Бегущая: Шанс на побег

      

Сомнения – это предварительное условие, необходимое до начала осмысленных действий. А самый сильный фактор в конечном счете – страх.

      

Дональд Бартхелм

      Мое сердце, да что там, все органы пробили пол и улетели на минус пятый этаж парковки. Колени подогнулись, и я все же присела на край пуфика, стоящего рядом, чувствуя, как немеют пальцы на руках.       — Как? — только и смогла спросить я, глядя на отца и мать. — Я думала, вы шутили…       — Никаких шуток, Виктория, — покачал отец головой, глядя на меня. — Этот брак упрочит мои позиции в Совете и даст нам шанс на ещё более безбедное будущее. У него как у заместителя канцлера Пейдж доступ к сыворотке в приоритетной позиции. Мы…       — Стой! — перебила я отца, чувствуя, как щиплет в носу. — Вы с мамой выдаёте меня замуж за мужчину на тридцать лет старше, чтобы иметь доступ к вакцине первыми?       Гнев? Негодование? О, это было сокрушающее чувство.       Чувство, когда тебя разменивают на что-то, что им не очень-то нужно. То есть это даже не будущее моих детей. Это будущее матери и отца, которые носа не высовывают за стены, да и на улицу.       — Тем более он достойная для тебя партия, — продолжил отец, не глядя на меня. — Он старше, опытней, у него связи. С ним ты достигнешь небывалых высот. А если в связи с возрастом он проживет мало, то ты займёшь его место…       — Это место займёт Тереза! — перебила я его, сцепляя пальцы в замок, глядя на родителей и молясь, чтобы все это было розыгрышем.       — Тереза — хорошая девочка, — вступила в разговор мама, — но…       — Без «но». Тереза займёт это место, потому что хорошая, — жёстко ответила я. — Никогда не думала, что вы решите меня выдать замуж за статусного деда. Лучше бы это был сын Эмилии Уолт.       Сын советника Уолт был рыхлым инфантильным парнем с задержками развития. Я не переносила Дженсена где-то на подкорке настолько, что даже инвалид мне показался бы идеальной партией для дальнейшей жизни.       — Дочь, это не обсуждается! — отец хлопнул ладонью по столешнице. — Или ты выходишь за него, или мы лишаем тебя места и привилегий. Мне хватит сил забрать звание, которое я тебе дал. И будешь до конца жизни ассистировать Кроуфорд.       Я прикрыла глаза.       — Будь по-твоему, папа, — тихо ответила я, не чувствуя в себе пока сил сопротивляться. Дурацкий день. Абсолютно. Я что-нибудь придумаю, но не сейчас, когда я была абсолютно выбита из колеи происходящим.       Я хотела сейчас уйти на крышу, смотреть на засыпающий город и не думать об этом всем дерьме. Выплакаться Терезе. Она умная, она придумает что-то.       — Спасибо за понимание, Вит, — услышала я в спину.       Я поднялась с пуфика, автоматически смахнув с кожи песок и мусор с одежды. На автомате вышла в коридор, слыша с кухни тихий гул. Они что-то обсуждали, мама утешающе говорила, папа тихо бухтел.       Я забрала папину бутылку со стола (в ней оставалось ещё прилично) и вышла к пожарной лестнице. Послала Терезе сообщение: «Я на 101, мне плохо. Жду. В».       «Сто первым» мы окрестили крышу. Она была огромной, круглой, окружена перилами, и с неё было видно даже кусочек мира за стеной. Днём — песчаная равнина. Ночью — огоньки вдали, звезды на небе и серебристый диск луны.       Я села на любимое место и принялась ждать подругу, отпивая из горла. Хотелось плакать, но слезы пока не шли.       Тереза появилась спустя пять глотков, когда у меня уже зашумело в голове. Я шла на ужин, которого не было, и теперь алкоголь поступал в голодный желудок.       Чёрное небо пересёк серебристый росчерк падающей звезды.       — Все очень плохо? — спросила меня девушка, забирая бутылку, садясь рядом и тоже делая глоток.       — Меня выдают за Дженсена, — ответила я после паузы. — Это плохо или хорошо? Мне сложно оценивать. Причины так себе. Я сейчас загадала желание, чтобы случай спас меня от этого брака.       — Он же старый! — Тереза пораженно смотрела на меня, чуть приоткрыв рот даже, настолько ее это шокировало.       — Ага. Как аргумент отец сказал, что если он умрет от старости, то его место займу я. Я сказала, что скорее откажусь от этого в твою пользу, — сказала я, болтая ногами над головокружительной пустотой внизу.       — Я не уверена, что мне это нужно, — хмыкнула Тереза.       — Речь и не идёт о том, что ты завтра станешь канцлером Терезой Агнесс. На этом посту как минимум стоит канцлер Пейдж сейчас, да и Дженсен не настолько стар, — отмахнулась я.       — А ещё какой аргумент был? — спросила подруга, делая ещё один глоток.       — Приоритет в сыворотке, как только вы закончите разработку, — ответила я.       Тереза сморщила хорошенький носик.       — Это как-то мелко, — сказала она после паузы. — Тебя продают за тёплое место и лекарства.       Я тихо засмеялась.       — Я тебя ценю за твою непосредственную любовь к очевидным вещам, — сказала я, отсмеявшись.       — Когда вы женитесь?       — Через месяц, — вздохнула я, делая ещё глоток. Слезы так и не пришли, поэтому сырость отменялась. Меня потихоньку клонило в сон.       — За месяц мы что-нибудь придумаем, Ви, — сказала Тереза решительно.       — Спасибо, Ти. — Я положила голову подруге на плечо, зевая. — Надежда только на тебя. У меня голова не варит. Вызовешь такси?       — Ты не останешься тут? — спросила она, забирая ополовиненную бутылку.       — Если только у тебя, — улыбнулась я. — Но утром вызовешь такси. У меня осмотр, потом практика, потом дежурство. Выведу ребят на улицы этой тихой гавани. Главное — не проспать, иначе Кейдж заставит меня драить неделю толчки.       Подруга фыркнула, прижимаясь щекой к моему затылку.       — Скажешь, что я заставила тебя бегать до обморока, — разрешила она. — Ты же иммунная, вас постоянно таскают в лабораторию.       — Ты чудо, — практически засыпая, пробормотала я. — Что бы я без тебя делала?       — Драила бы толчки, — сказала Тереза очевидное. — Пошли спать. Я уложу тебя в гостиной, заодно оценишь новый диван.       — Замётано. — Я вновь душераздирающе зевнула и поднялась.       Я ей верила. На душе воцарялось спокойствие и уверенность.       В хождении с пистолетом и шокером по городу было нечто умиротворяющее. Тут я была безликой. Меня не узнавали на улице соседи и редкие знакомые, встречающиеся то тут, то там. Я могла не здороваться ни с кем из них и не услышать потом упрёка.       И можно было думать. Периодически мои мысли разрубались короткими фразами типа: «Двадцать пятый сектор — чисто», но в целом от меня никто ничего не хотел. И тем приятнее было думать о своём, несмотря даже на не вполне приятные мысли.       Меня терзало две вещи — грядущее замужество с глубоко неприятным человеком и внёсший сумбур в мою жизнь этот Галли. Теперь я хотела снова его встретить, разузнать подробнее, что он имел в виду. Столько всего рассказать и смыться? Хотя я сама хороша. Решила сделать как правильно.       В поведении внезапного незнакомца просматривался тоже своеобразный стратегический ход. Кинуть как кость собаке мне информацию и скрыться. Видимо, он действительно меня знал. По логике поведения многие другие приняли бы его за очередного безумца из Топки и пристрелили бы или сдали властям — пусть разбираются.       Но со мной было иное. Когда имеешь мутацию, чаще всего действующую как детектор лжи, на многие вещи обращаешь внимание. С некоторых пор в корпусе я выступала иногда как дознаватель. Мне даже слушать особо не нужно было, моя работа заключалась в тихом сидении в уголочке и безликих вердиктах: «верю/не верю».       В остальных случаях я была тактик и провидец. Пифия из прошлого. По инструкции обо всех снах, чувствах и прочем я была обязана докладываться высокому руководству. Желательно — лично Аве Пейдж. Но, поскольку женщина не всегда была на месте, любому другому приближённому. Никаких писем — их могли перехватить. Никаких видеопосланий — их могли взломать. Лично, словами, на старенький диктофон. Я знала, что в кабинете канцлера был пока полупустой стеллаж с именем «Виктория Джонсон / Хедвиг Ламарр» на каждой папке и ящике с диктофонами.       Грело это мою душу? Пожалуй, нет. Мне определённо не нравилось жить под колпаком.       Сегодняшнее дежурство было удручающе спокойным.       Я шла, засунув руки в карманы кожаной куртки. Сегодня я решила ночевать в своей квартире на окраине. Ну и, будем честны, я надеялась вновь встретить этого парня. Вот уже неделю, изо дня в день, тщетно ждала подсказок от дивных соединений в мозге, которые могли мне показать, при каком исходе наша встреча была наиболее вероятна. Но если бы этим можно было управлять, наверное, я бы уже была в чине генерала армии, сидела бы в кабинете безвылазно и терпела мерзких и тупых как пробка подчиненных. Поэтому в некотором роде неуправляемость моего мозга была для меня счастьем.       Сегодня я почувствовала тревожный звоночек. Меня пригласили посмотреть на реакции парня, проходящего модуль. Парень был не из наших, мне его представили как злостного нарушителя, выдранного из стана оппозиции. Оппозиционеров не так я себе представляла: до встречи с Галли они были в основном заморышами с язвами, вяло трепыхающимися против «зажравшихся за стенами ублюдков». Такие раз в месяц усеивали десятками площадку перед воротами, придумав себе способ изощренного самоубийства «я несу благо человечеству».       