Вишневый пирог

      Когда Ника вошла в подъезд, она поняла, что условия проживания у Даши, мягко говоря, не самые приятные. Бесцветное, но зарисованное небрежными граффити многоэтажное здание в замусоренных подворотнях, оставили впечатление чего-то давно опустелого. Построенный по всем принципам Ле Корбюзье и Международного конгресса современной архитектуры (хотя явно не нашего времени), здание олицетворяло собой все основные черты мертвого и сгнившего конструктивизма. Жилой комплекс всеми своими фибрами говорил, что создан для того, что люди в нем не жили, а попросту помещались.       Никаких эстетических пряностей здесь было не сыскать. Конечно, архитекторы умудрились согласно концепции Харланда Бартоломью огородить все дома, стоящие друг напротив друга многочисленными муравейниками, отделялись полосой насаждений. Но даже зима не скрывала, что тут давно ничего не растет. И оттаявший в некоторых местах снег обнажал грязь и кал животных.       Кодовый замок беспощадно сломан и похоронен в пучине всеобщего уныния, так что попасть в парадное помещение мог позволить себе любой желающий алкоголик или наркоман. Сам подъезд также не внушал уважения. Причем, уже давно. Переступая через окурки растоптанных дешевых сигарет, Ника старалась не прикасаться ни к чему. Особенно ее смущали перила, покрытые чем-то черным или обгорелым. Казалось, что Дашу ничего уже не смущает. Она слегка отломала кусочек отслоенной краски от и без того ободранной стены. После чего девушки направились к лифту. Единственное, что успокаивало Нику — выход недалеко, и Даша, в случай чего, поможет избежать неприятностей. В противном случае, придется отбросить ее на возможного нападающего и бежать прочь.       Лифт, как и стены дома, был также расписан безграмотными граффити, украшая его однотипными нецензурными выражениями и словами. Кнопки в лифте беспощадно прожжены сигаретой, но затем заботливо залеплены окаменевшей жвачкой. Благо, что Нике не пришлось ни к чему прикоснуться, иначе она бы без сожаления сожгла все, что на ней. В любом случае, стирка ей понадобится.       Подъезд пропах крысиными отходами, табачным дымом и чем-то еще, не менее отвратительным. Где-то в углах красовалась плесень. С болезненным видом Ника подошла за Дашей к, видимо, нужной им двери. Впрочем, дверь также не отходила от общей атмосферы: какой-то ободранный и убогий, очевидно, советских времен дерматин. Очевидно, что раньше на нем висели цифры, но давно куда-то пропали, оставив лишь следы криво прилепленного обозначения номера квартиры.       Обернувшись к Нике, Даша многозначительно посмотрела на девушку.       — Ты войдешь? — спросила она. — Только учти, там моя бабка…       Ника бросила беглый и слегка ошарашенный взгляд себе под ноги. Стоять и дальше на этой грязной и полуразбитой плитке ей больше не хотелось. Не хотелось находиться в этом помещении одной. Лучше уже встретиться с родителями этой Даши, ведь у нее дома явно безопаснее, чем здесь, верно? Потому Ника решила согласиться на это полуприграшение в квартиру, надеясь, что полупредложение остаться здесь всего лишь глупая шутка.       Войдя в коридор, Ника хотела скинуть куртку, но опешила от состояния помещения. Старые дубленки, разбросанные около заваленной пакетами и другими непонятными из-за темноты вещами вешалки, были аккуратно подъедены молью или другими паразитами. Лампочка горела, дай бог, ватт на двадцать. В глазах засела рябь, впрочем, возможно не от тусклости, а от кислого запаха старости и лука. Подгнившие в углах доски на полу скрипели, казалось, от каждого вздоха.       — Даша! — послышался чей-то крик из соседней комнаты.       Ника не сразу поняла, кому может принадлежать такой голос. Очевидно, что это кто-то старый. И логика, основываясь на памяти, подсказывала, что это явно некая старуха. Ее речь хоть и состояла пока что из одного только слова, но уже выражала некую несусветную грубость, презрение и постоянное недовольство.       