Все наслаждения людские...

      Когда Барнс во сне вздрагивает и теснее прижимается к Сэму, тот мгновенно выныривает из сна и пока ещё рефлекторно прижимает любимого к себе: он ещё по студенческим ночевкам вместе помнит, — а теперь ещё и знает, — в чем дело, и собственный сон больше не имеет значения.       — Бак, просыпайся. Всё в порядке, — шепчет Уилсон, беспорядочно целуя возлюбленного, проходится пальцами по основанию его шеи, вытаскивая Джеймса из сна самым надёжным способом, который он вообще знает, перегоняя холод и кошмары в сексуальное возбуждение, и даже не сопротивляется, когда Баки что-то сонно мурчит и прижимается к нему уже с совершенно другими намерениями.       — Птица-говорун, будешь действовать такими методами — я тебя изнасилую прям щас, — бубнит Баки, закидывая ногу на ноги Уилсона и бродя ладонью под футболкой приятеля — когда только успел? Впрочем, это один из тех моментов, когда Сэм не думает ни о себе, ни о своём дефекте, когда он просто полон желания согреть и успокоить любимого, отобрать его у приснившейся зимы, отодрать от скалы, к которой его прикрепили…       — Изнасилование — это если без согласия, — поясняет Сэм с ухмылкой, позволяя прохладным рукам, видящимся в темноте размытыми светлыми пятнами, стянуть с себя… стянуть вообще всё, что на нём надето, и подставляясь под ласки.       — Хочешь сказать, ты уже согласный? — фыркает Барнс куда-то в ухо чернокожему, общупывая, обласкивая его, и Сэм вздрагивает, когда пальцы Барнса добираются до таинственного местечка на животе: при первом прикосновении это всегда действует, он вздрагивает, сам не понимая, от чего, но Барнс выучил реакции Сэма ещё в колледже, похоже, и нагло этим пользуется.       Впрочем, эта точка отзывается только при первом прикосновении к ней: в остальные разы она молчит, чем бы в неё ни тыкали.       — На всё, что пожелаешь, — Сэм снова тянется к губам любимого: они тёплые и жёсткие, подбородок покалывает незаметная на вид щетина Барнса, и Сэм, чувствуя жар чуждого дыхания, выдыхает и сам, понимая, что соскучился по теплу любимого… Единственного…       — Ты всё ещё бреешься, — Баки почти мурлычет, нащупывая гладкую кожу лобка, и его жертва зарывается лицом в шею Барнсу, бормоча:       — Мне по приколу, — и всё же раздвигая ноги, позволяя рукам Джеймса бродить по возбуждающе-гладкой, нежной коже промеж них, пока чужие жёсткие ладони почти властно проходятся вверх по его позвоночнику, гоня волну возбуждения, заставляя забыть о приснившемся кошмаре…       Сэм и сам чувствует, как Джим постепенно теряет голову, слышит, как учащается его дыхание, как жадный быстрый язык всё более быстро и жадно, почти в такт рукам на теле, шарит по его рту, как приподнимается собственный член, слегка заинтересованный в происходящем.       Да, Сэму нравится чувствовать, что он желанен тому, кого любит, — что уж замалчивать. Ещё ему нравится ощущать, как скользят по выбритой коже пальцы Джеймса — жадные, нежные, искусные…       — Сейчас, — тёплое тело исчезает, и Уилсона овевает поток холодного воздуха, когда Баки ушлёпывает куда-то в прихожую. Молодой человек приподнимается, перемещает одеяло, свалившееся в процессе на пол, обратно на постель, в ноги, и снова ложится, обнимая себя руками за плечи: ему становится холодно и неуютно.       — Мёрзнешь, Сэмми? — холодные пальцы касаются дырочки между ягодицами, и Уилсон почти подпрыгивает от холода и неожиданности: даже в темноте Барнс удивительно легко находит нежные местечки чернокожего любовника. — Спокойнее. Сейчас я тебя согрею, — он подготавливает Сэма, растягивает, лаская второй рукой полувозбуждённый член, и всё возбуждение, всё желание, которое испытывал Уилсон, и так слабое, очень быстро сменяется скукой — холодной, чёрной, почти затягивающей в пустоту одиночества.       