Все наслаждения людские...

      Сколько-то времени он чувствовал себя болтающимся в нигде без цвета, воздуха, ощущений — даже рук, лежащих на коробке с мертвым соколом он не то, что не чувствовал, а даже видел смутно. Он не озадачивался, почему так: всё внутри съедала боль за друга, которого уже не было, который был последним из близких, оставшихся у Сэма ещё с того времени, когда его семья была полной.       И он скорбел по Краснокрылу как по члену семьи.       Паутинное небытие-скорбление Сэма разорвал простой вопрос, всколыхнувший все чувства Уилсона:       — Как тебе подарок от Большого Брата, предатель?       Небытиё стало развеиваться, проясняться, скорбь отступила, вызванная яростью и пониманием того, кто и за что убил пустельгу. За что пострадал Краснокрыл? За друга. За его глупость. Из-за неумения защитить…       Очнулся Сэм в больнице: всё тело болело, как и душа, трудно было дышать и шевелить руками. Головой — терпимее, и он огляделся. Действительно, вокруг была больница, больничная палата, узнаваемая по белизне и лекарственным запахам. Рядом сидел Баки, поглядывающий на него встревоженно и молчаливо, и Сэм шевельнул губами, пытаясь сказать. С первого раза не получилось, и он попробовал снова и снова, пока не прорезался голос:       — Где коробка?       Барнс вместо ответа стремительно кинулся вперед, притормозил, потом обнял — так аккуратно, будто Сэм был из картона, и чернокожий порадовался бы этому, если б ещё не так свежа была боль от потери.       — Очнулся наконец-то! — пробормотал Барнс, тепло дыша ему в шею и не спеша выпускать. Сэму было тепло и немного щекотно, и он потянулся, чтобы обнять Баки в ответ… Уставился на пластыри на руках:       — Это ещё такое?       — Опачки… — Джеймс осторожно расцепил объятия, и Сэм наконец оглядел себя: руки в пластырях, тело в пластырях, ссадины, кровоподтёки… — Как меня зовут, помнишь?       — Барнс, не издевайся, — Сэм перевел на него непонимающий взгляд. — Где коробка с… с Краснокрылом? И фигли я здесь? — голос его дрогнул на имени птицы. Надо учиться произносить имя погибшего друга по-новому.       — Что последнее ты помнишь?       — Ко… — голос сорвался. Сэм сглотнул и попытался снова. — Коробку с Кра…       — Я понял, — Баки снова обнял, прижал к себе, погладил. — Только это было пять дней назад.       — И где я был эти пять дней? — Уилсон тоже осторожно обнял любимого, прижался щекой к его плечу, сглотнул. — Перемотанный, как не знаю, кто… Вы что, меня на опыты своему Эрскину отдали?       — Нет, — Баки продолжал касаться его спины легкими поглаживаниями. — Ты просто ходил все эти дни и молчал. Нет, понятно, эмоциональный стресс… Мне тоже птичку жалко. А потом тебя окликнул какой-то парень, тоже черный. Я не слышал, что он тебе сказал, но ты порвал его, как… не знаю, на полосочки. Он тут в отделении рядом лежит в критическом состоянии. Ты, по-моему, его чуть не загрыз… — он передернул плечами.       — Это он убил Краснокрыла, — вздохнул Сэм, прикрывая глаза: слёзы неслышимо скатывались по щекам на сильное плечо Барнса и впитывались в ткань больничного халата.       — Я знаю, — поглаживания стали ещё легче и невесомей. — Я был рядом, вызвал Старка, вырубил этого, который тебя окликнул… В общем, его, если оклемается после того, как ты его разделал, ждёт суд, а тебе надо вылечиться. Тебя суд не…       — А всё-таки, куда я дел коробку с… ним? — прошептал Сэм, чувствуя, что просто не сможет сейчас отцепиться от тепла Баки. Джеймс чуть помедлил, затем отозвался тихо:       — Ты выбрал для него кремацию и развеял прах у моря. Ты хотел в лесу, но потом решил пойти к морю.       — Ты был там? Почему я ничего не помню? — тихо спросил Сэм. Плечи дёрнулись, когда Баки ими пожал.       — Мне почем знать! — буркнул он. — Жив-здоров, в себя пришел — всё, я рад.       Уилсон промолчал насчет того, что он ещё не пришёл в себя, только крепче обнял Барнса, когда тот дернулся на звук открываемой двери.       — Не уходи, — попросил тихо.       — А, он уже очнулся! Отлично. Отойдите, молодой человек, поставлю больному уколы, напою таблетками, потом к вам зайдёт полицейский, — весело сказала медсестра.       — Чудно, — фыркнул Баки, но от друга все же отцепился. Правда, вовсе из палаты он не ушел, и после того, как ушла медсестра, да и полицейский, разобравшись в ситуации и заверив Уилсона, что его вряд ли вызовут в участок, покинул их, Баки снова подсел.       — Отличная задница! — он подмигнул, легонько похлопал Сэма по плечу. Похоже, дрался он с убийцей Краснокрыла на совесть, раз уж состояние, в котором у Сэма при каждом движении что-нибудь болело, считалось просто отличным, как сказал полицейский — «почти не пострадал!».       — Баки?       — М? — Джим снова обнимает его, поглаживает, утешает, и Сэму хочется расслабиться, растечься в этих теплых объятиях, уткнуться носом ему в плечо… Но пока нельзя.       — А давай отсюда сбежим, а? — с надеждой просит он, шепча в ухо другу. — Ненавижу больницы!       — А давай!       Баки долго просить не надо: он первым сбрасывает халат, распахивает окно палаты — и в горле у Сэма махом пересыхает, когда Барнс оказывается на подоконнике:       — Ты что?       — Тут невысоко, — подмигивает он. — Второй этаж. Прыгнешь? Я тебя поймаю!       — Прыгну… — Сэм улыбается с облегчением. — Только не сломай себе ничего…       — Ну, я-то с этой сывороткой Эрскиновской теперь вообще почти железный человек! — снова подмигивает Баки и прыгает в распахнутое окно, в вечер, заглядывающий к ним бархатной чернотой неба и прохладой ветра, и Джеймс почти взлетает в этот вечер, лёгкий и свободный…       У Сэма перехватывает горло, он кидается к окну, куда только что улетел Краснокрыл, чтобы погибнуть, и только потом понимает, что никакого Краснокрыла нет, есть только Баки: он уже ждёт его внизу, протягивая руки:       — Прыгай, Сэмми! Я поймаю!!!       И Сэмми прыгает. Прыгает, содрав дурацкий халат, не отталкиваясь — почти падая вперед телом, в котором от потери друга-сокола болит каждая клеточка, и по законам физики Барнс не сможет его подхватить, Уилсон так и останется лежать на земле, разбитый, потому что без крыльев не взлетишь…       Он взлетает, потому что Баки ловит его на руки, как принцессу — немножко чернокожую, слегка дефектную, но так по-дурацки романтично!       — Я люблю тебя, — Сэм обхватывает его за шею и соскальзывает с рук Баки, чтобы встать твёрдо на ноги. — Пожалуйста, живи так долго, как сможешь.       — Ради тебя? — Барнс ухмыляется, но встречает взгляд любовника — и ухмылка становится простой ободряющей улыбкой. — Буду. Ради тебя. И ради Стива.       Сэм вздыхает, но слов о том, что стоит жить ради себя, у него сейчас нет: молодой человек только утыкается носом в светлую щеку, прижимается к любимому всем телом.       Живи долго, Джеймс Бьюкенен Барнс.       Когда они возвращаются в общежитие, там их уже встречает не только Стив, но и всё та же весёлая компания: Тони, Клинт, Стив, несколько девушек, вечно отдельная от девушек Наташа, Брюс с Паучком, не отрывающимся от плеера даже ради встречи Уилсона… Глядя на все эти лица, улыбающиеся ему, радостные, чувствуя похлопывание по плечам, Сэм немного расслабляется, но от Баки не отходит. Рядом с Баки он выпивает пива — да, противно, но уже не так противно, как в первые разы, — питается принесенными салатами и пиццей, рассеянно думает, что пора делать мясные шарики для Краснокрыла, даже руку протягивает — и вспоминает, что птицы больше нет.       И его накрывает.       Баки замечает остановившуюся чёрную руку, перехватывает её, ещё когда никто, кроме разве Тони, ничего не замечает, сгребает Сэма в объятия.       — Пойдём-ка спать, Сэмми! — говорит он миролюбиво, и Уилсон, не сопротивляясь, сам льнет к нему — сперва идя рядом, затем — в душе и в постели, обнимает Барнса руками-ногами, прячет лицо с изгибе бледной шеи, касаясь губами тёплой кожи любимого.       — Спасибо, — выдыхает он, чувствуя, как Баки просто поглаживает его, успокаивая.       