Сэм больше не покупался на «Догони-ка, птичник!». Утро прошло, как обычно, а после обеда было назначено общее мероприятие по профилактике ВИЧ-инфекции и СПИДа среди подростков — просмотр фильма, короткая лекция, и в финале — вопросы, за правильные ответы на которые должны будут выдаваться значки, ручки и другие мелкие призы. Лекция была для всех, так что собрались в актовый зал все с первых трёх курсов. Сэм уселся на предпоследнем ряду ближе к краю и стал ждать, и был удивлен, когда рядом плюхнулся Баки.       — Смотрю, и тебя пригласили в кинотеатр, — он ухмыльнулся, и Сэм ответил улыбкой.       Когда незанятых мест не осталось, и начался фильм, Сэм почувствовал руку на своем колене с той стороны, где сидел Барнс.       Это была просто чужая тёплая рука, чужие тёплые пальцы, и сначала к Сэму пришло осознание: «Я ничего не чувствую», а потом — воспоминания о том, что он… нет, не забыл, но что спряталось в пласте других воспоминаний о годах унижений, травли, мучений.       Отец не хотел, чтобы Сэмми ходил в школу для чёрных, как многие в Гарлеме, как Сара и Гидеон, он считал, что тамошние черные учителя знают очень мало и относятся к детям плохо. Папа был священником, уважаемым человеком, к тому же тогда только-только признали, что цветные и белые могут учиться вместе, и школа в Манхэттене приняла Сэма вместе с ещё девятью негритятами на обучение.       Их было двое в первом классе — черный мальчик Сэм Уилсон и чёрная девочка Бетти Рипсом. Что стало с девочкой, Сэм не помнил, но наверняка тоже ничего хорошего. Наверное, она тоже на уроках твердила себе «Я ничего не чувствую! Я ничего не чувствую!», чтобы не вскочить и не заорать на весь класс от того, что её больно щипали под партой, или пинали, или кололи ножом, или втыкали булавки…       А может, и нет. Но они оба знали: выдашь хоть звук, пикнешь на уроке, нарушишь дисциплину — всё, учёбе конец, экспериментальное обучение закончится.       Не то, чтобы они так уж хотели учиться в школе белых, но…       Родители расстроятся.       Сильнейшая мотивация для ребёнка младшего школьного возраста.       Сэм поднял голову и посмотрел на Баки широко раскрытыми глазами. Он сам не ожидал, что лавина памяти обрушится от простого прикосновения, но Барнс понял его взгляд по-своему: насупился, отдёрнул руку, демонстративно показал пустые пальцы, знак мира.       Но Сэм уже опять его не видел. Только сейчас он осознавал, что натворил: каждый раз в детстве летя в грязь, отбиваясь от мальчишек, уворачиваясь от камней, сбегая от девочки, сказавшей, что хочет с ним дружить, и приведшей негритёнка в ловушку, доходя домой без куртки, опускаясь в овраг за выброшенной обидчиками шапкой — каждый раз, когда было больно и плохо, сперва он твердил, как молитву, это: «Я ничего не чувствую!», чтобы не так болело.       И уж потом шел мыться, молиться и кормить птиц.       Дотвердился.       Уилсон плавно поднялся, тихо подхватил рюкзак и выскользнул из зала, не глядя, как студент из тех, что остались стоять у дверей, занимает его место.       Ему нужно было успокоиться.