Все наслаждения людские...

      «Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино; чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями; два сосца твои — как два козленка, двойни серны…»       Сэм вздохнул и, отложив Библию, уставился в пространство. Для книги книг Песнь песней была фактически эротикой. Чистой энергией любви, оставленной в учебнике о религии. Правда, обороты были у Сулеймана ибн Дауда такие, что Сэм представлял далеко не человеческое тело, читая, а то, с чем его сравнивали: вино, ягнят, пшеницу с бутонами лилий — красивый образ, чистый! — двух малолетних серн…       Стив и Баки ещё не вернулись с тестов доктора Эрскина, а Сэм, наоборот, вернулся пораньше: в последнее время было мало корреспонденции, говорили, что фирму закроют, и Уилсон старался не думать о том, что будет дальше.       Так что сегодня, оставшись в одиночестве, он раскрыл Библию — отец всегда говорил, что она содержит все ответы, а Сэм обнаружил лишь новые вопросы, и теперь пытался анализировать написанное.       Услышав, как скрипит дверь, Сэм поднимает голову: Стив и Баки — его Баки, они ведь встречаются уже более полугода! — вернулись от своего сумасшедшего учёного.       — Привет, птичка!!! — радостно бросает Баки, стряхивает кроссовки и обнимает Сэма. Роджерс хмыкает, проходит в комнату, переодевается.       — Как дела? — интересуется Сэм, нежась в ласковых руках Барнса, пока любовник, едва не урча, вылизывает ему ухо, перебираясь постепенно на шею, и поглаживает живот.       На вопрос Барнс, увлеченный соблазнением чернокожего, не отвечает, зато отвечает Стив, старательно не глядящий в их сторону:       — Сегодня был десятый день, последний! Негативных последствий от сыворотки не выявлено, оба мы не просто здоровы, а сверхздоровы…       — О! Это повод отметить выпивкой? — улыбается Сэм, и Стив пожимает плечами:       — А толку пить? Мы ж не можем напиться и опьянеть, у нас метаболизм ускоренный!       — О… — Сэм озадаченно затыкается, потом поворачивает голову к любимому. — Баки???       Тон его почти угрожающ, если не считать нотки любопытства, и Барнс, утонувший в своём занятии, поднимает голову: он кажется то ли сонным, то ли обкуренным, вероятно, сейчас тело Сэма — единственная реальность для него.       — Ммм??? — отзывается он, и это мычание кажется в его исполнении почти мурчанием.       — Ба-ки! — Сэм дергает его за рукав футболки, отцепляя согревающуюся граблю Джеймса от своей груди. — Значит, в тот вечер, когда я твою тушку сюда тащил, ты пьяным не был?       — Ой! — коротко и испуганно сказал Стив и покраснел, как лишь он один умел: румянцем налились только скулы, зато очень выразительно, да ещё шея покраснела. Эту манеру краснеть сыворотка не изменила. Впрочем, как и внешний вид Стивена. — Я это… Пойду, умоюсь, вы тут…       Он исчезает без звука, давая Сэму и виновато глядящему на него Барнсу время договориться.       — Ну, не был! — ворчит молодой человек, руки его теснее смыкаются вокруг талии Сэма. — А как иначе к тебе подкатить для секса было? Ты ж вечный заучка-ботаник, кроме уроков ничего не видишь…       — Я тебя тоже люблю, — тихо отвечает Уилсон и автоматически тянется к оставленной раскрытой Библии, желая уткнуться в книгу и прекратить расстраиваться.       Однако его дергают за руку так, что Уилсон чуть не роняет святыню отца.       — Я прощен? — светлые глаза смотрят на него одновременно угрюмо, виновато и требовательно, так, что Сэм вздыхает, откладывает книгу и проходится пальцами от основания шеи любимого до макушки, массируя кожу головы, расслабляя, так, как Баки, — он точно знает всё о реакциях тела возлюбленного! — нравится, и тот запрокидывает голову, упирается макушкой в ладонь своего парня, рвано выдыхает.       — Я не злюсь на твою уловку. Хотя твоим мнением обо мне несколько огорчён.       — Ну, а правда, — негодный Барнс мурчит, и от этого мурчания по телу чернокожего разливается тепло и почти счастье, — пива не пьешь, с девушками в постели бываешь редко, всё с книжкой, да с птичкой — как тебя назвать…       Последнее слово он тянет, потираясь макушкой о ладонь Сэма и одновременно расстёгивая ему джинсы. Уилсон уже хочет его остановить, когда слышит тонкое «Я в кафе!», щелчок двери — и понимает, что Стив не выдержал, засмущался и оставил их наедине.       — Я пиво не люблю, невкусное оно, — рассеянно отвечает он, скользя пальцами по джинсам Баки: тот возбужден, и нехило.       — Как невкусное? — Баки изумляется так, что даже на некоторое время оставляет полувставший член Уилсона в покое. — Как его можно не любить? Это же абсурд!!!       — Вот как-то так, — вздыхает Сэм, понимая: хорошо, что он начал с малого. О нелюбви к сексу и поцелуям и заикаться не стоит с такой оценкой.       Поэтому он просто просовывает ладони под рубашку Барнса, поглаживает сильное тело, твёрдые соски, под которыми бьётся горячее сердце:       — Соскучился?       — Ага… — Баки отзывается полустоном, мгновенно размякший, покорный, возбужденный, и Сэм одним движением гибко опускается на колени, сдёргивая с любимого штаны вместе с бельем.       — Это хорошо, — улыбается он прежде, чем проложить точечными касаниями языка влажную линию под головкой члена любимого.       Баки говорил, что и минет в исполнении Сэма просто божественен.       Говорил, разумеется, только Сэму.       Через полчаса, когда размякший Джеймс усаживается к Сэму на колени — подозрительно легковат, будто регулярно недоедает, — он замечает таки раскрытую книгу.       — Что читаешь? — он лениво притягивает к себе Библию, читает:       — «Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти. Подумал я: влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее; и груди твои были бы вместо кистей винограда, и запах от ноздрей твоих, как от яблоков; уста твои — как отличное вино. Оно течет прямо к другу моему, услаждает уста утомленных. Я принадлежу другу моему, и ко мне обращено желание его…» Это ещё что такое?       — Песнь песней. Царь Соломон своей возлюбленной посвятил, — Сэм улыбается, настолько огромно и непосредственно изумление на лице Баки и уже протягивает руку, чтобы отобрать книгу. Вредный Барнс книгу не отдаёт, наоборот, читает дальше, уже с выражением:       — «Приди, возлюбленный мой, выйдем в поле, побудем в селах; поутру пойдем в виноградники, посмотрим, распустилась ли виноградная лоза, раскрылись ли почки, расцвели ли гранатовые яблоки; там я окажу ласки мои тебе».       Книга захлопывается со щелчком, Джеймс жадно припадает к губам Сэма так, будто это живительный родник.       — Пошли? — шепчет он, утягивая друга-любимого за собой на его кровать: Стив свою им запретил сразу и навсегда, заявив, что если что, белье от спермы и запаха секса они стирать будут сами, своими руками. Так что обходились вторым этажом…       — Куда? — Сэм удивленно моргает: обычно Барнс отдыхает дольше. Красивых губ Джеймса касается лукавая улыбка:       — Посмотрим, расцвели ли гранатовые яблоки! — он поглаживает член Сэма через джинсы, и чернокожий улыбается в ответ, сдаваясь. В общем-то он даже рад: он снова увидит Баки расслабленным и счастливым…       — Смазка есть, чудище? — уточняет он, направляясь наверх по лестнице и чувствуя, как любимый бесстыдно лапает его за задницу, пока она в самом удобном для него ракурсе.       — Всегда!       Эти нежность и гордость в любимом голосе заставляют Сэма дышать куда чаще, чем самые откровенные ласки члена или самый изощренный секс.       Впрочем, рядом с любимым он счастлив безгранично, и если следить за тем, чтобы Баки не слишком подбирался к члену Уилсона, счастье останется полным…       «О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои голубиные под кудрями твоими… Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе!»       