Shot ... the muffled fall...

POV Егор

      Я стою перед дверью в гримёрную. Сердце бешено колотится, предвкушая что-то желанное и долгожданное. Никогда ещё не был так напряжён. Не знаю, что меня так заботит, но действительно боюсь зайти сюда. Мои руки вспотели. А ноги никак не хотят переступить порог. Наконец, осмелев, я опускаю ручку и вхожу.       Моей ярости нет предела. Я сейчас взорвусь на месте. Сьюзен, уже переодетая, стоит ко мне спиной и целуется с парнем из группы «Smile». Он по-хозяйски одной рукой держит её за талию, зато второй исследует её тело под майкой, а она массирует ему шею. Я сгораю от желания подойти к ним и задушить этого придурка. Теперь понятно, почему он согласился выступить в нашей школе, да ещё и незнакомой девушке разрешил спеть в дуэте.       Я делаю шаг в их сторону, но останавливаюсь. Сьюзен громко шепчет ему, пока тот зарывается в её волосы. Как бы я хотел быть на его месте. И я бы был, если бы не слова девушки: — Продолжим дома. Вдруг кто-нибудь увидит…       Я в ступоре. Так у них будет ещё и продолжение. Твою мать! Вот шлюха! Я был прав! Мало того, что она мне изменяет, так оказывается ещё и своему парню врёт! Все девушки одинаковы, снаружи добрые милые принцессы, внутри развратные неверные проститутки! А я же думал, что она не такая, что особенная! Как я тебя ненавижу! Вас обоих! Ноги моей больше не будет в радиусе двух метров от неё. Я, как пробка из-под шампанского, вылетаю из комнаты и бегу, куда глаза глядят.       Я не понимаю, что со мной творится. Даже когда я видел, как мне изменяет Злата, я не чувствовал себя так хреново. Ощущение, что кто-то подошёл к тебе и треснул со всей дури, а ты даже сдачи дать не можешь, потому что некому. Я иду по коридору и бью кулаком каждую стенку, чтобы хоть как-то выпустить пар. Но не помогает. Не хочу бить стенку, хочу врезать тому поющему придурку, который лапал Злату… тьфу, Сьюзен. Я уже свихнулся на этой новенькой. Повсюду только она: в мыслях, воспоминаниях, даже в рассказах Алисии. А раньше была Злата. Герц, как солнце, не могу без её тепла, не могу без её света.

POV Злата

      Я иду по коридору и вижу Егора, бьющего кулаком об стену. Я подбегаю к нему и хватаю его за руки. Тот отшвыривает меня в сторону так, что я падаю, кричит, чтобы я отстала от него, и уходит.       Нет, это вообще нормально?! С тех пор, как пришла та дура, он сам не свой. Ночь вместе в последний раз мы проводили у него на вечеринке. И то новенькая помешала! Я морщу лицо от отвращения к ней. Встаю и продолжаю свой путь. Мне надо найти «Smile» и попросить его выступить у меня на тусовке. Я заплачу и ему и его подружке, которая пела вместе с ним. Это будет вечеринка года! Ни у кого ещё не было самой популярной группы, а у меня будет. Осталось только разобраться с проблемой по фамилии Герц. Но это уже по ходу дела.       Я подхожу к гримёрной и оттуда как раз выходит лидер их группы, который и пел сегодня. Такой красивый брюнет. Стройный, подтянутый. Если согласится спеть у меня в особняке, то возможно его ждёт продолжение в моей комнате и в моей компании. — Привет! Меня зовут Злата. Я ваша самая преданная поклонница, — не своим, но сладким голосом лепечу я, всё ближе подходя к нему. Так, чтобы он видел мои губы и грудь. Я приветливо ему улыбаюсь. — Привет, — радостно говорит он, похоже, у него хорошее настроение. Отлично! Тогда мне же будет легче. — Через неделю я устраиваю самую лучшую вечеринку в загородном доме и хотела бы, чтобы вы выступили. Я заплачу, — последнюю фразу я говорю так страстно, чтобы он понял намёк и второй смысл этого слова. За такой