Все наслаждения людские...

      Пару дней Уилсон размышлял — разумеется, вне работы, на работе все его мысли были отданы его клиентам, хорошим людям, которым нужна была его, Уилсона помощь: прибрать в доме, купить продукты и нужные мелочи, прочесть газеты, включить и отключить обогреватель, позвонить дочери и утешить бабушку… Вся эта деятельность давала Уилсону почти умиротворение, он чувствовал себя полезным, он чувствовал, что его усилия приносят плоды, когда видел улыбки на лицах престарелых и инвалидов.       Дома было по-другому. Баки спрашивал друга, не дуется ли он, и Сэм отвечал чистую правду: он не дулся, но ему было грустно. Барнс, чувствуя это, — у парня вообще был талант улавливать чужое настроение, может, потому что у него был непредсказуемый опекун, — не лез к Сэму, зато обнимал крепко и надёжно, поэтому обе эти ночи Уилсон провел в теплых объятиях, уткнувшись носом в шею Баки. Носом он вдыхал пряный запах кожи любимого, губами чувствовал, как вздрагивает под дыханием кожа Джеймса, и думал. Мысли его больше не окунались в черную пустоту, но думалось все равно сложно: мысли вроде саможаления Сэм старательно отметал, что делать, не знал, а все предположения о том, чем можно исправить собственный недостаток, были сделаны ещё в колледже и по прочтении статей отброшены в сторону, так что, если честно, Уилсон просто смирился с тем, что сделать ничего нельзя. И, если бы не Баки, собственная участь бы вполне устраивала чернокожего.       Третий день размышлений был пятницей, и Джеймс, прихватив любовника с порога, заявил, что они щас будут отдыхать от всего, лопать пиццу, пить сок, и перестанут уже напрягаться. Заявление вызвало у Сэма улыбку, вполне искреннюю, и он кивнул.       — Переодеться только дай, — попросил Уилсон, разуваясь и проходя к себе. Барнс последовал за ним, встал в дверях, глядя молча, но очень внимательно. Сэм с улыбкой обернулся к нему, стягивая рубашку. — Что?       — Ничего. Я соскучился, — буркнул Джеймс, не двигаясь. Уилсон хмыкнул и, так и не сняв брюки, хотя и расстегнув их, направился к любимому, демонстративно распахивая объятия:       — Не скучай. Иди сюда, обниму и поцелую!       — Ещё кто кого… — буркнул Баки, подходя, и Уилсон оказался в неожиданно нежный и тихих объятиях. — Люблю я тебя, пернатик! Веришь?       Сэм вздохнул, обнял, расслабился, утыкаясь носом любимому в плечо — и неожиданно ощутил себя на месте. На своём месте рядом с ним.       — Прямо сейчас — очень, — пробормотал он негромко, совершенно не желая шевелиться: похоже, он чертовски устал за неделю. — Знал бы ты, как я вымотался…       — Догадываюсь, — Сэма бережно сгрузили на постель и принялись раздевать не менее бережно. — Я на следующей неделе найду работу, чтоб тебе полегче было.       — От того, что ты найдешь работу, у меня её не убавится, — Сэм повернулся набок, поднял ноги, чтобы Джиму было удобнее стягивать штаны, и снова раскинул руки. — Сегодня была уборка, лечебный массаж, точнее, помощь в нем, чтение газет и готовка пищи… Что-то я морально подустал за неделю. Можно мне кофе в постееель…       — Можно. Но от просмотра видео вместе тебя это не спасёт, — фыркнул Джеймс, и чернокожий вздохнул, поднимаясь.       — Пойду, вымоюсь, и оденусь. А потом упаду в постельку. С кофе, — он выгнул левую бровь и вопросительно взглянул на Баки.       — С кофе, — улыбнулся тот, и выглядел удивительно мирно, будто и не ссорились они на этой неделе, от чего и Сэм тоже почувствовал себя лучше.       Тёплый душ окончательно расслабил и успокоил его, и в свою постель, уже расстеленную Барнсом, Сэм вползал уже более бодрым, но всё ещё усталым. В кровати обнаружился раздетый Баки, держащий на коленях поднос с кофе, и Уилсон с удовольствием взял себе чашку.       — Ты чудо, Бак, — сообщил он, жмурясь, после первого же глотка. — Люблю тебя.       — Я тебя сильнее, — Джеймс, фыркнув, сполз, обнял приятеля за талию, уткнулся лбом куда-то ему в поясницу. — И никто мне, кроме тебя, не нужен… Что посмотрим сегодня?       — Ммм… Если ты дашь мне ноут — вон там, справа от тебя, на полке телефонного столика, — то я покажу тебе кое-что абсолютно новое и немножко засекреченное, — сказал Сэм с лукавой улыбкой: у него было такое хорошее настроение, что весь мир казался замечательным.       Если бы у Баки были уши кота, он бы их насторожил.       — Засекреченное?       — Ну, да. Тони Старком, — Сэм принялся отыскивать нужный файл.       — Старком… — Баки произнес это имя, поморщившись, и как-то обреченно. — Вы всё ещё общаетесь, а?       — Ну, да. За что ты его так не любишь? Или он тебя? — Уилсон спросил рассеянно, прикидывая между делом, какой это был год, первый или второй.       — Он меня, ну, а я просто чувствую себя виноватым. Слегка. Он думает, что его родители погибли из-за меня, и частично это так и есть. По юности, ещё в детдоме, но уже после возвращения с гор, я часто дрался в парке. В тот день противников было несколько, я — один. Они избили меня и бросили, я пошел домой, в смысле, в детдом, чувствовал себя плохо, поэтому машина едва не задавила меня. Водитель, чтоб не задавить избитого детдомовского подростка, вывернул руль, его занесло на мокрой от дождя дороге, он въехал в дерево… Уже потом, в колледже, Энтони Эдвардс Старк сухо сообщил мне, что он узнал о том дне всё, что в машине были его родители Говард и Мария Старки, что они погибли, и чтоб я к нему не подходил. И общались мы редко и грустно.       — Ты не виноват, — Сэм ласково поцеловал его в нос и нашёл нужную запись. — Дурацкая случайность. Думаю, Тони это тоже понимает… Ну, что, смотрим?       — Всё, что угодно, — Баки уселся, притянул любовника к себе, потерся носом о его макушку. — Люблю тебя.       — Ага, — Сэм отставил пустую чашки в сторону вместе с подносом, обвил рукой Баки за талию и щелкнул ввод, запуская файл. На экране заметались двое крылатых в удалённом видео, затем видео приблизилось, и голос Тони громко и отчётливо произнес:       — Отряд «Птицы», пара — Сокол и Воробей, испытание «Экзо-7».       — Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать! — затараторил в кадре насмешливый голос сразу, как только голос Старка смолк. — Кто не спрятался, я не виноват!       — Рвался воробей сокола поймать… — откликнулся насмешливый голос Сэма. — Догоню, Воробей, пёрышки пообщипаю…       — Ой, — Баки даже рот приоткрыл, слушая эту «птичью» перебранку. — Это ты там на крыльях? Красненький, да?       — Ага, — Сэм улыбнулся тепло. — А второй, который там тараторит и задирается — мой ведомый, Воробей по имени Райли, брат Кэтрин. Я был ведущим в паре и не уберег его. Поэтому помогаю девочке, чем могу…       — Эта девочка меня уже достала звонками, — Баки скривился жалобно и уязвленно. — Как бы её отвадить?       — Скажи ей правду… — Сэм вздохнул, устраиваясь удобнее и глядя на экран, где голос Тони Старка как раз командовал: «Сокол, покажи твой коронный трюк!».       — Какую? — непонимающе глянул на него Барнс, но Сэм только плечом пожал.       — Какую хочешь сам.       — Ну, смотри, сам разрешил... — Барнс даже облизнулся, и Сэм улыбнулся, почувствовав, как рука Джима крепче сжалась на его талии. — Вау!!! Круто!!!       — Вау!!! Круто!!! — заорал на видео и Райли, но только после того, как Сэм вышел из само-кручения. — Цирковой трюк?       — Нет, я же не циркач… Лови!       — Твою мать, чё творишь??? — завопил Райли на экране, и Сэм весело засмеялся, вспомнив, как друг после тех испытаний отпаивался всем алкоголем, который нашел, и долго выговаривал ему за полет без двигателя.       — Ну, ты и хрен моржовый… — выдохнул ошарашенно Баки, пытаясь выпить кофе, которого в чашке у Сэма уже не было. — Честное слово, было бы это при мне — я бы тебя убил!       — У, ты просто не знаешь, как мне этот трюк пару раз жизнь спас, — задумчиво отозвался Сэм, усаживаясь. — Принести тебе воды или кофе?       — Пива, мой пернатый! Не каждый раз у меня на глазах мой парень падает к земле без страховки.       — Я предлагал Воробью перенять этот трюк, — Уилсон вздохнул и пошел за пивом для Баки, заодно налил себе чашку молока и прихватил пиццу, а потом с этим всем вернулся к любимому: тот уже вертел колесико мыши, просматривая следующие файлы и присвистывая.       — Силён ты удивлять, — заметил он, мгновенно захапывая себе пиццу, пиво, Уилсона, и всё это — не отрывая пальцев от мыши. — Но летаешь круто. Мне нравится. А почему бросил?       — Райли погиб на задании, — Сэм отобрал у него пиццу и принялся кормить Баки с рук, мысленно умиляясь на любимого. — И Тони решил доработать своё творение до более безопасного уровня, а мы все были вольны выбирать между домом и дальнейшей службой. Я выбрал дом, моих ветеранов и инвалидов, а остальные…       — А кто были остальные?       — Четверо. Кроме нас ещё были Фламинго, Страус, Попугай и даже Птица Нелетучая — он такое творил по пьяне… Три пары.       Баки прыснул и продолжил смотреть видео в обнимку с любимым.       Они посмотрели в тот вечер около половины скинутых Тони видео, причем, кажется, внимательно смотрел только Баки: Сэм подрёмывал, неожиданно чётко чувствуя нагревшуюся ладонь на боку и каждое движение судорожно сжимающихся или поглаживающих пальцев Баки. Правда, когда Джим вырубил свет и видео, отложил всё и притянул Сэма к себе, Уилсон просто не отследил: проснулся он уже утром, хорошо выспавшийся и отдохнувший, в прохладных, но крепких объятиях Барнса и какое-то время любовался им, то отводя осторожно пальцем волнистые волосы с лица спящего, то касаясь белой кожи, к которой не приставал загар, то плотнее накрывая Барнса теплым одеялом. Через некоторое время тот сказал негромким, но далеко не сонным голосом, не открывая глаз:       — Чувствую, ты выспался, Сэмми. Можно, я попритворяюсь спящим ещё, а ты меня ещё погладишь?       — Провел, да? — Уилсон закусил губу и отдёрнул руку: ему стало стыдно и обидно, и он на секунду вспомнил, как в детском саду, ещё в Гарлеме, они с какой-то девчонкой вот так же под одеялом трогали друг друга, изучая ещё с детским любопытством, а нянечка это заметила и молча подняла одеяла. Она молчала, но свой жуткий стыд, ещё усилившийся из-за этого молчания, Сэм помнил: оба резво натянули трусики, раскатились в разные стороны постелек, и только тогда нянечка опустила одеяла. Больше они так не делали.       Дети выросли, а стыд остался, хоть и слабее, но сейчас Сэм ощущал именно стыд.       — Ну тебя! — буркнул он. — Я пошел в душ и готовить! — и он смылся из спальни так быстро, как только мог. Барнс даже ничего не возразил, хотя, вернувшись, Сэм заметил, что Джим похмурел.       После завтрака, когда Уилсон уточнил, какие у них планы на сегодня, Джим поднял глаза, рассеянно подтвердил, что у него планы, поэтому Сэм может развлекаться по своему усмотрению, и зарылся в интернет, в какую-то онлайн-стрелялку. Чернокожему стало обидно до жути, но он понимал, что сам навлек такое к себе отношение, и молча удалился, полагая, что Барнс к вечеру оттает, и завтрашний день они проведут вместе — может быть, сходят на прогулку, может быть, будут смотреть что-нибудь вместе, или, наоборот, выберут долгую культурную программу…       Увы, это оказались пустые надежды: и к вечеру, и назавтра, и в будни после возвращения с поисков работы Баки вел себя одинаково: ныкался в своей комнате, утащив туда же и ноут Сэма, иногда даже наверху в своеобразном гнезде из пледа и подушки, и на все вопросы отвечал сухо, коротко, да и то, только если слышал их.       