Все наслаждения людские...

      Через десять дней Сэм сидел на постели Стива, кусал локти и не находил себе места. Сейчас, прямо сейчас, сегодня Баки и Стив были участниками эксперимента.       Чернокожий погладил Краснокрыла и зажмурился, складывая руки домиком в привычной молитве.       — «Отче наш, сущий на небесах…» — он поднял взгляд к небесам — и слова застыли на губах. Молодой человек ткнулся лбом в сложенные лодочкой ладони.       — Господи… Я грешен, я его люблю. И всё равно: пусть с ним всё будет в порядке, — попросил он неизвестно кого. Бог не помогает грешникам, это Сэм и так знал. И всё же просил…       Краснокрыл расправил крылья, потеребил его волосы, чуть щипнув кожу на виске, и Сэм погладил его. В голову лезли только молитвы, и Сэм шептал привычные фразы, потому что это успокаивало.       — «…Хлеб наш насущный дай нам и на сей день, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим…»       Каждое слово звучало по новому: Уилсон молился впервые со дня смерти матери, по новому оценивал каждую фразу — и фразы ему не нравились, потому что вызывали ненужные вопросы. Вопросы, на которые отец сердился, говоря, что они вызваны неверием.       Когда молитва закончилась, молодой человек поднялся, погладил птицу по красноватым перьям и решил выбираться из комнаты: не будет толка в том, чтобы просто сидеть и за кого-то переживать, пусть даже он знал, что Стив и Баки сейчас лежат в помещениях, отведенных неведомым доктором Эрскином или теми, кто дал разрешение на опыты, специально на эксперименты — всё равно переживал.       Общество Старка и Клинта заставило увлечься, отставить беспокойство за друзей в сторону, расслабиться. Он отказался от пива, предпочтя вместо него апельсиновый сок, уступил своё место девушке, ухмыльнулся на какое-то пошлое замечание Тони и продолжил сидеть с ребятами. Работу сегодня он уже сделал, с лекциями тоже разобрался так, что нагонять ничего не надо было, и мог сидеть, расслабляться, пить сок и не заставлять себя больше экспериментировать на девушках.       Краснокрыла студенты встретили на «ура»: птицу тут же начали пытаться подкармливать сухариками, воблой, Клинт даже решил дать ему пива.       — Нет, Стрелок. Даже не думай! — Сэм, ухмыляясь, смотрел на друга. — Нельзя птицу пиво. Я не велел. Подружек своих пивом пои.       — Вредный ты, Уилсон, — вздохнул тот, но пиво больше не предлагал. Гладить Краснокрыла студенты тоже пробовали, но быстро перестали пробовать. Очередь из желающих закончилась на Старке, которого сокол несильно прихватил клювом за пальцы. Намёк все поняли и отстали.       Сэм протусовался с ними почти до полуночи, а уже когда все начали расходиться — кто пьяный, кто трезвый, кто в обнимку с подружкой — Тони так даже с тремя — кто с другом, Сэм пошел к себе. Страшно не хотелось возвращаться одному в холодную, тёмную, пустую комнату.       По пути Сэм попрощался с пустельгой, а придя, разделся, натянул на себя плед, под которым спал постоянно и уткнулся носом в тёплую мягкость, перебирая в голове домашнее задание.       Сейчас было время каникул, и некоторые студенты разъехались по домам, но многие решили учиться без каникул, и Сэм в том числе. Кажется, Стив и Баки собирались всё же отправиться на каникулы, так что Уилсону грозило десять дней одиночества в комнате — и куча времени на продолжение поисков в информатории и психологии социальных отношений.       Джеймс и Стив вернулись на следующий день — вымотанные, голодные, сонные, внешне не изменившиеся, поели и сразу завалились спать, как всегда, в обнимку под одеялом. Сэм посмотрел, как Стив обнимает Баки, будто оберегая — ничуть не изменившийся после опыта хлюпик-коротышка, по крайней мере, визуально не изменившийся, — и пошёл на занятия.       В этот раз занятия были особенно интересными — то ли потому, что все долги Сэм сдал и все термины выучил, то ли потому что он выспался, но сегодня Уилсон был особенно горд собой.       