Галли и этот перевернули мои понятия. Я начала подозревать, что то, что лезет на ворота с дурацкими лозунгами, — всего лишь пушечное мясо, прекрасно знающее, что идёт на смерть без вариантов.       Этот был великолепно сложённым накачанным азиатом. Под глазами залегли тени, но, видимо, его уже несколько недель держали в модуле. Накачанные азиаты вообще были редкостью. У меня в отряде была пара человек, чьи родители были выходцами из Японии, Кореи, Китая, Филиппин, — и корм шёл явно не в коня. Они были жилистыми, сильными, но, как бы ни бился инструктор силовой подготовки, тощими.       Этого я словно знала. Сосущее чувство в районе солнечного сплетения заставляло меня до рези в глазах вглядываться в подрагивающие ресницы, закушенную губу, дорожки слез на щеках, конвульсии на кресле — когда он, видимо, проходил особо сложные эпизоды и не находил ничего, за что можно было зацепиться. Но я чувствовала, что знаю его. Знала. Но это как ловить за хвост проворную крысу. Ничего не выходило, и я раздражалась.       Ава Пейдж пригласила меня для оценки реакций кандидата и понимания, может ли он что-то дать в будущем, поэтому то, как я на него жадно пялилась, не вызывало неудобных вопросов.       Он важен?       В груди шевельнулось что-то тёплое. Он определённо был важен. И все, никакой конкретики.       — Как его зовут? — спросила я, бегая глазами между видео на большом экране и бегущими рядом показателями (в них я мало что мыслила).       Вроде вот эта буква обозначает уровень адреналина. С сердечным ритмом и давлением все понятно. А остальное? Не столь важно для меня. Но результат он показывал на достойном уровне. Если верить времени, то он в модуле третьи сутки, спать ему не дают. Я бы продержалась, наверное, это время. Но зачем?       — Минхо, — ответила Тереза, сидящая сейчас за компьютером, перебивающая показатели. — Он участвовал в проекте «Территория обреченных».       Я кивнула. Слышала. Один из проектов по добыче сыворотки.       — Что скажешь, Виктория? — Канцлер стояла рядом, скрестив руки на груди, и тоже смотрела то на парня, то на показатели.       Я пожала плечами.       — Он важен. Больше не могу сказать, — ответила я сущую правду.       «Помоги ему».       Мысль была неожиданная и смущающая. Засевшая на подкорке и подсказывающая, что это озвучивать не нужно.       «Помоги ему, Хеди».       Я зажмурилась, потрясла головой. Голос в голове был мой, но вещи говорил те, что я вряд ли могла почувствовать к рецидивисту, отступнику и законной лабораторной мышке.       «Будем считать, что это стебанутая форма благодарности», — фраза была произнесена мужским голосом и скрывала за собой смущение. Звучала она как из толщи воды и тут же принесла за собой головную боль и тошноту.       — Виктория, с тобой все нормально? — я открыла глаза и увидела, как обеспокоенно смотрит на меня Пейдж.       — Да, госпожа канцлер, спасибо за беспокойство. Похоже, я немного перетрудилась, пытаясь заставить мозг работать как надо, — максимально твёрдо сказала я. — Голова разболелась.       Канцлер бросила тревожный взгляд поверх моей головы.       — Тереза, проверь показатели перед отбоем, хорошо?       — Да, доктор, — ответила девушка, не поворачиваясь. — Ви, зайди ко мне около восьми вечера.       Вот и все. Я не пошла к Терезе. Не хотела. Я не хотела, чтобы ее приборы отметили некую активность, которую замечать было нельзя, прежде чем я разберусь сама в себе. Чем дальше — тем страннее становилась ситуация вокруг. Меня это пугало.       Если бы я хотела, я бы доехала до квартиры на метро. Но трястись в душном вагоне среди нервных людей в масках, слыша изо дня в день изнуряющий, залезающий в уши шепот о том, что в городе обнаружили инфицированного, но, слава богу, быстро обезвредили… Зачем это мне? Я не хотела вариться в этой панике.       У меня иммунитет, это определяет многое. Я могла ездить без маски, которая, как думали жители, спасет от въедливого вируса, но я не хотела. Поэтому я сейчас шла по вечернему городу, спрятав нижнюю часть лица в высокий ворот куртки, чтобы не привлекать к себе внимания. В стороне от страданий, удушливого страха, боли. У меня была своя боль, но о ней я шептать точно не хотела.       