Shot ... the muffled fall...

      Я сижу на скамейке в парке, расчёсывая волосы своими тонкими пальчиками. Холод пробирает до дрожи в коленях. Ещё чуть-чуть и начну стучать зубами. Я явно не дооценивала погоду, когда выбегала из дома. Через пару недель уже декабрь. Как быстро летит время. Чувствую, что ноги онемели, хочу согреться, поэтому медленно встаю и направляюсь к школе.       Там ничего нового. Справа от меня сидит Юля и пытается разузнать, почему я опоздала. Я лишь грустно отвожу взгляд, где-то с минуту смотрю в одну точку и только потом понимаю, что это то самое место, где должен сидеть Шёлков.       Злясь на саму себя, я хватаю ручку и начинаю записывать всё, что говорит учитель. Через пару минут моя внимательность улетучивается, а рука сама по себе что-то строчит. Когда я, наконец, обращаю внимание на свои записи, то нервно сглатываю, читая про себя написанное: «Нет, нет, не должен я, не смею, не могу Волнениям любви безумно предаваться; Пройдет и скроется?.. Ужель не можно мне, Любуясь девою в печальном сладострастье, Глазами следовать за ней и в тишине Благословлять её на радость и на счастье.»       Я схожу с ума! Больше не могу держать всё в себе. Ко мне приходят воспоминания. Каждое слово пробирает до костей. Это звучит не как лесть, а скорее, как обвинение. Поэтому я не краснею, а бледнею. Хочется провалиться сквозь землю, чтобы не слышать упрёка в его голосе. Невероятно, я в кофте, но мне холодно. Я обнимаю себя и принимаюсь растирать плечи. Лишь бы мурашки табуном не бегали по моему телу. А холодок дальше колен не шёл. ЕГОР, умоляю, прекрати!       Резко встряхиваю головой, чтобы отогнать от себя воспоминания. Но они уже сделали свое дело. Я вся трясусь, мне снова холодно, мурашки не дают покоя. Я не могу оторвать рук от парты, они сильно дрожат. — Он признался, что любит меня, — убито шепчу я. У Юли сразу пропадает интерес к революции и всему, что с ней связано. — Серьёзно?! — Чересчур эмоционально реагирует она. Я поворачиваюсь и иронично смотрю на неё, мысленно спрашивая, похоже ли, что я шучу. — Давно пора. Даже я заметила, что он неравнодушен к тебе. — Юля говорит это так легко, что мне и в голову не приходит не поверить ей. Я смотрю на неё широко раскрытыми глазами. Мои брови удивленно вскинуты. Почему она заметила это, а я нет? — Только не говори мне, что ты не знала. — Подруга скептически мотает головой из стороны в сторону, цокая при этом языком. Я поражаюсь, как нас до сих пор не засекли. — Я честно не замечала, — серьёзно отвечаю я шёпотом. Мы всё-таки на истории. Не дай Бог двойки получим или, того хуже, нас к директору отправят. — Вы отличная пара… — Мы не пара! — Тут же перебиваю я. И похоже, слишком громко: на меня смотрит весь класс. — Куда вам пора, Герц? — ядовито спрашивает преподаватель истории. Судя по всему, я слишком быстро это сказала и моих слов никто не смог расслышать правильно. — К директору, — тут же нашлась я. — Надеюсь, вы меня отпустите, — строя из себя милашку отвечаю я, добавляя нотку жалостливости. — Он просил меня подойти к десяти часам. — А, ну, раз к директору, то… — смутившись, говорит тот, а я его подхватываю. — Можно идти. Благодарю.       Пока я собираю сумку, Юля шёпотом говорит мне: — Не отрицай, он тебе нравится!       Только я собираюсь возразить, как резко вдыхаю воздух, и по всему классу проносится моё что-то, подобное «Апчхи». — Будь здорова, — иронично говорит подруга с серьёзным выражением лица.

