Все наслаждения людские...

      Конечно, он всё же простудился: в первый день Сэм, нещадно хлюпая носом, отзвонился в центр и скрипящим, как наждачка, голосом сообщил, что он болен и возьмет больничный, и продолжил спать. Слабость была такая, что утром Сэм даже на пробежку не пошёл, закопался в одеяло и там упал во тьму — благо, Баки к тому времени уже ушёл по инстанциям, чтобы выбить таки разрешение жить.       Сэм фыркнул, уже засыпая: смешно. Человек жив, а бегает выбивает бумажки, что он жив…       — Привет, птица божия! Ты чего валяешься? — Баки склоняется над ним, довольный и одновременно встревоженный, и Уилсон зарывается лицом в одеяло, чтобы не надышать микробов на любимого.       — Болею, — бубнит он полусонно. — Отвали, Барнс, а то тоже заболеешь.       Баки вздыхает, возится рядом, зачем-то щупает другу лоб, и Сэм неосознанно жмётся к нему лбом, выдыхая: ему становится чуть легче. — Прохладненький… — бормочет он и пытается прижать чужую ладонь ко лбу, чтобы охладить его, но ладонь быстро ускользает, и Сэм снова закрывает глаза, проваливаясь в пустоту безнадёжности и одиночества.       И выныривает из пустоты спустя какое-то время, когда его встряхивают и насильно усаживают.       — Птица, подъем! Лечить буду! А как вылечу, по шее накостыляю за то, что заболел! — Баки снова встряхивает его за шиворот, и Сэм расслабленно соскальзывает головой ему на плечо, кажущееся таким же прохладным, как и сам Джим.       — Не тряси, башка раскалывается, — бормочет он. — Я так полежу…       — Не-не-не, так ты будешь ночью лежать, а сейчас ты будешь пить бульончик! Куриный! — зловеще и слишком громко объявляет Барнс, и Сэм послушно ест из ложки — сам он пока расплескивает супчик, поэтому Баки кормит его сам, — а потом выжирает пару неизвестных таблеток и снова проваливается в темноту.       Когда Уилсон более-менее приходит в себя, он получает от Баки по ушам за болезнь и узнает, что провалялся два дня. При мысли, что два дня его не видели клиенты, которым он был нужен, Сэм развивает бурную деятельность: ещё пошатываясь, он уже лечится всеми способами, которые знает — и очень удивляется, когда к нему, старательно потеющему и выдыхающему чеснок под одеяло, проскальзывает Барнс.       — Эй, ты чего?       — Захлопни клюв! Я сплю с тобой, даже если ты меня не хочешь: буду отгонять от тебя ночью все болезни, — по-детски супится Джеймс, и Сэм слабо хмыкает: обнимает его, сползает чуть ниже, привычно приникая ухом к его груди:       — А я от тебя — кошмары.       Барнс молчит, но Сэм чувствует, как рука, ерошащая его волосы, постепенно теплеет.       — Не возился бы со мной, а то сам, гляди, заболеешь! — угрюмо бросает Сэм назавтра вечером, чувствуя, как ладонь Баки впервые после колледжа скользит ниже по спине, и догадываясь, что если он позволит — всё повторится, а его разочарование только усилится. — Надышу ещё микробов…       Баки замирает, застывает и его ладонь, уже почти доставшая до резинки трусов Сэма.       — Ну, и дурак! — коротко, обиженно бросает Барнс и действительно идёт спать к себе. Сэм остаётся один в холодной постели. Он думает, что быстро её нагреет, но вместо этого переползает выше, утыкается носом в подушку, туда, где ещё держится приятный запах кожи Баки, и вдыхает этот запах полночи, размышляя о том, какой он идиот и почему не понимает всей прелести этого секса, которую любит весь остальной мир. И ест подушку от расстройства.       