Shot ... the muffled fall...

      Данил стоит расслабленно, опершись о стену правой рукой: — Прости, что так поздно, я знаю, что должен был прийти в пять, но, к сожалению, не смог. Мы можем сделать сейчас? Или мне прийти завтра? — обеспокоенно спрашивает тот.       Я чувствую, как внутри меня что-то грозно вспыхивает, моё дыхание учащается, я сейчас взорвусь либо накричу. Ну, почему именно сейчас? Именно в тот момент, когда мне срочно надо бежать? Но вместо того, чтобы оттолкнуть его, из моих губ вырывается совсем другие и, на удивление, более менее спокойные слова: — Что сделать? — Ну, как? — искренне удивляется он. Его голова удаляется от меня, вжимаясь в шею, а глаза прищуриваются. — Я же сегодня после уроков сказал тебе, что нам задали сделать проект по истории. Тебе и мне. Я предложил тебе встретиться сегодня в пять, и ты согласилась.       Я недоумённо смотрю на него. До меня доходят слова Данила: «Сегодня в пять». Чего в пять?! Ай, новая сценка начинается, я быстро говорю: «Хорошо», чтобы от меня отстали. Вот дура! Почему я не смогла переспросить, что должно случиться в пять?!       Сзади меня появляется Эмиль, только что надевший ботинки. Всё-таки на улице зима. Мне бы тоже стоило надеть что-нибудь потеплее, но сейчас мне не до того. Пока я буду возиться с одеждой, потеряю драгоценно время. Время… я опаздываю… — Прости, нам надо срочно бежать.       Я выбегаю из квартиры, следом Эмиль, закрываю дверь на один оборот. Чёрт, туфли на шпильках. В них так трудно бежать. На лифте будет быстрее. По счастливой случайности железные двери открываются сразу же. Как только мы трое оказываемся внутри, нажимаю на две кнопки: «первый этаж» и «закрыть двери». Мы спускаемся.       Эмиль спрашивает, что происходит, и куда мы торопимся. Я быстро пытаюсь объяснить, что нам надо как можно скорее добраться до адреса, где живёт Колкер. — Ясно, сейчас вызову такси, — говорит он и вытаскивает телефон. — Нет! — резко вырывается из меня. — Это долго, пробки! — я говорю быстро и по минимуму, чтобы не тратить драгоценные секунды на пустые связи между словами.       Я мну нижнюю губу, пытаясь придумать, как побыстрее добраться до того места, и съедаю розовую помаду, так старательно нанесённую Катей. — Мы можем взять мотоциклы. Я приехал сюда с другом, надеюсь, он не будет против, если мы одолжим на час, — встревает в разговор Данил. Но очень вовремя. Я переглядываюсь с Эмилем, закусываю губу и горько всхлипываю. — Да, то, что нам нужно, — твёрдо отвечаю я, не смотря на мой внешний вид. Они, наверное, смотрят на меня и думают, что я вот-вот расплачусь.       В этот момент я очень рада, что Эмиль умеет управлять той штукой. Ещё в прошлом году он катал меня, я кричала так громко от страха, что, казалось, вот-вот оглушу всех в радиусе нескольких километров. Повезло, что вокруг было пустынно, а ближайший населённый пункт был в 50 километров от нас, ну, или около того.       Лифт громко пиликает, оповещая об остановке. Мы быстро выбегаем из дома. Меня обдаёт резким холодом. Я быстро надеваю белую короткую шубку. Сильно она меня не греет, так как её рукава слишком короткие и широкие, но спине значительно теплее. Слава Богу, что хотя бы моё платье длинное, а туфли закрытые.       Снег падает хлопьями, по сугробам идти в платье — блестящая идея! Я боюсь, что пока доберусь до мотоциклов, подол промокнет насквозь, а затем вообще превратится в ледяную корочку. Я оглядываюсь на парней, бегущих сзади. Данил кивком головы указывает вправо, я поворачиваю голову и вижу два чёрных идеально отполированных мотоцикла. Я поднимаю платье, тем самым обрекая себя на колющий и обжигающий холод, и бегу в ту сторону. Да-м, что есть капроновые колготки, что нет, одно и то же. — Я еду с вами, — безапелляционно кричит нам Данил и садится на тот, что позади первого мотоцикла. Я встречаюсь глазами с Эмилем и торопливо киваю. Я не против. Филатов даёт мне шлем, а сам надевает капюшон. Как я сейчас рада, что не надела длинное обтягивающее платье, начинающее расширяться только после колен. Да я бы просто на просто не смогла бы сесть позади парня. А так, я высоко задираю наряд, ухватываю подол правой рукой и крепко обнимаю Эмиля.       