***

      Столовая, обожаю столовую. Мой желудок уже не первый час твердит о том, что надо что-нибудь поесть. Сказывается отсутствие завтрака.       Выбираю себе всё самое вкусное, а главное, сытное и присаживаюсь рядом с Юлей. — Как там подготовка к Новому году? — спрашивает подруга сразу после того, как прожёвывает кусок бутерброда. Она тоже проголодалась. Всё-таки учёба отнимает много энергии. — Никак пока. На следующей неделе начинаем. — Ой, смотри, он идёт! — Я с мыслью «Только бы не он!» и испугом на лице устремляю свой взгляд на… Андрея. Я в ужасе и счастлива одновременно. Слава Богу, Шёлков дома и в ближайший месяц вряд ли появится. Я облегчённо выдыхаю, потому что ещё не готова к встрече с ним. Пожалуйста, хоть бы, этот момент настал как можно позднее.       Но с другой стороны, неужели Юля нашла себе новый предмет воздыхания? Первая мысль, что лезет в голову: когда она успела? Я честно буду рада, если они будут вместе. Но с ним так трудно найти общий язык. Андрей общается только с теми, с кем хочет. Вот взять, к примеру, меня. Он же сам ищет меня в коридорах школы, сам подходит, чтобы поздороваться со мной, сам желает общаться и провожать меня. — Он такой красивый, — сладко шепчет Юля и счастливо улыбается. — Он идёт сюда! Он идёт сюда! Нет, не надо, — Вальтер быстро прячет взгляд и притворяется, что занята салатом. Я лишь усмехаюсь над её поведением. Когда-то она также паниковала при виде Лёхи. — Привет, — я вздрагиваю от этих слов и прохладной руки на моём плече. Руки Шёлкова были такими тёплыми и мягкими. Они так нежно ложились на мою талию, так трепетно притягивали к себе. А потом поцелуй. Меня впервые так поцеловали. Я чувствовала всю его любовь. Я сама отдавала всё, что у меня было. Всё моё тело трепетало и горело диким пламенем.       Я облизываю губы, чтобы вспомнить тот вкус, почувствовать его снова. Я не испытывала ничего подобного с Эмилем. Никогда. Это причиняет мне ещё большую боль. Я сразу начинаю бледнеть и дрожать от холода. От Андрея это не утаилось. — Прости, я не хотел тебя напугать, — извиняется Колкер и садится между мной и Юлей на свободный стул. — Ничего, — грустно говорю я и принимаюсь за тёплый кофе. Я обхватываю чашку двумя руками, чтобы хоть как-то согреться. — Что случилось, тот придурок обидел тебя? — обеспокоенно спрашивает он. Всё его внимание приковано ко мне. Боясь, что Юля меня сейчас ненавидит, боковым зрением наблюдаю за ней. Нет, она не ревнует, она на седьмом небе от счастья, ведь Андрей сидит рядом с ней. — Не называй его так, — обиженно говорю я и, встав из-за стола, иду относить посуду. Андрей нагоняет меня. — Прости, я больше не буду. Честно. — Я надеюсь, — говорю я и со звонким лязгом ставлю грязную посуду на стол, откуда работники кухни забирают её, чтобы помыть. — А какой у вас сейчас урок? — спрашивает он. — Химия, — безразлично отвечаю я. На урок он к нам точно не придёт, так что можно спокойно говорить ему наше расписание. — В триста двадцать первом? — Снова спрашивает тот, а я утвердительно киваю. — А мы в триста четвёртом. — Хорошо, — равнодушия мне не занимать. В голове возникает вопрос, почему я устраиваю такой колоссальный бойкот из-за какого-то обзывательства в адрес Шёлкова? Почему меня это так сильно задело? — Пока, — кричит мне в след Андрей. Я останавливаюсь на долю секунды, но потом снова иду вперёд. Многие представительницы женского пола наверняка проклинают меня сейчас за такое обращение с этим далеко не безызвестным парнем. Мне становится жаль Колкера, но с другой стороны, я не хочу давать ему надежду, чтобы потом извиняться перед ним и пытаться подбодрить. С Шёлковым я уже прокололась и не хочу наступать на те же грабли снова.       