Тем не менее, Барнса он обратно не зовет, и оставшиеся до выходных дни, пока Сэм выздоравливает окончательно, тот ходит тихой тенью, смываясь из кухни раньше, чем туда заходит чернокожий, поэтому в субботу Уилсон чувствует, что устал. Вымотался. Выдохся. Не так, как обычно — его не тянет спать, он просто хочет почувствовать себя нужным… любимым… чувственным…       Баки просачивается на порнографичные звуки с экрана компьютера, но Уилсон замечает его не сразу, и Джеймс ещё пару минут вглядывается в расслабленность позы друга, на раздвинутые ноги, на ритмично движущуюся между ног руку — и на ничего не выражающее лицо.       Сэм замечает Барнса, когда тот непроизвольно делает несколько шагов вперед, напряженный, злой, собираясь то ли помочь, то ли ударить — и вскидывает ресницы, поднимая руку.       — Подожди секунду, Джим, — просит он, и голос чернокожего спокоен, как и всегда: ни учащенного возбужденного дыхания, ни расфокусированного взгляда, ни желания в темных глазах, только спокойствие, собранность, сосредоточенность: нужно закончить дело, и уже потом переключаться на другое.       Как всегда после оргазма, на него наваливается отчаяние, тоска и сосущая пустота — оглушающая, почти космическая, до слез в глазах. Сэм оглядывает свою ладонь, задумчиво слизывает белые капли — солоноватые и пряные, привкус иногда меняется в зависимости от того, чем питаешься неделю, — заправляет обратно в трусы опавший член,натягивает штаны, выключает порно, поднимается и идёт мыть руки, чувствуя, как к нему возвращается всегдашнее ровное настроение и спокойная уверенность.       Баки у дверей нету, зато он возникает у косяка ванной, как только начинает шуметь вода. Уилсон поднимает глаза, разглядывая отражение любимого в зеркале, и тепло ему улыбается.       — Ну, что? — спрашивает он ласково зеркального Баки. Тот не отвечает, зато настоящий подходит, обнимает Сэма за талию, утыкается носом ему в затылок.       — Я придурок, — пробормотал он, но стоило Уилсону попытаться развернуться, как сильные руки зафиксировали его на месте, прихватив покрепче, поэтому Сэм просто положил свои руки поверх Барнсовых.       — Чего это ты вдруг?       — Я-то думал, ты меня не хочешь, — буркнул Джеймс, и Сэм поневоле нахмурился, поняв, что сейчас разговор будет о его странности. — А ты, похоже, и себя не хочешь — иначе откуда такое равнодушное выражение лица в процессе самоудовлетворения?!       — А каким оно должно быть? — Сэм отвернулся от зеркала, избегая смотреть на Баки и обращаясь практически к стене. — Что, я должен стонать, извиваться и ничего не видеть? Если б я был настолько неосторожен, меня бы ещё в отрочестве отец застукал и выпорол…       — Сейчас-то отца нет, — Джеймс расцепил руки, но его собеседник так и не повернулся.       — И что? Всё равно… глупо это все выглядит — стоны, метания, истекающие слюной рты…       — Сэмми, — Барнс ухватил его за плечо, повернул к себе, поднял Сэма за подбородок, заставляя смотреть на себя: светлые глаза молодого человека глядели умоляюще и одновременно властно, — ты обещал мне рассказать.       — Сейчас? — Уилсон снова покосился на стенку, будто спрашивая согласия, зябко передернул плечами. — Ну, пошли в гостиную… если у тебя, конечно, постель заправлена. На сложенном диване как-то приятней, чем на разложенном, знаешь ли, — он с улыбкой посмотрел на любимого, и Барнсу этот взгляд совершенно не понравился: виноватый был взгляд и будто затравленный. Взгляд, которого он никогда не видел у Сэма Уилсона.       — Заправлена, — молодой человек взял друга за руку, крепко, но аккуратно: сейчас Баки хочется, чтобы Сэм ощутил, что он, Баки, рядом.       