Сокол прилетает позже, когда Барнс открывает окно, и шум перьев Краснокрыла радует его чернокожего друга. Сэм вручает любимому пакет с мясными шариками, оставшимися ещё от вчера:       — Хочешь его покормить?       — А он позволит? — Джеймс протягивает соколу пару шариков на раскрытой ладони. Пустельга одним быстрым движением склёвывает шарик с его ладони, а Сэм улыбается, обнимая Баки за талию: Краснокрыл полностью признаёт пару своего друга. Это хорошо.       — Он считает тебя своим другом, — отвечает он: при птице лучше не упоминать слово «хозяин»: во-первых, Сэм уважает свободу пустельги, а во-вторых, у хозяев птиц с соколами совсем другие отношения.       Стив заглядывает в комнату осторожно, но, увидев, что неловкости не будет, заходит, улыбаясь.       — Вы ещё тут? А в кафе уже все разошлись, так что можете не собираться. Тони передал пирожные и приветы! — он машет кульком с пирожными, и Баки радуется бурно и искренне, как ребёнок, передавая опустевший пакет для Краснокрыла Сэму:       — Ура, нас ждёт чай! Сейчас заварим и попьём!       Когда Джеймс исчезает за дверями, Уилсон замечает, поглаживая наевшегося сокола по красноватым перьям:       — Он такой непосредственный… Просто чудо!       — Да, — по губам Стива скользит лёгкая нежная и тёплая улыбка. — Он возвращается к прежнему себе. Он уже был такой до… до смерти отца, — Роджерс слегка запинается, и это наводит на мысли о том, что у них с Баки есть тайна.       Это заставляет ревновать, но молча и внутри.       — А потом?       Стив долго и внимательно смотрит на Сэма:       — Что он тебе рассказывал о том снежном походе? — и хмурится, услышав растерянное «Ничего!». — Тогда подожди, пока расскажет. Это не моя тайна.       Сэм кивает и отворачивается, и красноватые перья успокаивающе шуршат под ладонью. Между любящими тайны всё равно исчезают, надо только подождать.       Учебный год Сэма почти прошел, когда его наконец настигло ожидаемое: в фирме, где он подрабатывал курьером, объявили, что дохода фирма больше не приносит, разозлённые на количество спама клиенты подали в суд, поэтому фирма закрывается. Уилсон попросил помощи у брата, но у того сейчас — тоже тяжелый период: дети растут, их надо кормить, Мэган ждёт ребенка. Сара тоже выходит замуж, денег у неё нет… Так что выкручиваться Сэму придётся самому.       Он расстроенно делится переживаниями с Баки и на ночь молится про себя, прося Бога помощи в поиске работы.       Бог помогает ему, как и всегда, очень быстро и слишком неожиданно: на следующий день ему звонит Болтик и приглашает стать напарником в одном дельце. Оплата через неделю.       Что за дельце, Сэм понимает только уже на задании: он стоит на стрёме, следя, чтобы хозяева квартиры, которую обчищает мелкий, не вернулись раньше времени. Уилсон немного растерян, стыдится и расстраивается одновременно, он знает, что поступает нехорошо — но уровень адреналина и нежелание подставлять Болтика полиции заставляют его молчать и честно караулить. Чернокожим в полиции сложнее, чем белым: изобьют, обвинят, могут отправить в тюрьму, даже не разрешив внести залог за освобождение… Сияющий Болтик оставляет ему номер своего телефона, благодарит за помощь и обещает отдать выручку через неделю, и Уилсон, идя домой, решает ничего Джеймсу не говорить.       Беда никогда не приходит одна: через несколько дней Сэм замечает нездоровое оживление у «арены», собираясь посмотреть на бои Зимнего, и, подойдя, видит, как Баки бьют. Не на арене — с одним-двумя противниками Джеймс бы легко справился. Его загнали к стенке, закрыли путь от неё кругом, и каждую попытку Джеймса выбраться или ударить встречает ответный удар, пинок ногой, плевок в лицо, сопровождающийся насмешливым и злым «педик вонючий!».       Когда Сэм видит это всё и понимает причину, его накрывает.       