Мы с Юлей заходим в класс. В этот момент по кабинету разносится оглушительный визг. Уши закладывает, словно я нырнула в воду. Руки рефлекторно прикрывают их. Глаза бегают по кабинету. «Кого режут?» — моя первая мысль.       Оказывается, это визжит Люба, девушка Лёхи, прыгая от радости. В её руке я замечаю флакон духов. Шутишь? Вешаться на шею парня, кричать на всю школу и скакать вприпрыжку по всему классу ради каких-то ста миллилитров ароматной жидкости? Да ни в жизнь!       Звенит долгожданный звонок и к нам в кабинет заходит молоденькая девушка. У нас одинаковые фигуры, рост и волосы. Зато в остальном мы разные, у нее даже макияж другой. Ну, скажите мне, кто красится в школу красной помадой? Но в целом эта учительница мне нравится. Химию знает хорошо, но ей очень трудно контролировать эмоции и тем более дисциплину в классе. — Эм… дети… — Дети?! Это вы к себе обращаетесь? — издевательски произнёс Лёха, остальные пускают по кабинету смешки. Убила бы этого выродка. Одна головная боль сбежала, пришла вторая? Хотя, о чём это я? Она же никуда и не уходила. — 11 «В», сегодня во второй половине урока к нам придёт комиссия. Пожалуйста, видите себя прилично. А пока, начнём. — говорит Анна Фёдоровна и отворачивается от нас к доске. Лучше бы она этого не делала. Она хороша сзади и это её главная проблема. Слава Богу, учительница не знает, как её называют среди нашей параллели.       Неожиданно в нос ударяет свежий запах, очень мягкий и нежный. И, главное, знакомый. Всё равно, что встретить на улице человека, лицо которого известно, но ты его не помнишь. Потому что пересекался с ним очень, очень, очень давно.       Я просматриваю класс, чтобы понять, откуда этот запах. Люба, её духи. Хм, может я раньше пользовалась этой маркой, раз они кажутся мне знакомыми. Я лишь пожимаю плечами. Мои глаза снова устремляются к доске. Как вдруг я улавливаю тяжёлое частое дыхание справа от меня. — Юля?! — шепчу я. Она вся красная. Одна её рука накрепко сжимает ноздри, другая раздирает горло. Она плачет. — Юля! — кричу я. На нас обращают внимание. Я вскакиваю с места и пытаюсь понять, что происходит. Внутри всё холодеет, дрожь пробирает насквозь. Я не чувствую своего тела. Давнее воспоминание открывает для меня свои двери. — Лисса! — я облегчённо выдыхаю, когда моя сестра открывает глаза. Я тут же заключаю её в своих объятиях. — Я так испугалась за тебя! Я так переживала. Будьте прокляты эти чёртовы духи. Мама уже их выкинула, честно. И производство тоже прекратила, чтобы они никогда до тебя не добрались! — Что… Что случилось? — уставший измождённый голос сестры. Я снова её обнимаю, чтобы хоть немного моих сил, моей жизни перешло ей. Чтобы Лисса выздоровела быстрее. — Помнишь, мама принесла те духи? Ну, которые начали хорошо продаваться? — спрашиваю я и мне достаточно её лёгкого кивка, что бы продолжить дальше. — Там есть компонент, на который у тебя, как оказалось, аллергия. Он называется амбра. Хорошо, что врачи приехали вовремя. Тебе помогли. Больше такого никогда не повторится, я обещаю. — Юля! Чёрт! Амбра! — кричу я, параллельно вспоминая, как с этим бороться. — Люба, у Юли аллергия на твои духи! — Ч-что? Я не понимаю… Она умрёт? — тихо спрашивает она. — Ты тупая?! — моему возмущению нет предела! Она не умрёт! Она не может снова оставить меня одну! Не может! — Быстро откройте все окна и дверь! — Но на улице холодно! — пытается возразить Лёха. — ОКНА И ДВЕРЬ! — ору я. — Отойдите! Все отойдите! — я пытаюсь разогнать столпившихся возле Юли учеников — Ей нужен воздух! Кто-нибудь сбегайте в медпункт. Нужен ингалятор и «Зиртек». БЫСТРЕЕ! — кричу я, когда вижу, что никто не спешит.       