голос даже доставщики пиццы не берут с меня денег, только один поцелуй, разумеется, в губы. Но ни один не жалеет об этом. — Сожалею, но я через неделю еду в Новосибирск, — печально говорит он и уже собирается уйти, но я хватаю его за локоть и начинаю быстро тараторить и переубеждать. С моего лица исчезает улыбка, я напрягаюсь и морщусь, пытаясь найти выход. Мои губы сжимаются в тонкую полоску. Это непривлекательно, но сейчас мне плевать. МОЯ ВЕЧЕРИНКА ПОД УГРОЗОЙ СРЫВА! — Стой, я перенесу её. На понедельник, тебя устроит? — жду затаив дыхание. Сегодня среда. Я успею подготовиться. Чёрт! Если он не сможет, то тусовка с треском провалилась. — Нет, — Твою мать! Ну как так? Что мне делать? Может, сейчас поцеловать его и переспать. Тогда он никуда не денется и отменит все свои встречи. Я печально закусываю губу, это выглядит очень сексуально. Егор обычно попадается на эту уловку, надеюсь, и с этим типом прокатит. Одним морганием в глазах огонёк страсти сменяется на мольбу. — Я свободен в субботу. Если вы сможете, то я согласен выступить. — Да-да, конечно, — времени меньше, но он придёт! Ура! Я снова улыбаюсь и киваю головой. — Давай ты дашь мне свой номер и я пришлю адрес. — Нет, — безапелляционно говорит тот. — Мой номер знает только моя девушка, — вот гад. Значит, у тебя есть девушка? Ну, ничего. Она не будет против, если я одолжу тебя на одну ночь. А дальше, сочувствую, котик, мне нужен только Егор. — Диктуй адрес, я запомню.       Я диктую адрес и красиво ухожу, виляя бёдрами, пусть видит, какая награда его ждёт. Я возвращаюсь в актовый зал. Господи, на Любе такая безвкусица! Как можно было купить такое короткое платье. Да и цвет слишком едкий. Так, а вот и Лёха. Я подхожу к нему и нагло хватаю его за шиворот. Увожу из толпы в пустынный коридор. Блондин всё это время покрывает меня пятиэтажным матом. — Успокойся! — Рявкаю я. Здесь я главная, пусть слушается. Я ему неделю назад говорила, что помогу ему переспать с новенькой, ему оставалось только заставить прийти её на вечеринку или в клуб. Но он самостоятельно не справился, поэтому будет во всём слушаться меня. Я яростно смотрю на него. А тот фыркает, показывая мне, как я его достала. — Слушай меня внимательно! Вечеринка переносится на субботу в восемь. Я прохожу мимо новенькой и случайно разливаю на неё что-нибудь. Лариса проводит её в ванную комнату моей спальни. И тут выходишь ты, можете воспользоваться моей кроватью. Всё понял?! — Нет! — бросает он и ухмыляется. — Она не придёт на твою тусовку. Я уверен.       Я ухмыляюсь и дружески хлопаю Лёху по плечу. Но я не удовлетворена, поэтому ерошу его волосы и смеюсь. Тот злится и сбрасывает мою руку, а затем приглаживает свои волосы со словами «Держи свои руки при себе!» — Да ладно тебе! Тётя Злата и об этом позаботилась. Помнишь ту блондинку, которая с новенькой постоянно крутится? — Вальтер, вроде? — Не Герц же! Уф! Я зло и шумно выдыхаю. — Короче, она сохнет и по тебе, и по Егору. Ты подойдёшь к ней и пообещаешь ей ночь, если та придёт с Герц на вечеринку. Всё уяснил?! — дружелюбно спрашиваю я, приподнимая одну бровь. — Да! А что на счёт Егора? Ты, правда, думаешь, что ему никто не проговорится? — Скептически спрашивает Лёха и морщится. — Не волнуйся, я отправлю его в такое захолустье, что ни один придурок до него не дозвонится! Ты, голубчик, — приторно сладко говорю я и нахально улыбаюсь, — главное, сам не проговорись!       Пора покончить с этой девчонкой. Егор только мой и он в этом убедится. Я поставлю в спальне камеру, отредактирую и покажу всё Шелкову. Он никогда её не простит и останется верен только мне.