Сэм и впрямь ощущает пожатие тёплой сильной руки друга, и беззвучно вздыхает: сейчас ему нужно будет словами описывать своё уродство, честно предлагать Барнсу выбрать кого-то другого. Кого-то, кто будет естественно стонать и часто возбуждаться…       Сэму становится тошно, и на сложенный диван он плюхается от души, так, что тот поскрипывает почти злобно. Уилсон хлопает темной рукой напротив себя, и Баки послушно приземляется — бесшумно, изящно, внимательный, как тень…       — Нечего тут рассказывать, — Сэму трудно смотреть в светлые глаза, принадлежащие одновременно ребенку и бойцу, поэтому он говорит колену Баки, затянутому в джинсы. — У меня… очень сложное восприятие чувствительности, я думаю. Я не понимаю, если честно, ни секс, ни поцелуи. Онанизмом, как ты видел, занимаюсь раз или иногда даже целых два в месяц — в зависимости от желания, но это, ну, естественная потребность организма — напряжение стряхивать. А так, — он пожимает плечами, бессильный объяснить что-либо, и решает начать с азов. — Меня в детстве отец записал в школу для белых, тогда только начинали серьезно вводить эту… программу толерантности к черным, — он морщится, и Баки тоже мрачнеет, догадываясь. — Очень сложно не орать, когда тебе на уроке в кожу втыкают булавки. А заорёшь — всё, черный срывает уроки, недостоин учиться с белыми, вышвырнут, как кутёнка. Приходилось сдерживаться, и я твердил себе, что ничего не чувствую, что мне не больно, потом, когда стал постарше и видел, как ученики собираются парами на вечеринки и дискотеки — что мне это не нужно… — он впервые взглядывает Барнсу в глаза, закусывая губу. — Ну, я думаю, что причина в этом. Опять же, лекции отца с цитатами из Библии на тему «Не прелюбодействуй», и прочая… Ну, ты сам, наверное, знаешь, что церковники отрицают желания плоти, — он пожимает плечами и снова уводит взгляд в сторону, потому что на стенку глядеть ему куда легче, чем на Баки. — В общем, я думаю, именно поэтому я сейчас не умею наслаждаться вашим сексом и не понимаю этого всего… — он вертит пальцами в воздухе, пытаясь обрисовать всё, чего не может высказать язык, и Джеймс, до этого сидящий тихо и потерянно, решает, что проще спросить.       — Тебе неприятно было заниматься со мной сексом?       — Нет, не неприятно, — Сэм пожимает плечами: раз уж он собирался быть предельно честным… — Мне нравится твоя внешность и твоё тело: с эстетической точки зрения ты красив. Мне нравится касаться тебя: ты тёплый и живой. Мне нравится исследовать твои реакции, нравится думать, что ты реагируешь так… чутко и сильно только на меня, хотя я понимаю, что это не так, — тёмные глаза испуганными бабочками на миг встречаются со светлыми и снова отскакивают в сторону. — Мне нравится чувствовать свою власть над тобой. Мне не противно было всё, что ты со мной делал, просто, мне кажется, я чувствую меньше половины того, что должен чувствовать при твоих прикосновениях. По фильмам и книгам складывается именно такое впечатление, — он криво улыбается. — А так… я не против, просто я знаю, что ты ждёшь стонов, как подтверждения того, что я тебя люблю, что я тебя хочу, и… — он снова пожимает плечами. — Не умею я стонать, и давить из себя стоны, и обманывать тебя… да кого-либо, — я не собираюсь. Тебе нужно, я понимаю, так что… найди себе кого-нибудь, чтобы быть счастливым, — он вовсе опускает глаза, втыкая взгляд в диван и догадываясь, что Баки, подумав, последует его совету — и надеясь, что Джеймс всё же откажется…       — Сэм.       Барнс не отказывается с негодованием от его идеи, только зовёт по имени, и это заставляет сердце чернокожего замереть на мгновение. Затем он поднимает глаза, уговаривая себя мысленно: он видел смерти Краснокрыла и Райли, он смелый, он выдержит.       Баки протягивает руку, берет Сэма за руку, и Уилсон моргает растерянно и удивленно:       — Что?       — Я люблю тебя.       — Я помню, — он моргает ещё более непонимающе, глядя, каким по-прежнему серьезным остаётся Баки. — Но…       — Слушай, может, я в колледже и был редким идиотом — ты, кстати, тоже, — но сейчас-то я тут. Рядом с тобой, — он неспешно укладывается головой Сэму на колени, и тот тянется к волосам любимого — погладить, перебрать, убедиться, что Баки всё ещё рядом. — И мы с этим разберемся. Вместе. Да?       В поднятом лице Джима столько надежды, любви и просьбы, что у Сэма не хватает духу сказать, что его старания всё исправить не привели к успеху, и Уилсон просто кивает.       — Я тоже обещал кое-что рассказать, — Баки берет его руку, укладывает себе на грудь, пока вторая перебирает его волосы, и прикрывает глаза, вдыхая. — Мой отец был военным. Мама умерла, когда мне было очень мало лет, так что я с детства тусовался в военных лагерях, на военной базе — в общем, с военными. Как чертов Калигула, только американский, — Сэм фыркает, представив друга в роли «Сапожка». — Я много чего умел к двенадцати годам — разные виды боя, способы выживания, папаша меня даже порой в горы таскал, когда его часть перемещалась туда, так что в горах я тоже выживать умел. Много чего умел — это меня и спасло, — Джеймс сделал паузу, передвинул ладонь Сэма, уже замершего и давно не перебирающего волосы любимого, к своей щеке. Вдохнул снова, и Уилсон понял, что молодой человек собирается с силами, чтоб подойти к самому главному. — Когда мне было двенадцать, отец погиб во время очередного броска, куда их посылали и зачем — я не в курсе. Как бы ребята из его части ни хотели меня оставить, закон предписывал сдать пацана-сироту в приют. По моей просьбе они сдали меня туда же, где обитал Стиви — это была, наверное, моя очередная удача, — он улыбнулся невесело. — Я вообще очень удачлив, знаешь ли. Полгода я проболтался в приюте, а потом меня усыновили, и я почти сразу познал все прелести жизни, — он горьковато усмехнулся, открыто глянул на своего внимательного слушателя. — Сэмми, ты знаешь, что усыновляют в основном очень маленьких детей? Ну… лет до четырех, обычно. Если ты старше — твои шансы попасть в хорошую семью снижаются, просто потому, что, чем ты старше — тем больше у тебя шансов попасть к каким-нибудь извращенцам. Подавляющее большинство из тех, кто берет детей старше семи лет, просто ищет рабочие руки для дома или для работы. Многие из приёмных родителей оказываются педофилами, и часть из них распространяет детскую порнографию за бабки — такой, знаешь, способ заработка. Платят за детскую порнографию неплохо, — он снова криво усмехнулся. — Мне повезло в том, что он меня не снимал ни на фото, ни на видео — предпочитал развлекаться сам.       Сэм вздрогнул. Он пережил в детстве травлю ровесников, но только сейчас понял, что у Баки было детство куда тяжелей его.       Барнс перехватил руку Уилсона со сжавшимися пальцами, прижал к груди.       — Редкий был извращенец. Уже неважно, как его звали. Он разобрался во мне в первые же три месяца: сказал, что если я кому-то хоть слово — он убьёт Стива и спрячет его тело так, что даже я не узнаю, где лежит мой друг. Стиви… Ну, ты видел, какой он был. Я согласился молчать, фактически — подписал свое согласие быть на каторге, — Барнс сжал губы. — Стиву я об этом согласии не рассказывал, так что надеюсь на твоё молчание.       — А остальное…       — Остальное Стив узнал после того чертового перевала, и это довольно скучная история. Этот насиловал меня, измывался всякими способами. Я убегал, но приёмные дети часто бродяжничают в подростковом возрасте, меня ловили и возвращали, он наказывал меня всё так же разнообразно. К четырнадцати годам он велел мне не убегать и вновь повторил свою угрозу насчет Роджерса. По-хорошему нужно бы было свалить вместе с ним, но я тогда ещё не мог быть насчет этих… этого всего так откровенен со Стиви, и он просто был моим слабым местом. Единственным, кто у меня остался, — Баки сжал зубы, и Сэм почему-то вспомнил неровности на теле Баки, нащупанные в темноте, видимо, шрамы от давних избиений и плохого обращения. Уилсон ни разу не спрашивал о них, потому что боялся за свой секрет.       — Ещё полтора года он имел моё тело всеми доступными способами. При этом я всё ещё мог посещать школу, навещать Стиви и гулять пару часов в день — тогда я искал выход из этого положения: искусство отнимать жизнь, подставлять врагов, житейские хитрости… У меня было, у кого учиться, ещё с прошлых дет. А помогла мне поездка в горы. Этот… мудак порой брал меня в горы, выезжал с друзьями, наверное, такими же, как он, не знаю: я там был на положении «подайпринеси»-мальчика. Но в мои пятнадцать лет он взял в горы только меня. Не знаю, хотел он меня только подчинить, или помучить и убить — в любом случае, всё пошло не так, как он думал.       Барнс сел, стряхнув руки Сэма, стянул с себя футболку и встал перед слушателем — так, чтобы Уилсон видел левую руку Баки, на которой были странные рваные шрамы, по всей окружности.       — На первом же привале он меня чем-то опоил. Когда я очнулся — уже стоял у скалы нагишом, привязанный за руку. Этот хренов затейник подвесил за крюк колючую проволоку, которой привязал меня, — Баки поморщился, но всё же выразительно обвел пальцами рваные следы на предплечье. — Он, в общем, и так не был особо нормальным, а тогда и вовсе крышей съехал. Не помню, что он хотел сделать, а вот у меня будто просветление тогда наступило: я ухватился за проволоку, повис всем телом и пнул его обеими ногами, вложив всю с силу… — Баки вздохнул, задумчиво провел пальцами по шрамам, поднял угрюмый взгляд на Сэма. — Так я освободился и убил человека. Помнишь, ты говорил, что я свободен от власти мертвеца? Ты попал в самую точку. Проволока всё же ранила меня, я освобождался, истекая кровью и пытаясь не уснуть — в горах чертовски холодно, знаешь ли, — но даже по прошествии многих лет я не был уверен, что он мертв — что уж говорить о том дне, когда он слетел в пропасть…       — Потом ты всё-таки освободился, оделся и спустился к людям… — Сэм снова куснул губу и поднялся, стоя напротив любимого. Поднял руку, чтобы коснуться шрамов некогда изорванной сталью кожи.       От прикосновения Барнс вздрагивает, но остается стоять недвижно.       — Потом я освободился от колючей проволоки, оделся во что нашёл, хлебнул из фляжки этого ублюдка — он всегда брал в походы алкоголь для согрева, — и убрал все признаки того, что мы не жили с ним дружно и что он слетел не сам. А потом стал искать дорогу назад. По пути, правда, задержался, и вышел к тому моменту, когда учителя, коллеги и журналисты уже подняли шум. Отоспался, вернулся в детдом и рассказал всё Стиву. И над всеми, желающими меня усыновить потом, проводил свою проверку, — Джеймс криво ухмыльнулся. — Хотя прозвище, данное мне журналюгами, мне понравилось. Зимний Солдат — это ведь как бы щит. Живой щит от всех.       Сэм чуть отстранился, стянул и с себя футболку, затем шагнул к Баки вплотную и крепко обнял, прижался к нему — кожей к коже. Коснулся губами виска.       — Прости меня.       — За что? — Барнс поднял на него глаза, но Уилсон продолжал его обнимать.       — За эгоизм.       Джеймс фыркнул, прижался к нему теснее.       — Я убил человека.       — Ты защищал себя и Стива, — Сэм легонько подул ему в волосы, поцеловал в скулу — и Баки тут же встрепенулся, будто вспомнив что-то.       — Он называл меня «Джимми», — сказал молодой человек тихо. — Поэтому я ненавижу это имя…       — Я понял, Баки. Я больше не буду. Но Джимом можно, да?       — Да, — Барнс вздохнул, потерся носом о черное ухо друга и потянул его на диван. — Полежи со мной, а?