Даша выдавила недовольную мину. Она покорно, но с агрессией направилась в комнату к голосу.       — Ты где пропадаешь, шлюха малолетняя? — орал старческий голос, когда Даша исчезла за дверью.       — Бабуль, — умоляюще пожаловалась Даша. — Я тут не одна. Не позорь меня.       — Я? — злобно прохрипела старуха, достаточно, чтобы гостя за дверью все расслышала. — Позорю? Это я позорю, мерзавка ты ничтожная?! Кого ты там привела? Небось, какого-то хахаля, паршивая ты овца!       — Нет! — закричала Даша. — Это моя… знакомая. Со школы.       — Так почему она стоит там? — не унимался голос старухи, надрывая застылые связки. — Почему не зайдет к нам? Она что из семьи дебилов? Или она не хочет уважить старуху? Ну и пошли же нынче школьники, ей богу! Одни ублюдки да идиоты родились! Да еще и ты водишься с этими моральными уродами! Приводишь их в мой дом, чтобы осквернить мои стены своим присутствием, — старуха словно задыхалась от своего крика. — Так чего же она все еще там? — после небольшой паузы вновь загорланила старуха. — Войди сюда!       Ника поняла, что последняя фраза, очевидно, была адресована ей. Входить ей никак не хотелось, но бежать было бы глупо. Скорее всего, это старый и больной человек. И нет смысла держать на него зла, верно? И бояться не стоит. Что это старуха вообще сейчас может сделать. Небось, прикована к постели и лает, словно шавка на каждого проходящего возле.       Когда Ника показалась из-за дверей, старуха сидела в своей комнате с озабоченным видом. Комната пропахла предсмертной тоской, злобой и раздражительностью. Каждый атрибут помещения был ветхим, явно скрывающий в себе некую невзрачную историю. Старые советские обои уже начали покрываться серостью, то ли выцветать, то ли окучиваться в слое пыли. Старый телевизор «Весна» смотрелся, как редчайший музейный экспонат, и Ника удивилась бы, если б он еще работал. Классический ковер на стене висел прямо над кроватью, где среди разбросанного и несколько грязного постельного белья сидела и сама хозяйка этого помещения.       Вид старухи был под стать квартиры. Ее уродливое морщинистое лицо исказилось в гримасе гнева, причем, по мнению Ники, совсем необоснованного. Кожа этого высушенного лица была покрыта разными наростами или бородавками, линия столь же сухих и морщинистых губ немного впала в ротовую полость, выдавая отсутсвие, по крайне мере передних, зубов. Глаза старухи были впалыми, но мерзкий взгляд поедал новоприбывшую девушку, рассматривая ее со всех возможных сторон.       — Чего не здороваешься? — грубо сказала старуха, после чего ее челюсть тревожно задергалась.       Девушка поникла. Конечно, ей не было необходимости строить из себя нечто хорошее, но с незнакомыми людьми обычно стараешься понравиться новому лицу. Почему-то Ника попервой хотела произвести благоприятное впечатление, потому робко поздоровалась, на что старуха попросту фыркнула.       Нике, очевидно, не нравился этот человек. Ей даже было трудно признать в ней человека. Еще труднее было признать, что она была человеком. Впрочем, фотографии на стенах, заботливо украшенные самодельными рамками, подтверждали теорию, что когда-то это была привлекательная женщина. Это молодое лицо лишь смутно напоминало то, что было перед Никой. В молодой версии этой старой женщины виднелся некий задор, глаза были любопытными, а улыбка какой-то нежной. Теперь такая улыбка выглядела бы на ней совершенно неестественно. Совершенно непонятно, как время могло так изуродовать человека?       