И никакого секса.       Сэм действительно благодарен — потому что сейчас изображать желание, ненасытность или просто впускать Баки в себя он бы не смог.       Через пару дней он приходит в себя. Сэм ещё не научился не слышать хлопанья крыльев Рэдвинга, которого нет, или видеть птицу везде, но уже мог не так сильно переживать и не чувствовал чудовищной опустошённости из-за потери близкого друга.       А между тем до очередного выпуска оставались считанные дни. Сэм бы и не придал этому значения, если бы Стив не заметил с легкой грустью, что это — выпуск Баки.       — Потом ему уже не разрешат жить в кампусе.       — Брюс же живёт, — слабо возразил Сэм, не отрываясь от рисования пустельги — старался на конкурс работ.       — Брюс — аспирант, а Баки этого не планирует. Закончит университет и поедет, наверное, по специальности, в турпоходы всякие, — Стив вздохнул: он тоже рисовал, но китайскую вазу на плечах атлантов — в рамках домашнего задания. — Грустно без него будет…       — Да ладно? — Уилсон попытался съязвить, но сердце сжало тревогой.- Он же все равно будет приходить к тебе ночевать.       — Странная фраза, — Стив глянул на него остро и удивленно. — Я думал, он будет приходить ночевать к тебе…       Сэм пожал плечами, отложил доделанную работу. Он и сам не знал, почему так сказал — может быть потому, что Стивово «вместе до конца» было прочным, как скала, а Сэм всё ещё хранил свой секрет, как и Баки свой, и потому чувствовал себя в подвешенном состоянии.       — Как твои дела у Эрскина? — спросил он вместо ответа, своим молчанием закрывая эту тему. Стив пожал — передернул плечами.       — Тут уже, скорее, не у Эрскина, а в рекламе. До зубовного скрежета надоедает улыбаться и махать, — признался он. — Но за это платят деньги, да Бак ещё приносит, на учёбу и питание хватает, так что буду продолжать улыбаться.       — Слава, здоровье, сила — многие бы тебе только позавидовали, — заметил Сэм. Он поднялся, потянулся, подумал, что надо бы позвать Краснокрыла, чтобы покормить — и остановился.       — Я знаю. Я благодарен доктору Эрскину, — кивнул Роджерс.       Уилсон всё стоял, снова потерявшись во времени. Краснокрыл… Краснокрыла не было. Некого ему кормить, и Сэм мучительно осознавал это. Раньше на таких моментах постоянно его ловил Баки, но…       — Пойду, пройдусь. Доброй ночи, Стив! — негромко пожелал Сэм, чувствуя себя одиноким и несчастным. Он хотел найти Баки, и в то же время понимал, что Баки не будет вечно его спасать от грусти…       Он был прав. Баки не мог вечно спасать его от грусти. Баки вообще не мог быть с ним… долго. Похоже, этот парень был скрытым эксгибиционистом.       Или открытым. Сэм молча полюбовался смешением в поцелуе рыжих волос Наташи и темных волнистых — Барнса, а потом пошел домой. В свою комнату.       Один он мог пройти и в темноте, не включая лампу и не будя Стива. Что и сделал, тихо просочившись в комнату. Быстро разделся и нырнул под одеяло, пряча нос под ткань.       Конечно, людям нужен секс — что Барнсу, что Наташе, что Тони, что этой его рыженькой пассии — очередной — как там её, Тори? И сейчас, если Сэм не встряхнется, не изменит своё нежелание секса на обратное, он может потерять Баки.       «Не держи то, что любишь, отпусти. Если это твоё — оно к тебе вернется. Если не вернется — никогда твоим и не было», говорил мудрец. Но Сэм не хотел отпускать.       Надо будет поговорить как-то с Баки, подумал молодой человек, закрывая глаза. Поговорить откровенно, прояснить эту дурацкую неопределенность — то ли Барнс просто не понимает, что Сэм хочет быть парой, потому и тискается с девчонками, то ли Сэм не понимает, что они не пара, и без оснований ревнует Баки ко всем…       Но в ближайшую неделю поговорить с Баки не удалось: ответственность за подготовку к выпускному лежала не только на преподавателях, но и на самих выпускниках: все группы последнего курса готовили конкурсы, представления, игры, а так как Барнс был не последним из выпускников и в какой-то мере ответственным — не таким, конечно, как Стив, но всё же…       В общем, Сэм увидел Баки только через пять дней, сразу после церемонии награждения и последовавшим за этим праздником выпускников: Барнс выходил из университета в костюме дерева, яростно размахивая ветвями и что-то доказывая невесть как просочившейся на праздник выпускников Наташе.       