POV Сьюзен

      Я открываю глаза и вижу, что на соседней подушке лежит брат Алисии. Я улыбаюсь, протягиваю руку и аккуратно притрагиваюсь к его щеке. Тепло. Он тоже открывает глаза и смотрит на меня. Я чувствую, как меня затягивает в омут его серых глаз. Одна его улыбка способна остановить время и позволить мне насладиться моментом. Его рука ложится на мою и тянет к своим губам. Мои костяшки пальцев обжигает его дыхание и ласкает его поцелуй. Моему счастью нет предела. Я приоткрываю рот и тихо выдыхаю: — Егор…       Я рывком сажусь на кровати и осматриваю комнату. Я дома. Запоздало вспоминаю сон и смотрю на соседнее место. Никого…       Я облегчённо и в то же время с сожалением выдыхаю. Хорошо, что Эмиль уже встал и не слышал, как я шептала чужое имя. Затем вдыхаю и… Что за запах? Неужели у нас в гостях брат Алисии? Этот запах я ни за что ни с чем не перепутаю. Когда я была в медпункте, я глубоко вдыхала его, чувствуя, как терпкий аромат разливается по моим лёгким. Я буквально заставила себя выучить этот запах наизусть, чтобы могла вспоминать его, когда мне одиноко или не хватает его. Кого «его», я не знаю. То ли я говорю о ЕГОРЕ, то ли о брате Алисии, то ли вообще об Эмиле. Не понимаю.       Я встаю и иду в столовую. Там возится брюнет, я подхожу к нему и обнимаю сзади. Тот улыбчиво поворачивается ко мне и целует, а затем садится на стул и усаживает себе на колени. Он соблазняюще водит руками от колена и до бедра, но мне не до этого. — Снежинка, я приготовил тебе горячий кофе, чтобы ты растаяла… — нежно шепчет он, но я хмурая, как грозовая туча. И всё из-за того сна. Но Эмиль этого не замечает, ссылается на то, что я не выспалась. Я беру обеими руками чашку. Её горячие стенки греют мои ладони. Чёртов сон. Я вдыхаю аромат и испуганно сглатываю. На долю секунды я ослабляю хватку, но тут же впиваюсь в кружку стальной хваткой. Этот кофе! Вот, почему я видела этот сон! — Что за кофе? — резко спрашиваю я. Мне очень важно это знать! Ну же, ответь! Кажется, моя реакция напугала его. Он непонимающе смотрит на меня, словно я спросила, что-то не то. То, без чего я как бы смогла бы обойтись, но всё равно жажду узнать. — С корицей, — задумчиво протягивает парень. Но продолжает смотреть на меня. Следит за моими эмоциями. Возможно, вспоминает, связана ли корица как-нибудь с моим прошлым.       А я вспоминаю тот день, когда лежала в медпункте. Хоть мне и было тяжело дышать, но я постаралась запомнить этот запах. Он был приятным, смутно известным мне, но я никак не могла вспомнить, что это за аромат. Может, дорогой парфюм? Или алкоголь? Нет, это был кофе. Обычный кофе с корицей. Я горько хмыкаю, прикрываю глаза и держу их закрытыми чуть дольше, чем при обычном моргании. Я встаю, ставлю кружку на стол и шепчу Эмилю: — Я обязательно вернусь. Только сначала схожу в душ. — Я не знаю, почему говорю шёпотом, возможно, боюсь, что голос будет хрипеть. А может потому, что голос вовсе сел.       Я захожу в ванную комнату и снимаю с себя всё, затем набираю ванную. Сегодня суббота, уроков меньше, поэтому школа на час позже. Я успею минут двадцать полежать в тёплой ванне.       Вода стремительно льется из крана, громко журча. Я не хочу ждать, пока она наберётся, поэтому, не проверяя её температуру, опускаю правую ногу, но тут же громко вскрикиваю и отдёргиваю её. Чёрт! Со всеми этими проблемами я набрала слишком горячую воду.       