Осматривая Нику, старуха болезненно фыркала. Эти яркие цвета, говорила она, да еще и эта прическа выдают в женщине настоящую идиотку, которой она, впрочем, бывает с рождения. Старуха начала рассказывать, что женщине не стоит быть столь яркой, если не хочет навлечь беду, хотя, зачастую она этой бедой и является, по мнению этой старой женщины. Слушать ее речь было неприятно во всех смыслах. Ника стояла перед этим отбросом прошлого стройная, изящная и современная. Конечно, Даша также была наряжена цветами и одеждой, но только сейчас было заметно, насколько дешево она одевается. Были видны все старания по уходу и сохранению приличного вида, потому попервой совсем незаметно, что девушка не имеет в кармане и того, что Ника и вовсе не замечала. Кошелек старухи был также худ, как и она сама, да если бы и находилась какая-то мелочь, то она не стала бы тратить и крохи на внешность своей внучки.       — Ты такая же шлюха, как эта? — внезапно обратилась старуха к Нике, указав на Дашу.       — Нет.       Ника ответила, не подумав. Она пожалела, что сказала именно так, потому начала говорить, что не считает ее внучку шлюхой, что она имела в виду другое, и даже постаралась как-то перефразировать свой ответ, но старуха уже начала громко смеяться. Смех происходил на вдохе, что добавляло ему максимально отвратительные свойства. Старуха смеялась как смерть, пусть и не долго, но достаточно, чтобы вызвать испуг и отвращение, которое вылилось в лице Ники.       — Бабуль, — сухо произнесла Даша. — Что ты тут выстраиваешь? Она же, как минимум гостья, и ты сразу на нее такими своими эпитетами налегаешь, ну? Разве так можно? Тебе не кажется, что ей может быть неуютно? Я вообще хотела заскочить за вещами. Мне нужно забрать свой телефон, который я поставила на зарядку. А ты тут начинаешь.       Это кислое замечание немного взбудоражило старуху. Она заметила, что тусклые глаза внучки начали понемногу расширяться, бегая то на гостью, то на хозяйку квартиры. Дашу действительно окутывал стыд, она успела тысячу раз пожалеть, что пригласила Нику к себе, а Ника тысячу раз пожалела, что приняла приглашение. Когда угасающее от стыда лицо Даши оживилось, она выглядела уже не столь измученно, при этом все еще опасалась дальнейших слов или не дай Зевс действий от старухи. Терпение девушки действительно истощилось, но она все еще мялась. Ей хотелось поскорее покончить со всем этим, но старуха скользила глазами по комнате, стараясь сформировать какую-то очередную неприятную обществу мысль.       Для Ники было совсем непонятно, почему эта женщина себя так ведет. Ведь люди раньше знали многое про правила приличия, до того, как их стали высмеивать молодые. Впрочем, наверное, правил приличия никогда и не было, во всяком случае, не в пролетарской общине. Старуха все еще лапидарно выстаивала структуру своих предложений, чтобы без свирепой ярости, но точными и губительными словами выразить все свое недовольство максимально садистским темпом. Когда все идеи сформировались, она безотлагательно и извращенно сентенциозно сказала:       — Мало того, что ты относишься ко мне как к скотине, так еще и своих полоумных подруг ко мне в дом водишь. Она вот даже не представилась, — после этих слов Ника хотела уже назвать свое имя, но старуха попросту перебила ее, продолжив. — Ты сидишь у меня на шее, как клещ, сосешь мои соки и все ждешь, гадина, чтобы я поскорее подохла. Но сама-то ты без меня, тварь несчастная, даже и дня прожить не сможешь. Ты такая же сволочь, как и твой отец. Пусть ты его и не видела никогда, но точно знаешь, что такая же уродина, как и он сам. И даже хорошо, что он ушел. Но жаль, что ты, ничтожество, погубила свою мать. Да-да, это из-за тебя мне пришлось пережить свою дочь. Пусть у нас с ней и не было хороших отношений, но я точно могу сказать, что ты, паскуда малолетняя, была самой большой и самой жирной ее ошибкой! Ты не заслуживала даже той крохи любви, что она когда-то дарила тебе. Ты вообще не заслуживаешь любви. Тебя надо было еще больше пороть. Жаль, что я уже не в силах, я бы тебе показала, как тут разговаривать нужно со мной, тупая ты мразота. Я уже давно потеряла надежду вырастить из тебя хоть что-то похожее на человека.       