Мотоциклы заводятся, и мои открытые колени, голень и руки обдувает ледяным ветром. Я потихоньку перестаю их чувствовать, однако мысли заняты вопросом, что я должна сделать, чтобы предотвратить плохие последствия, что должна сказать?       Чёрт! жаль, что я не надела бюстгальтер. Правой окаменевшей рукой крепко ухватываюсь за Эмиля, а левой пытаюсь застегнуть шубку.       Меньше, чем через двадцать минут, как мне показалось, мы наконец останавливаемся. Я быстро слезаю и пытаюсь идти. Мои ноги… мои руки… они застыли, я не могу ими пошевелить. Но всё равно устремляюсь к дверям. Мне уже плевать, превратится ли моё платье в лёд или нет. Я просто пытаюсь бежать.       Когда я влетаю в комнату, чувствую тепло, окутавшее меня с ног до головы. Тепло. Я вижу людей, много людей, и комната мне уже не кажется такой большой, как в тот раз, когда я ночевала у Колкера. Стены тёмного, задымленного помещения словно сдвигаются, оставляя все меньше и меньше пространства. На моё удивление, слышатся только чьи-то ругательства и жужжащий шёпот, музыка не играет. Я протискиваюсь сквозь всех присутствующих, их так много.       Наконец, я оказываюсь в центе и, не успевая прикрыть рот рукой, вскрикиваю. Егор лежит на полу, его руки заломили назад двое парней и крепко удерживают Шёлкова, всё сильнее, кажется, вдавливая его щёку в пол. — Сьюзен, это только крайняя мера. Мы ничего ему не сделали, слышишь? — оправдывающе кричит Андрей, вдруг появившийся из ниоткуда. — Только вынужденная мера, он пытался меня убить.       Я смотрю на него и только замечаю красное пятно на скуле. Моя ледяная ладонь рефлекторно тянется к нему, я аккуратно касаюсь, будто хочу убедиться настоящая ли это кровь или мне только привиделось. — Это он тебя так? — почти шёпотом спрашиваю я. Во мне неожиданно просыпается жалость к Андрею. И, наверное, я должна злиться на Егора, но когда я бросаю на того взгляд, сердце болезненно сжимается и мне жаль Шёлкова ещё больше. — Прости…       Я подбегаю к Егору и сажусь на корточки. Я начинаю горячо, торопливо, но тихо шептать ему: — Егор, милый, прошу, давай поедем сейчас домой. Пожалуйста!       Он смотрит на меня. Я нерешительно протягиваю ему навстречу свою ладонь и боязливо кладу на его щёку, а затем большим пальцем поглаживаю его гладкую, тёплую кожу. Моему удивлению нет предела, Егор не отстраняется, его не отталкивает ни тот холод, что сковал мои пальцы, ни большое количество народу, что смотрит на нас. Сказать честно, для меня сейчас существует только он и никто больше. — Отпустите его — уже громче кричу я. И хватку те парни немного ослабевают так, что Шёлков может сесть на колени. Моя рука до сих пор ласкает его щёку. Я снова шепчу — Егор, пожалуйста, я не хочу, чтобы парень, влюблённый в меня, причинял боль моему другу. И если ты действительно любишь меня, то, прошу, поехали домой. — Я люблю тебя — отвечает он. В нос ударяет резкий запах алкоголя, так много он выпил. Но я не морщусь, а улыбаюсь мучительной и облегчённой улыбкой одновременно.       Егор резким движением освобождается от рук, сдерживающих его, и встаёт, чуть покачиваясь. Эмиль и Данил тут же подхватывают его, а Андрей следует за нами, хоть и на приличном расстоянии.       На улице мы решаем, что Эмиль и Данил едут обратно на мотоциклах, а Андрей довезёт меня и Егора на машине, ссылаясь на причину, что я очень замёрзла, Егор слишком пьян, а Андрей не умеет управлять мотоциклом. Разумеется, это не все причины, есть ещё одна: я не хочу оставлять Шёлкова одного.       