Ногу сильно обожгло. Я только чувствую, словно с неё содрали кожу. Вся ступня нещадно покраснела. Было больно наступать, поэтому я сажусь на холодный кафель, покрытый махровым полотенцем.       В ванную врывается Эмиль и испуганно бросается на колени рядом со мной. Я не поднимаю на него глаз, боль вынуждает смотреть на ногу. Парень, похоже, сразу понял, что произошло. А что тут непонятного? Одного взгляда на раскрасневшуюся ногу хватает, чтобы догадаться о всей глупости этой ситуации. Брюнет хватает меня на руки и несёт на диван, затем обрабатывает ожог. Я же, словно во сне, сижу и боюсь пошевелиться. Иначе отвлеку парня, а он заденет мою ногу и причинит боль, чего мне хотелось меньше всего.       После того, как заботливые ладони Эмиля толстым слоем нанесли на пострадавшую ногу мазь, я провалялась час. Парень позвонил Павлу Арсеньевичу и сообщил, что я приду только на третий урок. Тот охотно согласился.       Когда ступня более менее перестаёт болеть я собираюсь в школу. Эмиль предлагает подвезти меня, но я не соглашаюсь. Парень советует одеться потеплее, на улице дождь. Я же надеваю белые кроссовки, хорошо сочетающиеся с чёрными джинсами, соблазнительно обтягивающими мои бедра и белой кофтой-топом, изящно подчёркивающим слишком тонкую, на мой взгляд, талию. На волосы вообще не трачу время и делаю неопрятный пучок. Хватаю сумку с учебниками и выхожу на улицу.       Моросит мелкий дождик. Люблю дожди. Только они меня понимают. После того дня я плакала постоянно, мне было больно и грустно. Меня мог успокоить только дождь. Не знаю почему, но на душе становится спокойно и умиротворённо, когда ты видишь чужие страдания. Когда я вижу, как плачут облака. Только в те минуты я осознаю, что не мне одной плохо, что не я одна плачу. Я готова неделями стоять под дождём. Готова месяцами наблюдать за чужим горем. Готова годами чувствовать его слёзы на своём лице.       Вот и школа. Я вхожу и направляюсь в кабинет литературы. Звонок был минут пять назад. Захожу в кабинет и не обращаю внимания на любопытные взгляды одноклассников и учителя. Интерес вызывает только одна парта, за которой сидит брат Алисии. Он такой же, как и во сне. Коричневые волосы зачёсаны назад. Всё то же красивое лицо. Синяя клетчатая рубашка с закатанными рукавам идеально сидит на его стройном спортивном теле и подчёркивает сильные мускулистые руки. А в глазах какая-то ярость, уже привычная за эти три дня.       Только я встретилась с ним взглядами, как он тут же отвернулся к Златовласке и начал с ней бурное общение. Отлично, он меня что, избегать решил? Ещё одно пятно на белоснежную ткань сегодняшнего дня. Моё настроение отвратительно.       Я подхожу к учительнице и не понимаю, что она здесь делает. — А вы кто? И где Надежда Викторовна? — равнодушно интересуюсь я. В принципе мне не так важна эта информация, но для придания моему виду беспокойства спрашиваю и немного хмурюсь.       Полная женщина низкого роста, на вид которой лет сорок, смотрит на меня своими широко распахнутыми глазами и, кажется, пытается что-то сказать. Она молча открывает и закрывает рот. Ощущение, что учительница задыхается от негодования. Сожалею, но я ничем не могу помочь.       Натянув равнодушную маску, я присаживаюсь рядом с Юлей. Та, морщась, словно собирается заплакать, медленно и безмолвно мотает головой из стороны в сторону. Что она хочет этим сказать? Не понимаю. — Да что вы себе позволяете?! Кто вы, почему просто так врываетесь в класс, кто вам дал право опаздывать? — Возмущённо и пискляво тараторит учительница, прерывисто и тяжело дыша. Наконец-то, я уж думала, она вообще разговаривать не умеет.       