Все наслаждения людские...

      Баки пришёл спустя двадцать минут: Сэм, уже переодетый в домашнюю одежду — футболку, штаны и шлёпанцы, мирно готовил ужин, негромко и вдохновенно подпевая музыке, льющейся из старкфона: «Они сказали — цель твоя вдали, И стало очень трудно к ней идти, И пусть ночами лились реки слёз — Твой нрав был чист, и дух твой силой рос…»       — Ты неплохо рисуешь, — Барнс оглядывает стол, ухватывает чеснок и принимается очищать и резать его. Сэм одобрительно кивает на это действие, прекращает подпевать, вытирает руки и делает плеер тише, а потом снова принимается обдирать несчастную курицу.       — Спасибо.       — Ты меня любил, — не вопрос. Утверждение. Уилсон кивает, всё так же спокойно и уверенно, хотя горло мгновенно пересыхает.       — Да.       — Тогда почему? — кулаки с грохотом ударяются о стол, мебель подпрыгивает, недорезанный чеснок летит на пол. Сэм поднимает левую бровь, потом наклоняется за чесноком.       — Почему — что?       — Почему ты меня бросил???       Вот теперь бровь Сэма взлетает так высоко, как это вообще возможно:       — Я?????       Он полминуты смотрит, как сжимаются и разжимаются кулаки Барнса, моет чеснок под краном и всовывает отмытые дольки в сжимающиеся руки. Ещё некоторое время висит тишина.       — В древнем Китае чеснок называли «зубами дракона», — замечает Сэм, чтобы разбить тишину и продолжить разговор. Курица ободрана, он делает надрезы и готовит муку.       — Я знаю, — Баки вздыхает, распихивая порезанный чеснок по надрезам в голых куриных тушках. — И утверждали, что это — лекарство от всех болезней… Я им полдетства Стиви кормил, особенно когда он болел. Тогда спали спина к спине, потому что дыхание у Стивки было, как у дракона — валило наповал!       Сэм хохочет искренне, запрокинув голову, останавливается, утирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Да уж, представляю! Я как-то на спор с братом чеснока наелся — тоже был очень маленьким, но очень мощным драконом! Кстати: пока мы учились, у тебя же была квартира, Стив говорил. Что с ней случилось?       — Это намёк, чтоб я валил? — Барнс хмурит брови и губы, но из грозной гримасы выходит жалобная, и Сэм вздыхает: ему нестерпимо хочется обнять, погладить по волосам, сказать, что Джеймс — самый лучший, и невозможность этого — почти убивает.       — Тю на тебя, дурилка, — ворчит он добродушно. — Оставайся, сколько хочешь, я только рад буду. Мне просто интересно, куда ты умудрился деть целую квартиру.       Джим пожимает плечами, расслабляясь, и продолжает нарезать, теперь уже картошку.       — Ну, мы были в военных точках, там я немножко умер, и государство забрало своё имущество.       Теперь желание коснуться становится непреодолимым, и Сэм ерошит собеседнику волосы, касается тепла щеки — и дёргает за ухо.       — Ой! Ты чего?       — На призрака не похож, — подводит итог Сэм, довольно ухмыляясь и смахивая со щеки любимого муку. — Так что с тебя пояснения!       — Уууу… Птичка клевучая! — ворчит Баки, растирая ухо. — Не призрак я! Ну, попали мы в армию, подъемы — умывания — подъебы товарищей по счастью, строевые, наряды… Короче, как самых выносливых и упрямых, нас отправили в горячие точки. Отправили, отправили, в теории я умение убивать на войне знал, отец меня многому учил, — лицо его на секунду становится печальным, почти детским, и Сэм закусывает губу, отрывает взгляд от Барнса, с ожесточением валяя в соленой муке куриную тушку. — А вот на практике на войне убивали оба в первый раз. Нам не понравилось, но Стив считал, что сбегать с войны недостойно мужчины… В общем, случай помог. Помогали во время обстрела гражданским, на меня по случайности немножко рухнул дом, — лицо у Барнса такое невинно-детское, когда он это произносит, что Сэму становится смешно, и он фыркает, зажимая себе рот. — Командир через пару дней поисков объявил меня погибшим и велел уходить. Стив, естественно, никуда не ушел, а продолжил копать, поссорился с начальством, вылетел из армии, зато через четыре дня откопал меня.       — Четыре дня? По домом, без воздуха, в темноте? — Сэм представляет — и у него перехватывает горло от мысли, что Баки мог погибнуть. — Господи, — вырывается у него, — я Роджерсу памятник поставлю!!! Лично!!!       — Я ему передам, — подмигивает Барнс, и Сэм отворачивается: сейчас улыбка друга сияет для него вдвое ярче. — В общем, вернулись мы домой — а я числюсь мертвым. Сейчас бегаю по инстанциям, чтоб изменили решение, но ты знаешь сам, бумажки сейчас — это просто самоубийство, — он разводит руками. — А Стив ещё в армии влюбился в Пегги, и сейчас я просто не хочу мешать им. Стиви и так отдал мне чуть не полжизни. Его своя ждет.       — А тебя? — вырывается у Сэма. Джеймс смотрит на него, затем поднимается неуловимо быстрым движением, Сэм даже не успевает отшатнуться, и касается пальцами губ чернокожего. Показывает Уилсону в знак оправдания собственные пальцы, уже испачканные мукой.       — И меня.       Курица, зажаренная с молоком, и жареная с укропчиком картошка получаются просто отлично, и вечер после ужина они проводят в гостиной на диване, шарясь в интернете, обсуждая новости, споря и наслаждаясь фильмами. Ложатся позднее, чем Сэм обычно. Впрочем, завтра выходной, и они оба могут отоспаться.       Ночью Сэм осторожно спускает босые ноги с постели и беззвучно проходит к комнате Баки, где горит свет. Он заглядывает: Джеймс спит при включенном свете, дышит неровно, но тело расслаблено, только руки подергиваются, и Сэм стоит, слушая его дыхание, так долго, что ноги у него ледяные, когда Уилсон возвращается в свою постель.       Тем не менее, он счастлив: он может слышать дыхание Баки. Живого Баки. Лукавого Баки, такого сильного и такого незащищенного Баки…       Наутро Сэм снова бегает, готовит завтрак, выключает Барнсу свет в комнате — тот уже дрыхнет сном праведника, по-детски посапывая, — и ещё час переговаривается по чату с друзьями, договариваясь с ними на следующие выходные, потом уезжает в приют для собак, как раз, когда сонный Барнс в одних плавках топает под душ. Вечером они снова готовят ужин, ночью Сэм снова слушает дыхание любимого под дверью, улыбаясь счастливо, как идиот: ему кажется, что жизнь приходит в норму.       А на третью ночь его ловят. То есть, когда Сэм приходит с работы, уставший, но довольный, его ждёт ужин и Баки, рассказывающий о своих «хождениях по мукам» в попытке доказать, что он живой: рассказы о том, как каждый «бумажный человечек» направлял, а по сути — отпинывал Барнса к другому такому же, будят в Сэме острую злость, и он, пообещав посмотреть, что можно с этим сделать, ныряет в чат к знакомым из государственных служб, не замечая, как Баки тихо сидит неподалёку на диване, глядя то на босые ступни Сэма, то на свободные домашние штаны, в которых Уилсон сидит, подвернув под себя одну ногу, то на светлую футболку, так контрастирующую с кожей цвета темного шоколада и сильными руками, не замечая, как он смотрит — голодно и долго, почти неподвижно.       И когда Сэм, достав для Барнса пару адресов и подсказок, уходит в свою комнату, после того, как оба ложатся, выключив свет, после того, как всё затихает, и Сэм снова долгую вечность стоит у двери комнаты Баки, Джеймс его ловит: выскакивает, будто чертик из табакерки, ухватывает Уилсона за плечо — и полминуты оба молчат, вглядываясь друг другу в глаза, пока Сэм не разлепляет губы, до крайности смущенный, пристыженный — и почти счастливый:       — Что?       — Это я должен спрашивать, — Баки хмурится, оглядывает Сэма, но руки с плеча не убирает. — Ты уже третью ночь тут стоишь. Наблюдаешь за мной?       — Слушаю.       К любому другому ответу Барнс готов — но не к такому, и он недоуменно хмурится:       — Слушаешь? Что?       — Тебя, — Сэм чувствует, как горят в полутьме коридора щёки, и смотрит в сторону. Джеймс убирает руку, снова смотрит на него — и вдруг присаживается, пальцами ухватывая за голые лодыжки.       — Ай!       Уилсон дергается от неожиданности прикосновения прохладных пальцев к ногам, а ещё ему щекотно.       — Ты чего?       — Ты — охреневший долбоклюй! — Баки так же, одним скользящим движением, смертоносно-прекрасным, поднимается и толкает Сэма в спину. — Пошли в постель и немедленно!       Сэма немедленно окатывает новая волна смеси из стыда и облегчения, потом настроение падает, и он чувствует, как жарко становится ушам и щекам:       — Баки…       — Ты же так простудишься! Лапы холодные, как у мокрой курицы! — продолжает бушевать Барнс, давая очередной толчок «птичке». — Не пойдешь сам — я тебя дотащу. Поверь, я это умею. Бегом!!!       Стыд и ужас откатывают от Сэма волной, лизнув на прощание его босые ноги, ему становится ужасно смешно от своих ожиданий, и Уилсон и впрямь чувствует, как ему холодно. И послушно идёт в свою постель.       И тормозит мыслью, чувствуя усевшееся рядом тяжелое тело.       — Не понял? — Уилсон морщится: он и сам чувствует, какой фальшью и неуверенностью отдает это восклицание. Баки не отвечает, даже не смотрит, только устраивается в ногах, с ходу цапая одну пятку, и принимается её растирать, ругаясь сквозь зубы:       — Охренел? Заболеть решил? Учти, если уляжешься тут с простудой, я сперва тебе вломлю, а уж потом буду доброй мамочкой!       — Ай!!! Отпусти, изверг… — Сэм дергает ногой, всё пытаясь сказать, что не заболеет, что он сильный и выносливый — но не может этого сказать, потому что ему так щекотно и смешно, так весело и приятно, — а потому уже потеплевшие ладони продолжают растирать его ногу.       — Вторую! — командует Барнс и меняет ступни. Сэм снова хихикает:       — Щекотно, ну, Джииимми…       На это имя Баки дергается и на пару секунд замирает, часто дыша. Потом продолжает растирание, негромко попросив:       — Не надо называть меня «Джимми». Пожалуйста!       — Ладно. А почему, скажешь? — Сэм больше не хихикает, ощущение щекотки осталось, но слабое, и ещё — приятные ощущения от тёплых пальцев, согревающих ногу. ЕГО пальцев.       Барнс задумывается ненадолго, потом укладывает ноги Сокола обратно, проводит ладонью по коленям улёгшегося приятеля — и поднимает лукавые глаза на Сэма:       — Скажу, если ты мне скажешь, почему ты в колледже со мной спал: ведь не из-за желания, ты меня не хотел.       Чернокожий даже присаживается от такого заявления:       — Я пытался тебе это сказать. Только в последний раз, когда я пытался это объяснить, я был бухим в стельку!       Лицо Баки омрачается, и он, пробормотав уныло:       — Да, я помню! — ныряет под одеяло к Сэму. — Двигайся, птичка. Я буду об тебя греться, а ты сможешь меня слушать хоть всю ночь, не отмораживая себе лапы.       Вместо ответа Сэм обнимает его за шею, сползает чуть ниже, туда, где слышно не только дыхание, но и сердце, и тихо говорит, рискуя всем — снова:       — Я люблю тебя, Джим.       Целую минуту Баки молчит, поправляя на них одело, затем отзывается, надежно фиксируя колени Сэма своими ногами, чтобы греть:       — Я тебя тоже, птичка. Правда.       — Тогда предлагаю обсудить наши вопросы завтра, — тихо говорит Сэм груди Джеймса, где ровно бьётся здоровое сердце. — Я могу ответить на твой вопрос, просто… мне нужно время, чтобы подготовиться.       — Всё так сложно? — Барнс вздыхает и крепче прижимает его к себе. — Доброй ночи, Сэмми!       — Добрых снов, Джеймс.