Старуха задыхалась от своих устных умозаключений. Она говорила их надменно, жестоко и казалось, что она полностью уверена в своей правоте. Нике стало дурно; она не ожидала, что взрослый человек вообще может говорить с такой искренней яростью. Она редко встречалась с оскорблениями, насколько суровыми. Ведь в этом мерзопакостном устном памфлете не было использовано и грамма обсценной лексики, но никакая нецензурная брань еще не врезалась в душу Ники со столь болезненными последствиями.       Казалось, что Даша стояла полностью опустошенной, но нет. Если бы она не сдерживала себя, то пошла бы на кухню, взяла нож и зарезала эту раздражавшую даже воздух бабку. Жаль, что Ника сейчас здесь, ведь она могла быть свидетелем этого. И проблема с моралью волновало ее, наверно, не столь сильно. Ведь большинство людей живы по причине того, что существуют определенные законы.       Впрочем, было хорошо заметно, как на сдержанно разгневанных глазах Даши начали тонким слоем выступать слезы, которые девушка усердно начала скрывать. Коктейль из обиды и злости придал ее лицу красный оттенок. Она метнулась из комнаты, оставив Нику наедине с этим чудовищем. Старуха улыбнулась, обнажив отсутсвие зубов, от чего Нике стало еще противнее. Она повернулась в направлении к двери, но услышала, что старуха ее позвала.       Та протянула ей свою дрожащую руку с костлявыми пальцами, молча созывая остаться, словно хотела поговорить более дружески с гостьей. Впрочем, если теперь ее взгляд и не выражал особой злобы, он парадоксальным образом оставался каким-то незаинтересованным.       — Ты уж прости эту тупую дуру, — с какой-то непонятной, но точно язвительной иронией произнесла старуха. — Она такая же тупая, как и ее родители. Она думает, что самая умная тут, хотя я невзлюбила ее с самого начала.       — Это неправильно, — категорически сказала Ника. Старуха даже не обратила внимания на то, что ее перебили, настолько ей стало интересно, что скажет эта девчонка. Наверняка, ей даже не было особо интересно теперь, что она говорила, потому была готова немного выслушать, что же теперь выскажет этот незваный для нее гость. Старое лицо ненадолго озарило, когда Ника продолжила говорить. — Разве вам не жалко вашу внучку?       — Жалость — это не то, чего мы заслуживаем, — был ответ.       Ника закономерно опешила. Ей действительно было интересно, откуда столько ненависти в этой старческой душе. И что вообще могла сделать такого Даша, чтобы заслужить подобного отношения? Конечно, эта девушка не самая приятная. Она и не самая умная, впрочем, после броского самоанализа Ника и себя посчитала не слишком умной. В какой-то степени ей было немного обидно за этих людей. Она даже начала про себя оправдывать не самый простой характер знакомой, учитывая, в каких условиях ей приходилось расти.       — Почему вы с ней так жестоко? — спросила Ника. — Что она вам такого сделала?       Девушка не ожидала конкретного ответа сразу, но хотела бы аккуратно подобраться к первопричине. Конечно, ей было страшно общаться со старухой, и она не хотела получить такой же накал оскорблений, каковым была облита Даша. Но любопытство потихоньку начало затмевать страх, так как прямой и видимой угрозы пока еще не намечалось. Старуха не сменяла своего лица, от нее все также пахло жестокостью, и этот смрад уже давно наполнил комнату, а потому Ника успела кое-как принюхаться (не без тошнотных позывов).       Старуха, впрочем, не знала, что ответить. Наверное, ей стоило бы рассказать за свою угробленную жизнь, которая была совсем несладкой по разным причинам. А, наверное, стоило бы. Ника не знала об этом человеке ничего. Она видела только то, что от него осталось — уродливый кусок очерствевшей плоти, который вот-вот будет зарыт в земле за ненадобностью.       