После занятий, посвистывая под наплывом хорошего настроения, Сэм зашел в кафе, купил перекусить, слепил мясные шарики для птица, а уже потом пошел в информаторий. Сперва занятия, потом — информация по его основным поискам. Сэм не забывал о приоритетах: любовь приходит и уходит…       Вообще-то, чем больше Уилсон читал статьи обо всем, связанном с сексом, чем больше слушал разговоры об этом других студентов, тем чаще мелькала у него насмешливая мысль: «На небе только и разговоров, что о… сексе». Он всё больше убеждался, что это — не то, что он может понять, не то, что можно исправить, просто посидев пару — тройку вечеров у психолога или пролистав несколько психологических книг по этой теме.       И не то, что ему нужно.       Вернулся из информатория он через три часа, чтобы собраться на работу — и на несколько секунд замер, глядя на пустую кровать Стива и отсутствие некоторых вещей. Похоже, парни уже свалили на каникулы, даже не попрощавшись. Нет, он знал, что так и будет, но всё равно было обидно.       Впрочем, это был неплохой шанс продолжить учиться и работать, ни на что не отвлекаясь эмоционально — вечеринки со Старком и Клинтом Сэм не считал отвлекающими, он вполне мог делать на них домашние задания, вполуха прислушиваясь к разговорам студентов о парах, девственности, сексе, опытности и прочем.       Десять дней без Барнса, то есть, пардон, без Стива проползли медленно, несмотря на занятость Уилсона занятиями, работой, один раз — подработкой… Ему действительно нравилось на факультете психологии, нравилось узнавать о реакциях людей, о мотивах и прочем… Он был рад, что попал сюда.       Начинался второй учебный год, когда его сосед вернулся, и Сэм с порога улыбнулся открыто, видя, как Стив раскладывает с обычной аккуратностью свою одежду.       — Привет. Рад тебя видеть! Я скучал!       — А по мне? — Баки удобно устроился на самой тумбочке в позе портного с непринуждённостью обитателя этой комнаты, и Сэм невольно улыбнулся, глядя на него.       — И по тебе, выскочка. Обниматься не будем?       — Больно надо! — Баки фыркнул и рассмеялся. Уилсон принялся переодеваться, собираясь на работу, поинтересовался:       — Ну, как вы? Очнулись после тех опытов?       — Ага, — Барнс отвел голову, нахмурился. — Стиви за десять дней ни разу не заболел, не чихнул, даже не задохнулся ни разу…       — Эй! Звучит так, будто ты этому не рад! — парень кинул в друга ингалятором. Барнс поймал его на лету и ехидно ухмыльнулся:       — Зато подрался три раза. Как всегда, за честь и справедливость!       — Он дерется, ты ехидничаешь — значит, оба в порядке, — Уилсон тепло улыбнулся, накинул на плечо сумку и вышел, бросив: «До вечера!».       Он на самом деле был рад возвращению друзей.       И да, он скучал.       После работы Сэм, уставший из-за большого количества листовок спешил в общежитие: думал, как поужинает, покормит Краснокрыла, увидит Баки…       Шарики для птица ему пришлось лепить опять в кафе, где привычно заседала вся весёлая компания, и молодой человек немного расстроился, увидев, что Стив и Баки привычно сидят там: Стив снова шептался с Брюсом, а вот Баки, судя по его поведению, приставаниям к девушкам и шуточкам, был пьян. Это… расстраивало.       Уилсон примостился на свободном месте на краю скамейки, поздоровался и принялся привычно нарезать птичьи перья на мелкие кусочки и смешивать их с мясом. Улыбнулся, увидев, как перекосило бедолагу Стрелка, так и не забывшего ему те отвратительные на его вкус шарики, отказался от предложения пристроить на колени девушку, вежливо улыбнулся на очередную пошлую шуточку Старка. Встал, пропуская Нат, спешившую на колени к Барнсу, и продолжил своё занятие, рассеянно прислушиваясь к разговорам студентов за столом.       Конечно, они разговаривали о сексе. Не «как, кого и где» — этот разговор вёлся без дам, а сейчас шёл обмен, как кому приятней, первый опыт и прочее.       