Наверное, Барнс всё же это как-то чувствует, потому что шепчет, продолжая смазывать и поглаживать:       — Потерпи немножко.       — Люблю тебя, — тихо говорит Уилсон светлокожему любовнику и споро соскальзывает с потеплевших пальцев, становится в коленно-локтевую, слегка виляя задом, будто уклоняясь: так привычнее и не так скучно. К тому же, так удобнее Баки.       — Это взаимно, Сэмми, — Барнс дарит ему неожиданно нежный поцелуй промеж лопаток и входит — бережно, плавно, не вредя.       Уилсон сам подаётся бёдрами ему навстречу: внутри становится не слишком удобно и не слишком приятно, но это мелочь. Зато сейчас Баки и не вспоминает о приснившейся зиме, а постанывает от удовольствия, толкается в Сэма. Что он чувствует? Уилсон тщательно прислушивается к частому дыханию, одновременно то сжимая, то разжимая мышцы внутри, будто играя с Барнсом — наверное, единственное развлечение, которое ему доступно в такие моменты. Но это не только развлечение: его способ приласкать, почувствовать Барнса, услышать его дыхание — самый дорогой для Сэма звук, потому что пока Баки дышит — он ещё жив, а значит, все богатства мира принадлежат Уилсону.       Уже потом, когда всё заканчивается, Сэм снова обнимает своё сокровище, поглаживает, прижимая к себе: Баки теперь очень далёк от приснившейся зимы и засасывающего холода, он горячий, будто печка, и Сэм лёгкими движениями поглаживает любимого, смахивает капли пота и оставляет тепло и любовь.       — Пошли-ка в душ, — Баки поднимается первым легко и ловко, будто и не расслаблялся, не стонал, тянет Уилсона к ванной, и Сэм испытывает на мгновение лёгкий укол досады от того, что Джим так быстро пришёл в себя, затем поднимается следом и кивает:       — И простыни потом надо сменить на свежие. А эти завтра постираем.       — Ага, — Джеймс тепло фыркает в ухо любовнику, и Сэм улыбается: ему уютно. И ему нравится этот звук.       А вот то, что после душа Баки решает, что его чёрному другу необходим минет, Сэму не нравится. Напрягает мгновенно.       Впрочем, он честно расслабляется, прижимаясь лопатками к холодной стене, прикрывает глаза, чувствуя, как чужой горячий язык скользит по члену, пытаясь его поднять — и поводит плечами.       Сэму холодно и скучно.       Он нарушает молчание только тогда, когда тело перестаёт бить дрожь, будто ледяная волна смывает всё напряжение и это ощущение, будто вот-вот случится непоправимое.       — Джим. Хватит, — просит он, присаживаясь рядом, чтобы обнять Баки. Барнс фыркает негромко и жмётся к нему.       — Я ничего не могу сделать для тебя, да? — бормочет он тоскливо, и теперь уже Сэму кажется, что он подвешен за руку к скале, бессильный, что-либо предпринять, а вокруг бушует ледяная зима, выжигая сердце.       — Просто живи, любовь моя, — он нежно скользит кончиками пальцев по щеке Джеймса, затем поднимается вместе с ним и принимается вытирать обоих. — Пойдём-ка спать.       — Ещё простыни менять, — Баки вздыхает, освобождается от объятий и выходит первым. Сэм следует за ним, безмолвный и почти покорный. В четыре руки они перестилают простыню и заваливаются на чистую, хрустящую. Уилсон накрывает их — и оба, не сговариваясь, обнимаются под одеялом, не только ища тепла, но и для того, чтобы ощутить друг друга, как единое.       