Я не обращаю на неё ни капли своего внимания, просто выкладываю учебник и тетрадь, а потом спокойно и размеренно пытаюсь всё объяснить женщине: — Сьюзен Герц. Ученица одиннадцатого «В» класса. Опоздала потому что ушибла ногу. Собственно, по той же причине не стою сейчас перед вами, а сижу. Прошу простить. А вы, извините, кто? — Эта информация, конечно, меня не слишком интересует, но раз уж мы начали знакомиться, то давайте дойдём до той части, когда, по этикету, я должна сказать: «Приятно познакомиться». Хоть это совсем и не так. — Я Татьяна Вячеславовна, заменяю Надежду Викторовну и она мне про вас ничего не говорила! — Рассерженно кричит учительница. С ума сойти, кому-то, например, мне, нервов совсем не хватает. А она разбрасывается ими, как миллиардер купюрами. — А Надежда Викторовна сама не в курсе. Я предупреждала Павла Арсеньевича. Не верите мне — спросите у него. — Безапелляционно говорю я. К директору она точно не попрётся — слишком уж правдоподобный у меня голос. Эмиль предупреждал, что я приду на третий урок, а уже четвёртый. Поэтому надеюсь, она меня не спалит, ведь и сама не хочет оказаться в глупом положении. Ну, и от меня отстанет, ведь сам директор разрешил мне опоздать.       Татьяна Вячеславовна обиженно фыркает и садится за учительский стол. Слава Богу, я уж думала, придётся оправдываться перед ней дальше и, возможно, потом быть отправленной к директору.Только этого мне не хватало! Хочется закрыться в какой-нибудь комнате и не выходить оттуда. И всё из-за одного дурацкого сна!       Я зарываюсь руками в свои чёрные локоны и массирую корни, затем спускаюсь к вискам. Состояние ужасное. Наверное, придётся проспать всю литературу. Впрочем, я совершенно не против. Я уже хочу положить голову на парту, но меня толкают локтем. Я поворачиваюсь к Юле и вижу записку.       «Зря ты так, она очень строгая и злопамятная. Её все боятся. Даже Злата сидит смирно и не показывается, боится, что увидят её наряд. Татьяна Вячеславовна потом жить спокойно ей не даст. Подробности расскажу в столовке».       Ничего себе надзиратель, раз даже Златовласка её боится. Но мне как-то не до неё. Из головы не выходит сегодняшний сон. Почему приснился именно он? Неужели только из-за кофе? Нет, не верю. Я морщусь и прикусываю губу. Но смотреть на виновника моего плохого настроения не решаюсь. А зачем? Чтобы он снова показывал мне свою ярость? После дня рождения директора его словно подменили. Не понимаю, что с ним происходит. Но больше пугает то, что я не понимаю, что происходит со мной. Словно перекрашивают, как забор из красного в зелёный. Только вот я не знаю, из какого и в какой оттенок меняют меня. — Герц! — пискляво вскрикивает учительница, а я поднимаю недоумённые глаза из своего открытого для вида учебника на разъярённую надзирательницу. — Да, Татьяна Вячеславовна… — устало произношу я. — Потрудитесь и продемонстрируйте нам ваше домашнее задание. — Приторно ласково говорит она и так гаденько улыбается. Меня сейчас стошнит. Ей только розового костюма не хватает и тогда она будет вылитой Долорес Амбридж из Гарри Поттера. Я усмехнулась. Слишком смешной мне показалась эта мысль, и я не смогла сдержаться. Хоть что-то хорошее в этом ужасно скучном хмуром дне! — Прочтите нам произведение Пушкина.       