Все наслаждения людские...

      Утром Сэм осторожно выползает из-под руки Баки, морщась: задница ноет, а Барнс теплый, покидать его и заканчивать эту короткую сказку не хочется… Он спрыгивает с кровати, идёт в душ, потом натягивает одежду. Неуверенно машет открывшему глаза Стиву, и тот, улыбаясь так же не слишком уверенно, кивает: похоже, он не в обиде.       Бежать Сэму с утра не слишком удобно, но не критично: задницу тянет после вчерашнего «первого раза», но у Барнса, похоже, в этом куда больше опыта, чем у его чернокожего партнера: смазывал его вчера Баки долго. В итоге, с утра бегать можно вполне. Сэм старается не вспоминать вечернюю возню, которая для него так ничем и не закончилась. Ну, как ничем, — Уилсон вздыхает поглубже и увеличивает скорость: невозможно запретить себе думать. Довольно долго они избавлялись от остатков одежды, возились, переплетаясь руками-ногами, и Сэму было тепло и хорошо, потому что руки у Баки совсем согрелись и были удивительно ласковыми. Приходилось только постоянно переключать его после того, как Сэм понял, что от прикосновений любимого к члену наваливается привычная скука. Потому он постоянно то заставлял Барнса обнимать себя, то целовался с ним, лаская его руками, отвлекая, надеясь, что Баки не будет выяснять, что с Сэмом…       Уилсон мотает головой и заставляет себя сбросить эти мысли, как грязь с рук: незачем и не о чем. День начинается, как обычно. Исключая, разве, всю ту же ноющую задницу.       А вот продолжается совсем необычно: когда днем Сэм присаживается у компьютера, смотрит на открывшийся браузер, пишет своё эссе и решает прекратить поиски по «сложному вопросу», по шее будто букашка бежит, и молодой человек хлопает себя по шее.       Сзади раздается тихий смешок и, оборачиваясь, он видит Барнса. Очень трезвого, без следов вчерашнего алкоголя Барнса.       Молчание повисает между ними: Сэм настороженно оглядывает своего приятеля — неприятеля, а Баки чего-то ждёт. Когда молчание становится очень длинной и очень неловкой паузой, Баки переминается с ноги на ногу и покашливает.       — Что? — терпеливо спрашивает чернокожий, созерцая приятеля. Баки снова переступает с ноги на ногу и суёт руки в карманы, и Сэму против воли вспоминается вчерашняя ночь: тёплое тело со страшным шрамом на предплечье, ласковые руки, жадные губы… Сэм сам вчера встал в коленно-локтевую, когда ласки члена сперва оказались щекотными, потом стали причинять боль, а потом навалилась знакомая скука. Боль бы он стерпел…       — Разговор есть.       — Ну, говори, — Уилсон сложил в рюкзак все предметы, поняв, что Джеймс решается на что-то серьезное. На минуту ему стало страшно, потом отпустило: что может ему сделать Баки, чего с ним не делали в младших классах?       Барнс уселся на стул рядом, сосредоточенно уставился в экран включенного монитора.       — Давай встречаться.       О, вот после такого заявления Сэм понял, что ошибался. Баки ещё мог его убить. Сразу и наповал.       — Барнс, если ты это предлагаешь монитору, ты… — против воли Сэм заёрничал: ему стало неуютно. Слишком ответственное заявление для ветреника Баки.       — Нет, — Барнс повернулся к нему, бледный, отчаянный, насупленный… чудовищно искренний в этой насупленности, и повторил:       — Я тебе. Давай встречаться.       Сэм чуть склонил голову, разглядывая приятеля. Против воли снова вспомнились теплые руки, рваный шрам и то, как хорошо было Сэму после, когда он сворачивался калачиком в объятиях любимого. Но вспомнилась и скука, навалившаяся, когда исчезла боль от прикосновений к возбужденному члену…       — Если я спрошу перед тем, как согласиться, — Сэм закусил губу. И ведь он согласится… — ответишь?       — Спрашивай, — его собеседник поскреб плечо, глянул сумрачно на Уилсона.       — Что ты помнишь из вчерашнего вечера? — спрашивает Сэм неуверенно. Ответ «Ничего» будет ложью, а Сэму хочется знать правду, пусть и самую слабую…       — Всё, — Баки прикусывает губу. — Я помню, какой ты восхитительный в постели.       Восхитительный. Сэм почти усмехается, криво, жалко. Он не восхитительный… Но на Баки у него хотя бы стоит.       А ещё Барнс тёплый. И Сэм его любит. Правда, любит. И пусть ему достанется очень мало Баки, пусть они недолго будет вместе — Сэм готов быть рядом с Баки всё это время…       — Хорошо, — разлепляет он губы. — Я согласен встречаться с тобой.       — Правда? — Баки поднимает голову, глядит на него — и Сэм кивает, осознавая, что не готов открывать свой маленький секрет. Слишком уж страшно лишиться любимого, не обретя.       — Да, — он протягивает вперед растопыренную ладонь, и белая кожа чужой руки накрывает её.       Он любит Баки. Но не готов признаваться ему ни в этом, ни в своем изъяне. Может быть, он ещё научится быть жарким, страстным, и ему не придется притворяться…       Сэм смотрит, как светлые пальцы скользят по его коже, и улыбается: губы просто сами разъезжаются в улыбке, он надеется, что нежной. Он чувствует чужое тепло — там, на поверхности кожи, и думает, что не время говорить Баки, что он, Сэм, его любит: у них только-только завязались отношения, не нужно пугать любимого чем-то более глубоким, чем секс…       Каждый день Стив уходит вместе с Барнсом, и на вопрос, куда, Баки молчит, зато Роджерс поясняет, что доктор Эрскин наблюдает за ними в целях выявления эффектов, данных вколотой сывороткой… Он так старается говорить по научному, что Уилсону становится жаль мелкого. Он кивает, показывая, что всё понял, и улыбается, выходя одновременно с ними и до последнего переплетая свои пальцы с пальцами Баки. На перекрестке они расстаются, и Сэм идёт разносить рекламу, извещения, открытки — в общем, быть курьером.       — Эй, привет! Уилсон, ты? — окликнули его по пути, и Сэм обернулся, чтоб увидеть мелкого парнишку, такого же черного, как он. И даже вспомнил: они в детстве играли вместе, пару раз Сэм защищал его от мальчишек постарше…       — Болтик, ты? — он заулыбался. Друзьями они не были, так… хорошими приятелями, но студент был рад видеть парнишку, ведь тот жив, а значит, у него всё хорошо.       — Ага! — тот тоже заулыбался, обрадованный тем, что не ошибся. — Ты где, ты как? Во дворе тебя не видать…       — Так я студент, — Сэм мотнул головой, и дальше вел разговор с приятелем, двигаясь по маршруту. — Живу там, при колледже, через полгода на курс университета поступать… А ты как?       — А у меня брат скоро приезжает! — обрадованно отозвался Болтик. — Тогда заживём. Сейчас-то так… сам перебиваюсь.       — Чем?       — Да так… Кой-когда чем-нибудь, — парнишка задумался. — Оставишь мне телефон? Иногда нужен напарник, чтоб подработать, а я никому не нужен в напарники, потому что мелковат для основной работы.       — Ладно. Бумага есть, куда записать?       У Болтика бумаги не было, и Сэм написал ему телефон на одной из реклам: её всё равно обитатели выбросят, а другой бумаги, кроме паспорта, у него с собой не было. После этого Болтик вспомнил, что ему надо идти по своим делам, и убежал, унося в кармане телефон Уилсона.       С того дня Сэм начинает встречаться с Баки. Барнс удивительно горяч и ненасытен, ему всегда мало прикосновений, поцелуев… секса. Сэм постепенно привыкает делать уроки, ощущая пальцы любимого под рубашкой, чувствуя за плечом горячее дыхание и то, как Баки льнёт к нему.       — Вот скажи мне, — бормочет он однажды, не отрываясь от написания эссе, — ты когда-нибудь делаешь уроки?       — Угу, — мурлычет Барнс, чьи пальцы рассеянно кружатся вокруг соска Уилсона: себе в штаны в любых ситуациях, кроме секса, Сэм ему лезть запретил, соврав, что он стесняется, и Баки пытается воздействовать на любовника другими методами. — Делаю. Сразу после уроков и кружка. Я очень умный, поэтому делаю всё быстро.       — Умный он… А у меня последние мозги теряются, когда ты под рубашку мне лезешь, — Сэм почти не врёт: руки у Баки горячие и твёрдые, у него привстаёт член, и хочется — нет, не секса, но тепла объятий, спокойного вечера вдвоём, в обнимку, поглаживая друг друга по тёплой коже… Тишины и спокойствия для них двоих.       Но Баки не бывает спокойным, даже во сне: Сэм много раз чувствовал, как вздрагивает, напрягается в объятиях любовник, как учащается его сердцебиение, губы начинают шевелиться, а сам Барнс — вздрагивать всем телом… Тогда Сэм будит его, поглаживает по волосам, как это делал Стив, — именно поэтому Барнс и спал у него куда чаще, чем у себя, — или успокаивает минетом, чего Стив не делал.       Ему абсолютно не противно брать чужой член в рот, да и не чужой он ему, это же Баки, его любимый, светлокожий, ранимый и оттого хамоватый, раненый когда-то давно кем-то жестоким и получивший в память об этом страшный шрам на предплечье Баки. Солоноватый, горячий, вкусно пахнущий — Сэм иногда проводит на ночь носом у его шеи, ощущая этот запах кожи Барнса, но спроси его кто, чем пахнет Баки — Сэм не ответит, потому что не знает.       Впрочем, никто и не спрашивает. Да, первое время они притягивали взгляды друзей, появляясь вместе на вечеринках и сидя в обнимку, да, несколько раз Сэм слышал слово «гомики», раздающееся за их спинами, но это не страшно.       