Пока мы едем, мои руки в руках Егора, а моя голова на его плече. Только сейчас я могу вздохнуть облегчённо. С ним всё в порядке. Он сейчас со мной. Его тёплые руки греют меня. И я только что обратила внимание: ему сняли гипс. Всю дорогу мы едем молча, а когда, наконец, добираемся, парни помогают Егору дойти до нужного этажа, я беру ключи от квартиры Шёлкова и открываю дверь. Затем открываю нашу квартиру и прошу парней зайти внутрь, а сама обещаю скоро вернуться.       Я позволяю облокотиться Егору об меня и завожу его в коридорчик. Затем захлопываю дверь и веду парня дальше. Неожиданно я резко останавливаюсь и невольно вновь вскрикиваю. Уютная столовая превратилась в пустынную комнату, в которой остались лишь плита, стол и стулья. Больше ничего нет, вообще. Стол завален всевозможной едой и посудой. Здесь и тарелки и чашки и кастрюли. Еды тоже не мало: яйца, хлеб, молоко, мука, печенье, всевозможные крупы, пельмени, наверняка успевшие растаять и слепиться вместе, и, самое неприятное, сырое мясо, лежащее в луже крови. — Какой ужас! — убито шепчу я и стою как вкопанная. Егор также убито насмехается, мол: привыкай. — Виктория…       Шёлков освобождается от моей поддержки и идёт вперёд к столу, берёт бутылку вина, затем садится на пол, облокотившись о стену. Я иду дальше, в другие комнаты, на разведку. В спальнях стоят две двуспальные кровати. Похоже, их они забрать не смогли, точно также как и посуду, еду и плиту: места не хватило.       Я зло фыркаю. В любом другом случае я бы позлорадствовала, сказала бы: я же тебе говорила! Вместо этого я хватаю подушку и одеяло и возвращаюсь в столовую, чтобы сесть рядом с ним. Подушку подкладываю под спину мне и Егору, а одеялом укутываю нас, я замёрзла.       Мы сидим молча. Каждый думает о своём. Не знаю, зачем я здесь, быть может, он хочет побыть один. Но что-то подталкивает меня к нему, в глубине души я понимаю, что пришло время, я должна быть здесь, должна его выслушать. Поэтому я жду, крепко обхватив свои колени.       Егор откупоривает бутылку и делает первый глоток. Наконец, он начинает разговор: — Жаль, что я тебя тогда не послушал. Я ей действительно верил, — говорит он спокойно и уверенно, так, что его голос гипнотизирует меня. — Забрали всё, что было дорого памяти, кроме этого — жестом подбородка он указывает на стол, и я только замечаю красивую статуэтку в виде девушки в цветке. Дюймовочка. — Я хотел после больницы отдать её мастеру, чтобы тот подкрасил и покрыл лаком… Наша мама очень любила эту сказку. — Егор делает ещё один глоток. — Она… она, к сожалению, …       Я чувствую, как ему сложно говорить. Его волнение и напряжение передаётся мне, и я боюсь, что не выдержу. Я не такая сильная, какой меня считают: — Постой, — я протягиваю руку за бутылкой и делаю приличный глоток, потом ещё один и ещё и ещё, пока слишком низкое давление внутри стеклянного сосуда ни заставляет меня прекратить. Никогда прежде я не пробовала вина. Необычный вкус с приятной кислинкой, очень похоже на прокисший компот, именно то, что мне сейчас нужно.       Бутылку я не возвращаю, держу в руках, чтобы при необходимости выпить снова. Я смотрю на Егора, он в замешательстве — на меня. Я киваю ему, будто разрешаю продолжить, совершенно игнорируя его ступор. — Она умерла от рака, когда мне было пятнадцать, Алисии — четыре года. — Мне жаль…— шепчу я. — Каждую ночь я тихо плакал в подушку, а днём улыбался ангелочку…. Мы ей ничего не сказали. Она думает, что мама лечится. В другой стране и не может приехать. — Ох, Алисия, она думает, что та её не любит. Но Егора можно понять. Как маленькой девочке можно объяснить, что её мама умерла? — Тогда мне казалось это концом света, я сильнее привязывался к отцу, ходил за ним по пятам. Наверное, потому, что боялся потерять его тоже.       