Сэм навязываться не собирался. Несколько раз он стучался, предлагал Баки прогуляться или провести время вместе, но наталкивался на то же сосредоточенное безразличие к нему, а вовсе предлагать перестал, когда услышал, как Баки говорит по телефону с Кэтрин — сухо, холодно и односложно. Вероятно, Барнс теперь, когда стал живым, ждёт только, когда ему дадут квартиру.       И Сэм почти смирился с молчанием, когда наверху затопали, запрыгали и заорали.       — Баки? — Уилсон уже направился наверх, но был сметен с ног вихрем, которым стал Джеймс Бьюкенен Барнс: тот торжествующе скакал по ступеньках, сжимая в руке раскрытый ноут, а потом обнял Сэма одной рукой, торжествующе выдавая:       — Я нашел её! Вот! — и сунул Уилсону под нос экран ноутбука. — Читай!       «Алибидемия — мужская фригидность», прочитал Сэм название статьи, и ему стало грустно. Тем не менее, он аккуратно вынул ноут из рук приятеля и прошел в гостиную, чтобы прочесть сидя:       «О существовании женской фригидности (женской холодности), известно практически всем, а вот об алибидемии знают лишь некоторые. Современная медицина алибидемию трактует как «отсутствие или снижение полового влечения у мужчин» и научно подтверждает существование факта мужской фригидности.       Мужская фригидность — отсутствие либидо встречается намного реже, чем у женщин. Считается, что в силу физиологических особенностей у сильного пола должно быть повышенное либидо, но существует множество факторов влияющих на потенцию в целом.       Например, существует генетическая мужская фригидность, которая зависит от переданных по наследству генов. Мужское либидо делится на три группы — сильная, средняя и слабая. В каждой группе сочетаются подгруппы — более сильная, средняя, очень слабая, потому в группе риска находится приблизительно 3% мужского населения земли, которые практически невозможно распознать невооружённым глазом. Мужчина может выглядеть строго и мужественно, но не испытывать либидо вообще.       Подобный дефект половой системы можно наблюдать уже в подростковом возрасте. Он характеризуется патологией полового развития, отсутствием интереса к противоположному полу и отсутствием половой жизни. Как правило, интимные контакты могут носить временный характер и заканчиваться не удачей. Физическая близость скорее вызывает физическое напряжение, а не удовольствие.       Психологическим аспектом возникновения алибидемии выступает искусственное подавление сексуальности — строгое аскетическое воспитание, долгое воздержание или пребывание в однополой среде. В некоторых случаях это может привести к возникновению гомосексуальной направленности…».*       После этого Сэм уже не мог читать дальше: он очень аккуратно закрыл ноутбук, боясь просто хлопнуть его об пол — бедный предмет явно не был ни в чем виноват — и выдохнул, пытаясь успокоиться.       — Так, — голос звучал неожиданно ровно. — И?       — Я нашёл твою болезнь, — торжествующе сообщил Барнс, скача по комнате козлом на радостях и разве что колесом не ходя. — Это же круто!!!       — Круто то, что это болезнь? — уточнил Сэм прикрывая глаза. — Ты в восторге от того, что это — мой дефект?       — Но ты же прочитал — это можно вылечить, понимаешь? — Баки несколько поумерил голос, кажется, уловив, что его друг не в настроении. — Можно вылечить это, и ты станешь нормальным, и…       — И буду трахать всех девушек подряд, потому что возникшая из-за психологических травм гомосексуальность не радует тебя так же, как и отсутствие у меня желания трахаться с тобой? — уточнил Уилсон, вставая: чаша его терпения медленно переполнялась. — А представь, что это моё естественное состояние? Вдруг я просто асексуал — говорят, их нынче много таких… которых ты считаешь больными?       — Но это же такая часть жизни пропадает… — начал Баки, окончательно утихший, но Сэма уже несло:       — Да какая часть? Ну, давай, я займусь скалолазанием или стану долбаным наркоманом — для меня и эта часть жизни пропадает так же, как секс! Господи, да почему я обязательно должен мараться в вашей грязи, выть от желания, залипать на кругленькие задницы без мозгов? Почему любовь обязательно смешивать с этим… с этой… — он не нашел слов и только грохнул кулаком по стене, заставив ноут вздрогнуть: Сэму было обидно, досадно и — страшно.       После стука завёлся и Баки, но завелся очень тихо и неторопливо: Сэм успел заметить, как он побелел, недалеко уйдя цветом от потолка, и тоже сжал кулаки:       — В нашей грязи? Значит, вот это всё, что мы с тобой… как я тебя… — он задохнулся от возмущения и обиды, — чем мы с тобой занимались в колледже и здесь по ночам — грязь? Ты думаешь, что любовь означает ангельскую чистоту и пердящих бабочками пони? Для тебя любовь — просто чириканье вдвоем на ветке, всё?       — Да хотя бы… — заорал Сэм, чувствуя, что где-то кто-то из них не прав, чувствуя, как подскакивает к горлу сердце, и Джеймс перебил его, со всей силой вдавив кулак в стену, но не стуча:       — Да нихрена, Сэмми: человек рождается в грязи, возится в грязи и умирает в грязи. Внутренняя чистота — только для святош грёбанной церкви, которым вообще любовь не понять!!! Вроде тебя и твоего отца!       Сэм даже ответить не успел: Баки поднял руку, чтобы врезать по стене, глянул на Уилсона, остановился — и ослабил удар. Похлопал ладонью по стене, молча прошел к шкафу и принялся одеваться.       Через десять минут после того, как он вышел, на улице что-то грохнуло, судя по звуку — кто-то от души наподдал по железу. И Сэм даже не сомневался, что железо сплющилось: Баки ведь и стену мог обрушить, но… сдержался. Предпочел бушевать на улице.       До его прихода Сэм играл в спальне сам с собой в шахматы и думал, думал, думал. Считал ли он секс с Баки грязью? Нет. Но боялся того, что, вылечившись — раз уж это болезнь — действительно разлюбит Баки, поставит секс выше всего, как делали восемьдесят процентов людей этого мира, и забудет меру, беспорядочно имея всех хорошеньких девчонок, у которых и капли мозга в голове нет.       На самом деле, обидно было узнать, что это — не его естественное состояние, что-то, чем увлекаются все и не увлекается он — не особенность, а болезнь. Хотя то, что это его изъян, Сэм знал давно. Ещё обиднее было от того, что Баки решил его переделывать, а не принимать таким, как есть. Хотя, если Барнсу это мешает…       — Я же на всё готов для любимого, как полагается истинно любящему, да? — тихо напомнил себе Сэм, когда дверь гостиной со стуком закрылась, и через полчаса, когда получилось себя в этом убедить, заварил на кухне кофе и пошёл в комнату к Барнсу.       Заглянув туда, он обнаружил привычную картину — лежащего кверху задницей у ноута Джима, и решимость Сэма несколько поколебалась.       — Бак? — жалобно воззвал он, наклоняясь — и замер, читая запрос в поисковике: «Как доставить удовольствие асексуалу?».       — М? — молодой человек покосился на приятеля, и Сэм вздохнул, присаживаясь рядом. Протянул чашку.       — Я кофе принес. И извиниться пришел. На самом деле, наверное, я одинаково боюсь и измениться, и того, что ничего не изменится даже после очередной попытки. Прости.       — Кофе — это хорошо, — Барнс отложил ноут, уселся и пригрёб к себе и Сэма, и чашку. Отхлебнул и вздохнул, задумчиво глядя в пространство. — Тебе решать.