Не так страшно, как открыть свой секрет.       Иногда Сэм говорит Баки: «Я люблю тебя!», а недавно даже попытался доказать свою любовь, побрившись под мышками и в интимных местах по собственной инициативе. Было непривычно, а ещё — страшновато: острое лезвие бритвы вблизи от члена… Зато после этого Уилсон несколько острее чувствует прикосновения Баки в побритых местах.       Хотя, конечно, желания секса это не прибавляет. Член резвее встаёт на ласки — это да. В основном же сперва они целуются — Джим уверял, что Сэм классно и чувственно целуется, а сам Уилсон всё не может понять, что такого чувственного в этом елозаньи языками по ртам, зубам и нёбам друг друга, но, конечно, не признается в этом, продолжая так же «классно и чувственно целоваться», пока они ласкают друг друга, — эти поглаживания, пощипывания и ощупывания нравятся Сэму больше всего, так он чувствует тепло рук Баки, — потом Джим продвигается к его члену или ласками, или языком, и Сэм выдыхает, ощущая прикосновения к члену, сперва мягкому, потом полувставшему, — в теле появляется чувство, похожее на щекотку, оно перерастает в боль — то и другое Сэм ещё терпит, но за всем этим приходит острая, ледяная, пронзительная и такая же болезненная скука, отрезающая Уилсона от мира ощущений — и тогда он берёт дело в свои руки: отстраняет Баки, накидывается на него с поцелуями, ласками, вылизываниями и покусываниями… Сэм довольно быстро освоил эту игру, когда на каждое его действие — поцелуй, легкий укус, вылизывание светлой кожи — Баки вздрагивает — это забавно и интересно, — или издаёт стон, — а это страшно, и Сэму каждый раз кажется, что он делает что-то не так. Постепенно поглаживания и поцелуи сосредотачивались на члене Барнса — горячем, твёрдом, прижимающемся к животу, таком забавном в своей чувствительности, — Сэм раздвигает ноги, его смазывают, подготавливают, трахают до победного…       Уилсон всё никак не может назвать это «занятием любовью»: он, конечно, любит Барнса, он бы мир вынес ради него, но когда чернокожий стоит на четвереньках или прыгает на члене любовника, чувствуя пронзительную скуку и слыша собственные мысли, анализирующие и констатирующие — ни о какой любви речь не идёт. Он просто предоставляет Джеймсу Барнсу пользоваться своим телом в силу надобности в оном.       Хотя никому, кроме Баки, Сэм бы этого не позволил, и это можно назвать любовью. Но для Уилсона занятие любовью — совершенно другое: время, когда они лежат, обнимаясь, когда теплые пальцы скользят по телам, когда оба они — кожа к коже, живые теплые дыхания, мягкий шепот рядом…       — Люблю тебя, — иногда говорит Сэм.       Баки никогда не говорит о том, как он приобрёл свой шрам на предплечье, он вообще не говорит о прошлом, о мечтах… Они говорят о настоящем, и Уилсон не спрашивает Баки о прошлом — потому что он сам вечно скрывает настоящее. Свой настоящий изъян.       Пока скрывает.       Сэм с ужасом думает о том дне, когда Барнс всё же спросит, что с ним не так, потребует объяснений, — что Уилсон сможет ему ответить?       Про скуку уж точно говорить не стоит.       И он заласкивает, зацеловывает своего Баки — пока ещё своего — ночами и крепко обнимает днём, и Джим, кажется, настолько забывается в оргазме, что не замечает, что они кончают не вместе. Сэм, конечно, далёк от мысли по-девчачьи изображать оргазм и обманывать так партнера — но он обманывает, не признаваясь, что телу его совсем не нужен секс, что его не возбуждают поцелуи…       Хотя Баки ведь всё равно этого не замечает, так зачем признаваться?       От этой мысли у Сэма становится горько во рту. Так же горько бывает, когда он видит, как к Барнсу пристают девушки, хотя Уилсон знает, что не имеет никаких прав на Баки.       И не отгоняет их, только кривится недовольно, но и это прекращается, когда Баки подходит к нему и шепчет: «Ну, что ты, малыш, ты самый лучший!!!»       Пожалуй, это можно считать признанием в любви, потому что сам Барнс куда чаще говорит «Я хочу тебя!», чем «Я люблю тебя!».       Иногда Сэм идёт с Баки на «арену» — в то самое подвальное помещение, где впервые увидел красоту Зимнего Солдата. Уилсон никогда не запрещает любимому эти сражения, тем более, так Барнс зарабатывает немного денег на учёбу, — но особенно тщательно обрабатывает все царапины и синяки Джима после этого.       И не ругается.       Иногда Баки посещает арену сам, Сэм узнает об этом, когда видит на Баки царапины и ушибы.       И тоже молчит, как молчит о своём изъяне.