Я безмятежно киваю и медленно поднимаюсь с места. Внешне я потухший вулкан, зато внутренне действующий гейзер, который извергается сейчас так, что, кажется, расплавит меня изнутри. Вот чёрт! Домашка! Я вчера ничего не выучила! Так, спокойно. Пушкин, вспоминаю что-нибудь из произведений Пушкина. Ага, вспомнила. Лишь бы нигде не запутаться.       Я высоко поднимаю голову и уверенно начинаю: — Александр Сергеевич Пушкин Не пой, красавица, при мне Ты песен Грузии печальной: Напоминают мне онe Другую жизнь и берег дальный. Увы! напоминают мне Твои жестокие напевы И степь, и ночь — и при луне Черты далекой, бедной девы!..       На своём лице не меняю ни единой чёрточки. Глаза остаются такими же напористыми и уверенными, но ни в коем случае не двусмысленными. Контекст слишком близок к правде, к моей тайне. Нельзя её выдавать, поэтому пусть на дно даже не заглядывают, мой вид не даст им повода. За всю интонацию и одушевления этого стихотворения отвечает мой голос. — Я призрак милый, роковой, Тебя увидев, забываю; Но ты поешь — и предо мной Его я вновь воображаю. Не пой, красавица, при мне Ты песен Грузии печальной: Напоминают мне оне Другую жизнь и берег дальный.       Когда заканчиваю, присаживаюсь на место. Память не подвела. Стихотворение помню наизусть и, когда начинаю одну строку, вторая льётся следом самостоятельно. Надзирательница брезгливо окидывает меня взглядом, а потом безмятежно говорит, но, похоже, только я чувствую двойное дно, где скрыта кричащая победа. — Деточка, а ты разве не знала, что учить надо было произведение из учебника?       Твою мать! И что делать? Сказать, что не знала — поставит «Два». Скажу, что специально — поставит «Два». Поздравляю, Сьюзен, вляпалась! Я продолжаю сидеть и никак не реагировать. На чудо надеяться — глупо, поэтому пора признаться. Я уже открываю рот, как с задней парты доносится протест. Это брат Алисии. Он что, решил позлорадствовать? Ну, давай, вперёд. Меня всё равно уже ничего не спасёт. — Татьяна Вячеславовна, нам как раз таки задавали НЕ из учебника. В доказательство готов прочитать наизусть стихотворение, которое приготовил я. Разрешите? — настолько галантно спрашивает он, что невозможно отказать. Надзирательница стоит и смотрит на него пустым стеклянным взглядом. Мне кажется или она и вправду готова расплакаться. Ну, конечно, ей же не дали отомстить мне. Она с поджатыми губами и обиженными глазами кивает головой. — Нет, нет, не должен я, не смею, не могу Волнениям любви безумно предаваться; Спокойствие моё я строго берегу И сердцу не даю пылать и забываться; Нет, полно мне любить; но почему ж порой Не погружуся я в минутное мечтанье, Когда нечаянно пройдет передо мной Младое, чистое, небесное созданье,       Говорит он, а я оборачиваюсь. За следующей партой никого, а Златовласка сидит на другом ряду. Не знаю, почему, но мне кажется, что это стихотворение целиком и полностью адресовано мне и никому больше. Каждое слово пробирает до самых костей. Это не звучит, как лесть, а наоборот, словно обвинение. Поэтому я не краснею, а бледнею. Хочется провалиться сквозь землю, чтобы не слышать упрёка в его голосе. Невероятно, я в кофте, но мне холодно. Я обнимаю себя и принимаюсь растирать плечи. Лишь бы мурашки табуном не бегали по моему телу. А холодок дальше колен не шёл. — Пройдет и скроется?.. Ужель не можно мне, Любуясь девою в печальном сладострастье, Глазами следовать за ней и в тишине Благословлять её на радость и на счастье И сердцем ей желать все блага жизни сей, Веселый мир души, беспечные досуги, Всё — даже счастие того, кто избран ей, Кто милой деве даст название супруги.       