Сэм беззвучно вздохнул, скатывая очередной мясной шарик, снова вспомнив: «На небе — только и разговоров, что о сексе…». Нет, серьезно: студенты, когда не занимались им, просто обжимались где-нибудь, а когда не обжимались, то говорили об этом. В этакой обстановке постоянной сексуальной озабоченности, постоянных телесных желаний и стремления быть с кем-то Сэм чувствовал себя кем-то, столь далеким от всех, кем-то, кто не постигает смысла жизни, кто не понимает самых простых истин. Кем-то тупым, неуклюжим, непонятливым…       Скосив глаза, он увидел, как Баки, обнимая Наташу за талию, что-то объясняет на ухо Клинту. Стив уже ушёл к себе, такой же чуждый подобных вечеринок, как и Уилсон, так что Сэм решил последовать за ним и покормить птицу: Краснокрыл будет рад.       Когда парень сложил все слепленные шарики в пакет, закинул пакет в рюкзак и поднялся, его окликнул Клинт:       — Эй, птичник, унеси, пожалуйста, это тело к Роджерсу или в его комнату, куда там ближе…       Сэм наклонил голову, увидел дремлющего в одиночестве Барнса, льнущую к Бартону и что-то ему игриво шепчущую Нат, и вздохнул.       — Сейчас унесу. Только где комната этого отмороженного, я не знаю. Придется ему опять спать у Стива, — поделился он со Стрелком без особой радости, прихватывая Барнса за талию. — Пошли, Зимний алкоголик!       — Я м-м-мачо… — пробормотал тот заплетающимся языком, и Сэм согласился рассеянно:       — Мачо, мачо… Хватайся за меня, мачо, поедешь на мне в норку. И постарайся шевелить копытами, а то завалимся вместе, не дойдя.       — Завалимся вместе — это хорошо… — протянул задумчиво Барнс, обвивая его рукой за плечи. Сэм вздрогнул: руки у Баки были холодные.       — Ты чего такой холодный? — спросил он, пока тащил друга на себе к их со Стивом корпусу. К чести Зимнего Солдата, ногами он всё же передвигал, и довольно резво для пьяного.       — Я ж-ж-же Зимний Солдат, у меня конечнсти… там, в снегу гор остались! — вдохновенно провещал Баки, но как только за ними закрылась дверь общежития, Барнс резко изменил мнение. — И в-в-вообще, чего это я холодный? Я горячий! Ещё какой!       Сэм охнул, когда в доказательство ему под футболку скользнули две холодных грабли Джеймса, а шею легонько прикусили.       — Да горячий, горячий… Убери цапы, горячий, и держись за меня! Мы почти пришли!       — Нее! — воспротивился Барнс. — Не хочу почти пришли! Хочу тебя! — он как-то очень хитро принялся теснить своего несущего в ближайший тёмный уголок.       — Ба-ки! — строго сказал Сэм, пытаясь сопротивляться. — Прекрати!       — Да ладно! Ты что, мне откажешь? — Барнс снова запустил руки под рубашку Сэма, и Уилсон вздохнул.       — Глупый Зимний алкоголик, — печально сказал он, упираясь лопатками в ближайшую стену — и когда Баки успел? — и сдаваясь на милость победителя. Скорей всего, на сегодня Уилсону уготовано занять место Наташи, но если Баки это нужно — почему бы и нет? Сам Сэм не желал ничего, кроме тепла Джеймса. Пусть и таким способом.       Самому Баки, похоже, всё было параллельно, кроме чувственных желаний: какое-то время он шарил по коже Сэма согревающимися руками, и Уилсон ощущал его поцелуи на шее, щеке, губах… Они были влажные, но теплые, и Сэм не возражал. Но когда Баки, продолжая зачем-то вылизывать ухо Уилсона, расстегнул ему джинсы — достаточно ловко для пьяного! — и сунул руку ему в штаны, поглаживая ничуть не заинтересованный происходящим член через ткань белья, Сэм понял, что пора брать дело в свои руки: вряд ли, конечно, пьяный Барнс поймёт, в чем дело, но поберечься стоило.       А ещё Сэм и сам хотел приласкать, погладить Баки, познать его чувствительные места, увидеть, как любимый будет реагировать на него, Сэма…       А потому Уилсон резко прихватил Барнса за запястья, повернулся, впечатывая его в стену и отпустил. Провел большим пальцем по лбу, по виску, обрисовал удивленно поднятые брови, коснулся губами опустившихся век, заставляя Баки ослепнуть на время — поцелуи были лёгкими и нежными, и самому Сэму они почти ничего не прибавляли, кроме ощущения тепла и воспоминаний на будущее. Он хотел погладить всего Баки, чтобы потом, когда тот протрезвеет, хранить о нем память. О том, как Барнс (пьяный Барнс! Неважно…) хотел его и выгибался под его ласками.       Джеймс и впрямь оказался горячим и чувствительным: простое движение пальцами от основания шеи к макушке с лёгким нажатием заставило его застонать, поцелуй скул он инициировал в жадный поцелуй, и на каждое прикосновение изучающих рук к светлой коже постанывал и выгибался.       — Какой чувствительный, — прошептал Сэм в тёмную горошину левого соска любимого — и, наклонившись, лизнул, а затем и легонько прихватил зубами правый, снова услышав с удовольствием гортанный стон.       Стон означал, что Баки полностью подчинён и никуда не уйдёт от Сэма. По крайней мере, не сейчас.       — Я так сдохну… — прошептал Баки, запрокидывая голову. — Давай, ну…       Что «давать», Сэм не знал, но догадывался, что объект требует более активных действий. Наклонился, скользнув языком по светлой коже, такой необычной для него, расстегнул аккуратно и приспустил с Барнса джинсы с бельём, лизнул чужой, твёрдый, стоящий член…       Баки выгнуло, он охнул, и Сэм подумал, что, наверное, Джеймс долго воздерживался, раз у него такая реакция на простое прикосновение. И продолжил исследовать.       Джеймс был отзывчивым на ласку и удивительно податливым: Сэм почувствовал, как Баки сам раздвигает ноги, стоило чернокожему от основания члена провести языком по поджавшемуся мешочку с яйцами и скользнуть к промежности. Сэм даже подивился про себя, какой этот Баки открытый и доверчивый… когда пьян настолько, что не язвит. Сэм изучал его — пальцами, губами, языком он ласкал любимого, водил по члену и вокруг него, поглаживал упругие ягодицы… Самого его это не заводило, но Баки — о, реакции Баки были бесценны для его чернокожего исследователя.       Когда Барнс всхлипнул, Сэм на секунду испугался, что сделал что-то не так, причинил боль, но потом сильные руки притянули его голову ближе, вплотную, так, что Сэм едва не поперхнулся, дернулся, силясь удержаться от такого неромантического действия, как рвота — и язык ощутил странный солоноваты и одновременно пряный вкус чего-то теплого и густого. Молодой человек понял, что Баки кончает: тот постанывал, дрожал, и руки его слабели.       Когда тот окончательно ослабел, Уилсон поднялся, задумчиво облизываясь: не шоколад, конечно, но не так уж и неприятно. Он проглотил всё, поскреб язык зубами, счищая остатки вкуса, надел обратно и застегнул Баки джинсы. Подхватил тело под мышки.       — Пошли, — пробормотал он, чувствуя, каким горячим и слабым стал Баки. — Роджерс заждался уже, небось.       — А как же секс? — с пьяными негодующими нотками возмутился тот, пытаясь выдраться из объятий Сэма. — Я тебя хочу…       — Будет тебе секс, отмороженка, — фыркнул Сэм. — Но не в коридоре же, честное слово!       Стив уже спал, судя по растерянному выражению сморщившегося от включения света лица.       — Привет. Извини, что так долго, пришлось Барнса переть от самого кафе! Этот отмороженный напился, — пояснил Сэм, сгружая Баки на тумбочку. Роджерс нахмурился, садясь:       — Как так — напился? Но мы же…       — Стииииви! — пьяно протянул Баки и шлепнулся с тумбочки на пол. — Я так рад тебя видеть!!!       — Оу… Конец света! — откомментировал это Роджерс, глядя на передвигающегося по комнате на четырех костях друга. — Эй, Баки, ты со мной спать будешь?       — Неее! — протянул тот, ухмыляясь совершенно по-дурацки. — У мня тут ещё с черненьким незаконченный секс!       — О, Господи… — Сэм прикрылся рукой, чувствуя, как щекам становится жарко. — Короче, забирай себе это чудовище замороженное, а я в душ и сокола кормить! — он ускользнул в душ на ночь, чувствуя, как лопатки ему сверлит несколько оторопелый взгляд Стива.       Когда Сэм вернулся, на постели Роджерса был только сам Роджерс.       — А где отмороженка? — поинтересовался он, чуя недоброе, и глядя, как лицо приятеля насыщается красным, как помидор, цветом. Стив, докраснев, потыкал без слов наверх, на кровать Сэма, откуда уже свешивалось пьяное чудовище, маша ручкой:       — Тут я, туточки! Иди сюда, любить буду!       Сэм сглотнул, осознавая, что сегодня он лишится девственности — слишком уж пьян и неудержим Баки. Затем снова сглотнул.       — Сначала птица, — пробормотал он, откладывая казнь на потом, открыл окно, достал пакет с мясными шариками и свистом позвал Краснокрыла.