Шёлков мягко берёт бутылку и придвигает к губам, отпивает, а затем возвращает мне. Я тоже пью. Мне так легче слушать Егора, я не отвлекаюсь на пустые ощущения тела или эмоции, я просто пытаюсь его понять. — Затем началось наше почти кругосветное путешествие, отец таскал нас по больницам, нас осмотрел не один десяток докторов. Возможно, это звучит глупо, но он хотел стопроцентно убедиться в том, что нас эта болезнь не тронет. Слава Богу, всё обошлось. Врачи считают это чудом. Процент вероятности был очень высок…. Целый год мне пришлось учиться самостоятельно. Разумеется, по возвращению через класс мне перепрыгнуть не дали, поэтому оставили на второй год: через месяц мне уже девятнадцать, — легко говорит Егор и уголки его губ ползут вверх. Теперь мне тоже кажется это забавным. — Тот год и следующий мы были самой крепкой семьёй. Мы искренне играли наши роли, и никто, кроме врачей, меня и отца, не знал о нашей утрате. «Она подлечится и скоро вернётся к нам!» — говорили мы всем. Обиднее всего было то, что Я знал, что она никогда не вернётся. Эта мысль, она меня убивала медленно и мучительно… В семнадцать для меня умер отец. — Что?! — еле слышно вырывается у меня. Здесь я не смогла сдержаться. Но как такое возможно? Ангелочек же сказала, что он приходит к ним раз в месяц? — Только ангелочек продолжает с ним общаться, — той монотонности и скорби уже нет в его голосе, только жёсткость и презрение. — Так получилось, что однажды я узнал о том, что я оказывается не единственный его сын. Пока мама рожала меня, он кувыркался в постели с другой…       Егор выхватывает бутылку и снова хочет опустошить её. По двигающемуся кадыку я вижу, как он делает глотки. На меня внезапно накатил жгучий интерес и желание сосчитать количество.       Один, два, три, четыре… пять, шесть, семь. — Всё это время он жил с нами, говорил маме, что любит её, нам говорил, что любит нас. А невинную девушку бросил одну с ребёнком. Шестнадцать лет они жили вдвоём неподалёку, пока отец не перебрался к ним. Теперь они втроём живут отдельно, а мы с Алисией отдельно. Мы даже сменили фамилии на мамину.       Её фамилия — Шёлкова… Интересно, какая у них была до этой? — Я решил, что мы больше не нуждаемся в его деньгах, а нам надо было на что-нибудь жить.       Я подношу бутылку к уже пересохшим губам. Один, два, три… четыре, пять… шесть, семь. — Я узнал, что отличникам платят стипендию и начал учиться лучше. Но нам этого не хватало. Пришлось устроиться на работу. Меня взяли сначала помощником мастера. А потом я сам им стал и начал самостоятельно чинить технику. Но и этих денег мне было мало. А времени, наоборот, всё меньше и меньше. И тогда я пошёл на хитрость. Стал самым популярным, а как ты знаешь, возле самого известного только и крутятся богатенькие. И это мне помогало больше всего. К примеру, решили мы сходить в клуб. «Моя машина на ремонте, — я всем так говорил, — а денег нет, я только что всё потратил. Лучше пойду пешком». Мои друзья жалели меня и давали денег, попросив не возвращать. Причём давали столько, что я мог на неделю или две закупиться продуктами. Взамен я должен был присутствовать на их вечеринках, гулять с ними и вообще проводить время. И хотя бы раз в год устраивать гулянку и у себя в квартире, иначе бы заподозрили что-то неладное… — Прости, что я тогда считала тебя никудышным братом. Я не знала, — прошу я его прощения. Я должна была это сделать, иначе совесть бы проела меня до основания. — Честно говоря, всё, что мне приходится делать — это не так-то много, ради сытных двух недель. К тому же я мог попросить любого из них посидеть с Алисией, когда меня нет дома. Любой не раздумывая согласится.       