Сэм чувствовал, что он огорчает Баки своим равнодушием к сексу, но отказаться от теплых объятий любимого он был не в силах. Отказаться от Баки…       Буквально через пару вечеров довольный Барнс встретил его с порога в обнимку с пивом:       — Я добился своего! Через неделю мне подготовят бумажки, подтверждающие, что я жив. Сперва это, потом пошлю заявление на квартиру, и меня поставят в очередь! — он даже привскочил, порывисто обнимая Сэма, отчего тот улыбнулся, принимая эти обнимашки.       — Я рад, — тепло говорит он, ещё не разутый, поневоле вжимаясь носом в шею Баки, чувствуя, хоть и слабо, пряный запах его кожи, и втягивает его носом. — Надеюсь, что квартиру тебе дадут быстро.       — Так не терпится от меня избавиться?       После этого вопроса у Сэма опускаются руки, и он присаживается на одно колено, чтобы снять ботинки, не глядя на своего квартиранта.       — Ты дурак, Джим, — говорит он негромко, но очень ровно. — Я люблю тебя. Просто у каждого человека в жизни должен быть свой дом, своя свобода и своё счастье.       — Моё счастье — это ты, — Баки тоже присаживается на корточки, не выпуская, однако, бутылку пива, но Сэм не поднимает глаз, занятый обувью.       «Ты уверен?», хочется ему спросить, но Уилсон молчит. Он знает, что собственное бессилие по отношению к чернокожему партнеру расстраивает, огорчает, а иногда и бесит Барнса. Он знает, что Баки не уверен в том, что он, опоганенный ещё в двенадцать, нужен кому-то, кроме Стива.       И он знает, что Джиму важен этот чертов секс, наслаждение им.       А ещё знает, что сам он, Сэм-Сокол, ещё не добился в этом плане ничего.       И что в отсутствие Баки это его не волнует.       Но, в общем, вечер проходит, как обычно: усталый соцработник, ополоснувшись под душем, чувствует себя гораздо лучше и проходит на кухню, где Джеймс уже приготовил ужин и апельсиновый сок вынул, вечер они проводят за просмотром мультфильмов — на том, что они любят смотреть оба, сошлись практически сразу, — и пиццей, у Барнса — пиво, от которого он не пьянеет, у Сэма — апельсиновый сок, и в конце вечера Джеймс уже так уютно устроился головой на коленях у Сэма, почти мурлыча от поглаживаний, будто большой кот… Уилсон прикрывает глаза, мысленно благодаря Господа за своего чудесного Баки…       … а открывает их уже в темноте постели, когда обнимающие его теплые руки недовольно вздрагивают со звонком телефона.       — Не отвечай, — мурчит Джеймс ему в шею, не отрывая лап от места, за которое ухватился, но Уилсон всё же берет телефон, чтобы посмотреть, кто — и резко садится, окончательно вырывая Баки из сна.       — Да, котёнок*, — от этого обращения, сделанного удивительно мягким и ласковым тоном, Баки будто подбрасывает. — Да. Куда? Ладно, уже еду. Жди.       — Какого черта это было? — спрашивает Барнс, садясь за ним и обнимая Уилсона за талию, когда разговор заканчивается.       — Знакомая в беде, — коротко отзывается Сэм, целует Барнса и поднимается, чтобы одеться. — Поеду выручать. Спи, Баки, я постараюсь быстро.       — А потом?       — А потом привезу её сюда, она переночует, а утром уедет. Не тащиться же девчонке по ночи пешком домой, а машины у меня нет.       — Ясно, — Баки улёгся обратно и завернулся в одеяло. Сэм кинул на него короткий взгляд, закончил одеваться и наклонился, касаясь кокона из одеяла.       — Эй, Джим! Не обижайся, слышишь?       — Ага. Слышу. Едь, — донеслось из-под одеяла, и Сэм, вздохнув, поднялся снова.       — Прости, я должен ехать, — мягко сказал он и принялся вызывать такси. Кокон не ответил, однако, когда через пару часов Сэм вернулся вместе с Кэтрин, забранной им из полицейского участка, в доме Барнса уже не было.       Уилсон на это только вздохнул, не пытаясь искать Баки. Он знал: если Барнс захочет — вернется сам. Если не захочет — его не удержать и танком, и надеялся на то, что тот вернется, чтобы услышать, что всё, что он себе надумал — нереально.       