Я поднялась по старой лестнице. В этом доме жили не особо богатые люди. Обслуживающий персонал города, который был нужен, которому было тут место. Мужчины и женщины, урвавшие счастливый билетик. Почти все жили в Денвере до катастрофы, на тех же должностях. С течением времени для них мало что поменялось, многие были практически безумны и жили в своем странном мире.       Моя дверь была крайней в ряду безликих желтых типовых прямоугольников. Простой замок — даже не кодовый. Его нужно было открыть металлическим ключом, который иногда заедал. После инновационной белизны ПОРОКа — это был разительный контраст. Но тут я отдыхала. Меня даже не раздражало то, что, чтобы нормально открыть дверь, в нее нужно было упереться плечом, толкнуть и только потом повернуть ключ второй раз.       Я включила свет, озаряя коридор с простыми старенькими обоями холодным синеватым светом электросберегающей лампы. Прошла на кухню, поставила чайник. На полке наверху был бесценный клад — упаковка ароматного заварного кофе, запах которого душистым облаком тек по квартире, заползая в каждый угол. Щепотка специй в него, ложечка сахара и капля синтетического молока — я хотела со всем этим залезть в теплую ванну и посидеть, ни о чем не думая. Хоть немного. Хоть немного оградившись от событий последних дней.       Галли, свадьба, Минхо.       Я сжала руки на столешнице, прикрыла глаза, выгоняя все это обратно, туда, в квартиру. Я обязательно подумаю, но сейчас — слишком много. Нужно остановиться.       Я дошла до ванной, пока турка грелась на электрической плите. Пустила воду в старую чугунную ванну со сколами эмали на бортах. Люди по ту сторону стены, наверное, убили бы меня за это расточительство. Да и люди в этом доме, узнай, что доступ к воде у меня был круглосуточный. Но таково было желание моих родителей. Хоть немного комфорта для той, кого душила жизнь в квартире на девяностом этаже.       Пока набиралась ванна — вскипел кофе. Я перелила его в керамическую чашку, грея руки, подошла к окну. За ним была стена. Ровная черно-серая громада, опоясывающая город. Защита от больных и сомнительных здоровых, не дающая пошатнуть местную игру в хорошую жизнь на чистых причёсанных улицах. На стене ходили солдаты, но я этого не видела. Для того чтобы увидеть верхнюю часть стены, мне было необходимо открыть окно и под неудобным углом посмотреть наверх. Но зачем? Если я и так знала, что там наверху — солдаты с автоматами, прожекторы и круглосуточное наблюдение, чтобы сюда никто не пробрался.       Но Галли как-то пришел?       Я мотнула головой, вновь отгоняя дурацкие мысли. Не хочу. Прошел и прошел. Чтобы не бередить вновь залезающие в голову мысли, я отошла от окна, задергивая жалюзи, отрезая себя от стены, от мира снаружи. Оставаясь совершенно одна в маленькой квартирке в Денвере, на третьем этаже, с водой, льющейся в ванной. С чашкой горячего настоящего кофе в руках.       Я поставила чашку на бортик раковины, скинула одежду и влезла в горячую воду. Зашипела — вода была действительно горячей, привыкла и, забрав кофе, села уже нормально, откинув голову на борт ванны, прикрывая глаза. Начиная чувствовать, как дурацкий холод вроде как начал отступать. Мыслям в голове было лениво, поэтому они больше не появлялись, ну и слава всем известным мне богам.       Зато непривычно стрельнул шрам в плече. Завтра погода испортится? Инструктор Кейдж, старый вояка, часто шутил, что шрамы ноют на погоду и что я буду еще и барометром. Я вежливо улыбалась и пропускала мимо ушей. Обычно шрамы молчали, только почесывались.       Этот был относительно свежий. Я получила его в одной из вылазок за стену, когда давили бунт. Вроде что-то взорвалось, и какая-то железяка пропахала мне плечо, практически отделив руку от тела (судя по величине получившегося шрама). Утрирую, конечно: края даже до подмышек не дотягивали, но спасибо огромное моим сослуживцам и нашим медикам, успевшим вовремя. Я должна была умереть от обширной кровопотери.       Шрам на руке, довольно длинный и криво зашитый… не помню откуда. Скорее всего, из практики. И шрам на боку, тоже не блистающий чудесами художественного зашивания. Кто меня штопал?       Голова опять разболелась. Отчего-то мелькнул темнокожий парень с носом, крупным как картошка, чуть старше меня. Стажер? Перевели? Не помню такого. Я снова мотнула головой, словно отгоняла назойливые как мухи мысли.       От горячей воды клонило в сон, поэтому я сделала над собой усилие и вылезла из ванны, цепляясь за борта, оскальзываясь. Прошлепала за полотенцем, оставляя мокрые следы на напольном покрытии. Вытерлась, переоделась и решила, что определенно стоит лечь спать. С надеждой, что новый день даст мне ответы на все мои вопросы.