Пару раз в детстве Уилсон испытывал на себе эффект берсерка: выхлестывался вперед чистой яростью, двигался вперед, прокладывая путь через тела павших, бил, не считаясь с повреждениями. Вот и теперь…       Он выхлёстывается за Барнса чистой яростью, ледяной и обжигающей, бьёт всех и каждого, веля убираться, и не чувствует ответных ударов, не чувствует боли, не останавливается на достигнутом.       Когда он понимает, что бить уже некого, Баки как раз пытается встать, держась за стену, и даже стоит на подламывающихся ногах. При виде его ярость Сэма уходит, впитывается волной в песок, и чернокожий наклоняется к другу.       — Пошли, — он обнимает Баки за талию, приподнимает. — Дойдёшь до нашего общежития?       — До… до моего, — шепчет молодой человек, наваливаясь на него всем телом. — Так лучше. Чтобы Стиви не… волновался…       Он переставляет ноги чем ближе к указанному им зданию, тем резвее: то ли близость дома действует, то ли сыворотка доктора Эрскина. По приходу на место он уже двигается сам, пусть и медленно, указывает Сэму на свою комнату, где он живёт почему-то один. Там Уилсон протирает и смазывает раны пострадавшего, притаскивает ему чай из трав и таблетки.       Наверное, Баки регенерирует очень быстро, потому что, когда чернокожий возвращается с чаем, Джеймс уже перетягивает его к себе — постель у Барнса тоже наверху, — и пьет чай, полусидя, обнимая Сэма и рассеянно поглаживая его через джинсы.       — Ты, неугомонный, тебе сейчас поспать надо, отпиться и отлежаться! — Сэм гладит его по волосам — и застывает, получая усталый вопрос:       — Ты меня совсем не любишь, да?       — Господи… Тебя что, по голове стукнули? — по спине чернокожего проходит неприятный холодок. — Ты чего гонишь?       — Значит, да, — Барнс улыбается устало и обреченно. — Я думал — почему ты ни разу не целовал меня первым? Не пробовал первым соблазнить, не показывал, что хочешь, не… не кончал со мной — а ответ прост был…       — Барнс… Джимми, это не так… — начинает Сэм, понимая, что сказать всё же придется, но от своего имени, произнесенного именно так, Баки вздрагивает, будто его ударили:       — Не смей меня так называть! Кто тебе сказал вообще???       — Сказал что? — недоумевает Уилсон, и его собеседник сдувается.       — Ничего. Ладно, проехали.       — Баки… — Сэм садится на постели Барнса, напряженный и хмурый. — Ты не понимаешь. Я вообще ни с кем не кончаю. И секс не люблю, просто я…       — Просто ты не любишь меня. И не хочешь. И притворялся почти год! — подытоживает Баки — злой, выздоравливающий, обиженный Баки.       Сердце у Сэма проваливается в пятки.       — Нет, я…       — Вали отсюда. Видеть тебя не хочу!       Барнс отворачивается от Сэма спиной, сворачивается несчастным клубком на постели, и при виде этого несчастного клубка что-то внутри у Уилсона дрожит, готовясь рухнуть, разбиться и расколоться, и чёрная рука осторожно ерошит Барнсу волосы.       — Баки, я те…       — Отвали, я сказал!!!       Удар у Барнса, даже избитого — а может, уже выздоровевшего, но все равно обиженного, — поставлен, что надо. Поднимаясь с пола, куда слетел со второго этажа кровати, Сэм вытирает кровь со щеки и понимает, почему многие боятся Зимнего Солдата — и всё же восхищается им.       — Потом поговорим. Когда перестанешь обижаться и будешь готов к диалогу, — говорит он по возможности мягко. — Люблю тебя, — и выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь и оставив любимому таблетки от боли. «Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него. Я встала, чтобы отпереть возлюбленному моему, и с рук моих капала мирра, и с перстов моих мирра капала на ручки замка. Отперла я возлюбленному моему, а возлюбленный мой повернулся и ушел. Души во мне не стало, когда он говорил; я искала его и не находила его; звала его, и он не отзывался мне».