А может, он сам её и пригласил…       Сэм сник, но всё же рванул вперед:       — Эй, деревяшка отмороженная!       Что удивительно, Баки обернулся сразу.       Романова, впрочем, тоже.       — Джим, поговорить надо! — Уилсон нахмурился, но знал, что им надо, просто надо поговорить.       Хотя бы чтоб отпустить ещё одного важного для себя человека.       — Ладно, птичка! — Баки пожал плечами, а Сэма продрало холодом от этого почти забытого после смерти Краснокрыла прозвища. — Я вечером в кафе до тебя доберусь, и поговорим. Сейчас я занят.       Сказано это было небрежно, и Сэм постарался не обидеться. Не сейчас хотя бы. Потом… если всё же выяснится, что им не быть парой.       Он кивнул, назначил время. Встретился взглядом с Наташей — удивительно участливым и понимающим взглядом, от которого его продрало холодом куда глубже, чем от небрежного тона Баки — бросил: «Не опаздывай, это важно!» — и ушёл. На полпути оглянулся на размахивающее ветвями весёлое дерево, обнявшее девушку за талию, снова поймал её взгляд — участливый и понимающий, будто это он, Сэм — брошенная девушка…       Его наконец-то проняло.       В кафе он отодвинул от себя апельсиновый сок, заказал вина, ответил мрачно Тони, весело спросившему: «За что пьём?»: «За победу!» — и налил первый стакан.       Он слушал возгласы друзей, даже поддерживал разговор, попивая вино из чашки, и удивлялся, что его не берёт. И всё ждал и ждал Баки — а когда увидел, его резко отпустило, облегчение нахлынуло волной. Уилсон поднялся, покачнулся — и его накрыло опьянением разом, будто тёмной волной.       Ещё две минуты он что-то говорил Барнсу, потом чернота захватила его с головой.       Проснулся Сэм утром от осознания, что он проспал всё, рывком вскочил и посмотрел на часы.       Семь утра. На занятия ещё успевает.       Пока он вскакивал и одевался, его догнало похмелье, и ко времени, когда он пришел в университет, голова нещадно разрывалась, Сэма мутило, свет резал глаза, но есть такое слово: «Надо!», и Уилсон шагал к двери в аудиторию. Правда, все занятия он записывал лекции во-первых, из чистого упрямства, во-вторых — на полном автомате. Пару раз голова Сэма склонялась к столу, локоть съезжал, и в тетради строчки расплывались и съезжали тоже, но каждый раз бумажный шарик, метко брошенный Вандой, возвращал его к действительности.       — Ты чего такой варёный сегодня? — спросила его девушка после занятия. — Взбодрись! Я понимаю, выпускники бегают, полуварёные из-за вчерашней пьянки, но ты-то…       — Я тоже вчера отметил, — он вздохнул, потёр лоб. — Пойду, умоюсь, может, легче станет!       — Давай… отмечатель! — Алая Ведьма улыбнулась, легонько толкнула его в плечо и прошла на своих высоких каблучках удивительно тихо.       В туалете обнаружился Баки, в кои-то веки не занимающийся ни с кем сексом, а тоже умывающийся.       — Баки… — Сэм шагнул, было, к нему — и встал, наткнувшись за взгляд выпрямившегося Барнса.       — Здравствуй, Сэм, — кивнул молодой человек: лицо его было спокойным, даже строгим. — Как ты? Отошел от вчерашней пьянки?       — Да, но… Мы не поговорили, — Уилсон ухватился за эту возможность поговорить сейчас, пусть и не на совсем ясную голову — но его остановил по-прежнему строгий, спокойный, хоть и тихий голос Баки:       — Мы поговорили, Сэмюель. Вчера вечером. Надеюсь, ты вспомнишь.       — Но я…       — Береги себя, — он неторопливо и аккуратно промокнул лицо бумажным полотенцем. — Прощай.       Он вышел, оставив Уилсона в тупом отрешенном состоянии: Сэм понял, с каким результатом они вчера «поговорили».       Что он Барнсу наговорил, интересно?