Егор глубоко и тяжело вздыхает, затем я делаю так же. Из-за вина моя голова стала такой тяжёлой, что хочется опустить её на плечо парня. Вместо этого я беру бутылку и пью снова. — Так значит, Алисия. Всё ради неё? — Я смотрю на него, Шёлков утвердительно кивает. — Ясно, а где она сейчас? — У отца.       Я медлю. Он закончил свой рассказ, но у меня ещё остались вопросы. Не знаю, задать ли мне их? А что если он не ответит? Что если выгонит? Ещё пару минут между нами тишина, а потом я набираюсь смелости: — А что случилось сегодня? Как ты оказался у Андрея дома? — Я смотрю на Егора решительно, тот сначала отворачивается от меня. И я добавляю — Скажи мне. Пожалуйста.       Он молчит, а я расстраиваюсь. Моё сердце тревожно сжимается, в горле встаёт ком, и я спешу прочистить глотком вина. Егор не доверяет мне и поэтому молчит. Но вдруг… — Да потому что это он во всём виноват! — громко кричит Егор. — Из-за Андрея нам приходится так жить. Если бы не он, я бы давно простил отца, мы бы снова жили вместе, втроём. — Я смотрю в его глаза, полные ярости. Боюсь даже вздохнуть. Мне страшно. Дура! Зачем я вообще это спросила? — Я каждый день просыпаюсь с мыслью, что этот придурок встанет сегодня, как ни в чём не бывало и будет радоваться жизни, а я в это время сначала пашу в школе, а потом ещё в мастерской, чтобы можно было поесть нормально. — под конец речи он словно шипит. — Теперь ещё ты! Я тебе в любви признаюсь, а ты с ним постоянно крутишься!       Только сейчас до меня доходят его слова. Внезапно всё встаёт на свои места и я, наконец, понимаю всё, чего пыталась понять раньше. Андрей, это он второй сын отца Егора. Вот что за причина. Вот почему они друг друга недолюбливают, вот почему Андрей знаком с Алисией, вот почему я вообще слышала ангелочка у них дома. — Но… — я останавливаюсь. Боюсь, как никогда, дрожу от одного взгляда Шёлкова¸ покрываюсь гусиной кожей от единственного его движения. Я мёрзну, хоть и лежу под одеялом. Это он морозит меня снова, только я успела согреться. — Но зачем ты к нему поехал? Что ты хотел сделать, — тихо шепчу я. После крика парня, моего голоса словно и вовсе нет. — Я хотел, — воодушевлённо начинает он — я хотел… — останавливается, смутившись, будто не может подобрать слова. — Я не знаю, чего я хотел. Но на тот момент мне казалось логичным ехать к Колкеру и ударить его. И только сейчас я понимаю, что с самого начала это было бессмысленно… Прости, что накричал на тебя. Мне надо было выговориться.       Егор кладёт голову на мою. Я чувствую, как он зарывается в пряди волос, уложенные Катей и зафиксированные лаком. По рукам и ногам проносятся приятные мурашки. — Ты сегодня была такой красивой в этом платье. Тебе идёт этот цвет.       Я улыбаюсь счастливой, но пьяной улыбкой. — Спать хочется… если уж мне нельзя поцеловать тебя, посидишь со мной? Чуть-чуть? — жалобно просит он. Жаль, я не вижу его лица. — Я не уйду. Обещаю.       Егор ещё немного ворочается, натягивает одеяло повыше, облокачивается головой о мою, берёт мои руки в свои. Его дыхание приятно щекочет корни волос. Так приятно, что я готова замурлыкать. Я улыбаюсь ещё шире и жду, когда он заснёт.       Мне кажется, я сейчас уже сплю и вижу самый лучший сон, что когда-либо мне снился. Сейчас всё так просто, так легко. Не хочу просыпаться. По этой причине я сейчас спокойно и реагирую на голову Егора, покоящуюся на моей голове, и его нежные тёплые руки, в которых он держит мои. Я даже могу заявить, что счастлива. Мне это нравится.       А вокруг нас тишина. Не такая, какую мы привыкли называть этим словом. Эта тишина такая звонкая, громкая, холодная, звенящая и гудящая. Но от того становится только желаннее. Не слышно нечего абсолютно. Просто пустота. Давно не слышала такую тишину, кажется, с рождения. Послушай тишину своей души, И окунёшься в мир бездонной тайны, Где мудрый голос в золотой тиши Откроет тебе мир необычайный. Не уходи от меня далеко. Позволь мне подольше отдохнуть с тобой от всего.