Люба бросается к Лёхе и что-то шепчет ему. Он скалится и бросает убийственный взгляд сначала на неё, затем на меня. Но когда видит задыхающуюся Вальтер срывается с места.       Я приобнимаю Юлю и поворачиваю её на бок, чтобы было легче дышать. Я тоже начинаю шмыгать носом. Кристальные капли скатываются с моих щёк и падают на лицо подруги. Юлечка, мои слёзы волшебные, они всегда помогали мне, когда моя душа болела, может, они вылечат и тебя?! Её голова лежит на моих коленях. Я повернула её лицом от себя, чтобы свежий воздух попадал быстрее. — Юля, милая, прошу, потерпи, осталось совсем немножко! Помощь уже рядом, уже близко.       Для меня сейчас существуем только я, она и умчавшийся в медпункт Лёха. Пожалуйста, быстрее, только быстрее. Я не слышу ни возгласов Любы о том, что она не хочет в тюрьму и ещё слишком молода, ни тихих всхлипов Анны Фёдоровны.       Нас словно накрыли куполом. Я отчётливо слышу, как обеспокоенно бьётся моё сердце. Я вижу, как мучается Юля, пытаясь вдохнуть. Важна каждая секунда, на кану жизнь дорогого для меня человека. Только живи, прошу. Только не бросай меня! Лёха, наконец! — Давай сюда! — Я быстро раскрываю тюбик и вливаю в рот Юли десяток капель содержимого. Затем ингалятор.       Я вижу, как ей становится легче. Она без сознания. Прямо как Лисса тогда. Оттенок кожи становится чуть розовее. Она может спокойно дышать. Я помогла ей. Она в порядке. Юля будет жить. Эта мысль успокаивает меня и только сейчас я замечаю, как сильно трясутся мои руки. Костяшки пальцев побелели: я слишком крепко держу ингалятор. — Что с ней? — тихо спрашивает учительница. — Аллергия на компонент духов. Амброй называется. Редкий и очень дорогой. Я однажды уже сталкивалась с этим. Повезло, что я смогла вспомнить, как с этим бороться. — А сейчас она как?       Я глубоко вздыхаю. Пытаюсь справиться с учащённым сердцебиением. Затем в дело идёт рукав моей кофты-топа. Я вытираю нос и щёки. Могу поспорить, что и тушь, и карандаш потекли. Но мне всё равно. Я беру Юлю за руку. Говорю себе, что ей так будет легче. Но нет, я вру сама себе: так будет легче мне. — Анафилактический шок. Это пройдёт. Надо отвезти её домой. — Домой?! — боязливо и как-то по-детски спрашивает она. — Но ведь должна прийти комиссия. Меня лишат премии на весь год. А у меня маленький сыночек. Я с ним не справлюсь. Его у меня отберут, — Анна Фёдоровна уже открыто плачет и тоже пытается утереть слёзы. — Не переживайте, пожалуйста, мы справимся, — пытаюсь я её утешить. — Кто знает адрес Юли? — у всего класса спрашиваю я. — Никто? — Я знаю, но я не могу не присутствовать на уроке, — снова рыдает учительница. — Перестаньте, я что-нибудь придумаю.       Ага, придумаю. Как же. Что здесь можно придумать. Юлю сможет отвезти только Анна Фёдоровна. А её заменить… я. Я могу её заменить. Эта мысль словно огонь зажигает во мне надежду, желание бороться дальше, победить, в конце концов! Но я бы хотела после уроков проведать Юлю. Кому я могу довериться? Лёхе? Нет. Любе? Фи… Андрею, точно, Андрею. Я отправлю его вместе с Вальтер, он запомнит дорогу и затем проводит и меня. — Лёха, прошу, умоляю, сходи, пожалуйста, в триста четвёртый кабинет, позови Андрея Колкера. Умоляю!       Кравцев громко фыркает, но из кабинета всё-таки выходит. — Анна Фёдоровна, вы в нашей школе новый учитель, вас толком никто не знает, поэтому можно с лёгкостью подменить. К тому же мы с вами очень похожи… Вы с Андреем, это мой друг, отвезёте Юлю домой. А я проведу этот урок за вас. Я справлюсь.