Хотя, может быть, ему просто надоел Сэм…       Кэтрин была уложена в гостиной со всеми удобствами после того, как выслушала лекцию о том, как вредно попадать в плохие компании, и обещала быть паинькой, Сэм уже привычно уткнулся носом в подушку с запахом Баки.       Баки…       Ни на пробежку Уилсона, ни к уходу на работу он не пришёл, и Сэм, объяснив Кэти и про Барнса, и про защёлку, которая срабатывает при закрытии двери, ушёл на работу, думая об ушедшем Барнсе и молясь, чтобы он вернулся поскорее. Сэм беспокоился за любимого, догадываясь, в каком состоянии Барнс ушёл.       Лучше бы он не молился о возвращении Джеймса. Эта мысль мелькает у чернокожего после того, как по возвращении домой он видит на пороге обувь Джима, слышит, как по всему дому несутся звуки резкой бодрящей музыки, радостно распахивает дверь в гостиную, которая считается комнатой Баки…       … и думает это, когда видит их.       Нет, Сэм понимает, Барнс прекрасен и может соблазнить любого, что ему какой-то чернокожий импотент? И всё равно Сэму до чертиков обидно, когда он плавно и по возможности тихо закрывает дверь.       Его клиенты, когда срочно хотят выговориться, общаются с ним по чату, но Сэму сейчас некому выговариваться: один из тех, кому он мог бы рассказать что-то, сейчас в соседней комнате занимается любовью с вытащенной ночью из неприятностей сестрой Райли, вторая недоступна по месту работы — госслужбы силового характера.       Какое странное ему пришло в голову выражение — занимается любовью! Сэм проходит в кухню, ставит чай, нарезает хлеб и колбасу, достаёт лук и начинает мелко нарезать, пока мысли крутятся однообразно вокруг произошедшего. После секса люди обычно испытывают голод и жажду.       Уилсон вспомнил распространенный в колледже вопрос «Есть ли жизнь после секса?» и ещё ожесточенней принялся резать лук. На что он, собственно, надеялся? Что Баки размякнет от слов о любви и отдаст сердце недоделку вроде Уилсона? Трижды «ха-ха!».       Неожиданно Сэму стало скучно и холодно, на душу опустилось странное спокойствие, мешающее думать, будто мысли окунались в холодную черную воду. Молодой человек дорезал лук без малейших эмоций и предложил бутерброд краснеющей и проскакавшей мимо него в одном смущении Кэтрин, а затем ушёл в спальню. Там он прихватил альбом, сел у окна, положил лист на широкий подоконник и принялся рисовать, ни о чем не думая, но пытаясь выплеснуть на бумагу все мысли и чувства.       Сперва рисунок напоминал детский домик, потом — коробку, в которой Сэм получил Краснокрыла, затем коробка видоизменилась, и Уилсон почему-то вспомнил о том «ящике, где находится такой барашек, которого ты хочешь», и сказал себе, что никакой барашек ему не нужен.       Сэм ещё пытается обманывать себя, когда на шею ему ложится тёплая рука. Потеплевшая — как всегда после…       — Сердишься?       Сэм и не заметил, как Джеймс подошел, но он списывает это на увлечение творчеством, и поворачивает голову, улыбаясь одними губами.       — Нет. С чего бы?       — Я трахнул твою подружку.       От грубости Баки становится на мгновение больно, но Сэм смиряет себя, потому что Джим — не его.       — Она не моя подружка. Я просто за ней присматриваю, потому что её близкий погиб по моей вине.       Тихий лёгкий выдох касается его уха, на плечи ложатся тёплые ладони, и только одно то, что они тёплые, вгоняет Сэма обратно в холодную глубину.       — Правда? — в голосе Джеймса надежда, испуг и вина.       Сэм кивает.       — Кэтрин уже оделась?       — Да… и уже уехала к себе, — бормочет Баки. Сэм кивает снова.       Почему-то теперь холодно ему.