Наконец, он заканчивает. Я уж и не надеялась дожить до концовки, эти строки, казалось, дописывались самостоятельно, лишь бы не заканчиваться. Впервые я слышу такое длинное стихотворение, что мне хотелось встать и посадить парня на место, лишь бы он закончил читать его, лишь бы больше не слышать его укоризненного и обвиняющего голоса.       Я вообще его не понимаю. То он повсюду мечет молнии, а когда я встречаюсь с ним взглядом так вообще готов в банку закатать. А сейчас что? Скрыто признаётся в любви? Причём меня делает виноватой. Словно я в упор не замечаю его! Как к этому относится? Что сказать? Как вообще на него смотреть? Господи, ещё немного и с Алисией мне тоже будет неудобно разговаривать. Стыдно. — Я тоже готова! — в этой тишине голос Юли разносится слишком громко. В ушах звенит, а в висках пульсирует кровь, сердце слишком быстро колотится. Почему? — Я помню чудное мгновенье: Передо мной явилась ты, Как мимолётное виденье, Как гений чистой красоты. В томленьях грусти безнадёжной, В тревогах шумной суеты, Звучал мне долго голос нежный И снились милые черты. Шли годы. Бурь порыв мятежный Рассеял прежние мечты, И я забыл твой голос нежный, Твои небесные черты. В глуши, во мраке заточенья Тянулись тихо дни мои Без божества, без вдохновенья, Без слез, без жизни, без любви. Душе настало пробужденье: И вот опять явилась ты, Как мимолётное виденье, Как гений чистой красоты. И сердце бьётся в упоенье, И для него воскресли вновь И божество, и вдохновенье, И жизнь, и слезы, и любовь.       Прости, Юля. Но я тебя не слушала. Как такое возможно? Как можно не понимать себя, не видеть истины, не разбираться в чувствах? Это нереально. Это всё происходит не со мной. Я уже схожу с ума. Моя крыша уехала, а поймать её я не успела.

***

      Я лежу на кровати. Только что пришла из школы. Судьбу я больше сегодня испытывать не буду. Мне хватило сна, кофе, ноги, Пушкина. Поэтому в ванну пока не полезу. Я просто смотрю в потолок. Он такой красивый, чистый, белый. А моя жизнь? Рваная, грязная, кроваво-чёрная. Почему чёрная? А как ещё можно назвать несчастную полоску в жизни человека, наполненную горем, гневом, болью?       На тумбочке пиликнул телефон. Пришло смс. ЮЛЯ: Привет, мне нужна твоя помощь. Сходи сегодня со мной на вечеринку. Нас Лёша пригласил. А взамен он мне кое-что пообещал. Пожалуйста!       Шутишь, Вальтер? Какая нафиг вечеринка, когда я умираю от депрессии?! Тем более если к этому причастен Лёха, у меня напрочь отпадает желание. Я сердито набираю ей ответ из трёх букв: «Нет». Через полминуты приходит ответ: ЮЛЯ: Ты не имеешь права отказывать мне! Я тебе сегодня, между прочим, помогла на литературе. Так что, ты мне должна.       Я обречённо вздыхаю и громко кричу Эмилю, чтобы он услышал меня. Брюнет сейчас сидит в зале и, кажется, готовится к следующему выступлению. Он в понедельник едет в Новосибирск: — Эмиль, пойдёшь сегодня со мной на вечеринку? — Нет! И ты тоже! Мы сегодня с тобой едем в загородный дом и выступим там!       Отлично! Подруга тащит меня на вечеринку! Парень тащит на вечеринку! А меня кто-нибудь спросит, хочу ли я туда?! Нет! Кому важно моё мнение?! Никому!       Ко мне приходит смс от Юли с адресом, и в этот же момент этот же дом называет и Эмиль. Я в шоке. Я безнадёжно отправляю ответ Юле, что приеду с парнем. Она пишет, что не против, и желает непременно с ним познакомиться. Я лишь ещё раз отчаянно вздыхаю и настраиваюсь на долгую и отвратительную ночь.