А ведь она могла рассказать, что тоже когда-то была глупым и наивным ребенком, который в какой-то момент столкнулся с жизненными психологическими препятствиями. Родилась эта пожилая особа в период между двумя мировыми войнами, ближе ко второй, нежели к первой. И ее родители были людьми необычной породы. Отец служил не самым низшим чином в политических делах той ныне разваленной страны. И пусть денег в тех местах, вроде бы, не водилось, но влиятельность, связи и специальный партийный билет — тоже неплохие ресурсы. Потому отец, будучи самым что ни на есть модернистом в плане философии, политики, жизни и отношений, был довольно жестким. Он обладал интеллектом чиновника, то есть, не самым высоким и его мозг способен был выполнять только определенные задачи. Мать была моложе отца на много лет, и вначале была строптивой девушкой, но живя с этим серым и невзрачным человеком, который ломал ее психологически, растеряла свои яркие цвета.       В какой-то момент она превратилась в овощ, который уже ничего не хотел, не думал и не мыслил самостоятельно. Так эта женщина лишилась настоящей матери, поскольку та скоропостижно скончалась, когда эта старушка была еще совсем ребенком. Конечно, ходила она в специальную школу, где ее часто гнобили за то, что у нее нет матери. Дети не очень понимали, что отец-то был у нее более-менее высокого статуса для той страны. И ежедневно ей приходилось терпеть некоторые издевательства, и дружить с ней никто не хотел. Когда ей исполнилось не более чем двадцать два года, она была красивой, здоровой и совсем живой. Именно фотографию того периода можно сейчас увидеть в ее комнате. Впрочем, детские травмы все же повлияли на ее натуру. Как-то она сильно заболела, хотя отец долго не верил в болезненной состояние дочери, игнорировал ее просьбы, но, в конце концов, когда девочке стало совсем плохо, она слегла с серьезной болезнью. По памяти хворала она словно один миг, но зато после него пришлось уничтожить все, что было в ее детской, включая любимые игрушки, за которыми она плакала, по детским воспоминаниям, не больше вечности.       И вот, будучи двадцати двухлетней девчонкой, она посещала различные мероприятия, очевидно, связанные с должностью отца, которая с каждым годом росла и росла как на удобрении. Отец хотел укрепить свой статус и свести дочь с сыном не менее, а то и более влиятельного чина. Их половая связь могла принести ему более приятную связь, скрепленную семейными узами. Но дочь не хотела. Она пыталась познакомиться с этим несусветным парнем, но тот был настолько хрупким и непривлекательным, что даже его речь была слабой как обещания политика. В нем не было ни силы, ни ума, ни красоты. Благо, что она познакомилась с другим парнем, как раз на одном из мероприятий. Этот парень был красив, уверен и силен. В нем было много энергии, амбиций и потенциала.       Он рассыпал ее некоторыми обещаниям, повез за город смотреть на луну, где они и принялись к любовным утехам. Содеянное опиралось не только на страсть, желание быть в объятиях сильного мужчины, но также и на бунтарских потребностях. Потому, когда девушка узнала, что теперь она беременна, то не на шутку испугалась. Она разыскала этого парня, не без помощи отца, который успел выйти из себя. Теперь его дочь не будет с тем, с кем нужно для него. Не понесет от необходимых людей желательного дофина, а решила скрестить свои узы с неким проходимцем и узурпатором. Не доглядел. Но чему быть, того не миновать. Когда отец помог найти девушке того парня, отца ее будущего ребенка, она была не рада его видеть. Тот и сам был в некотором ужасе. Однако он пообещал, что будет помогать ей, если она оставит ребенка. И вот, когда этот замечательный миг исчез также бесследно, как дыхание на стекле, они остались вдвоем.       Отец не желал помогать, а этот молодой человек был слишком строптив, чтобы получать помощь от человека, который ему претил. Жили они бедно, как и все. В сырых, грязных и часто временных квартирах с орущим по ночам ребенком. Молодой человек требовал, чтобы супруга заткнула новорожденную девочку. Сам же крайне редко принимал родительский долг. Конечно, они были не готовы ко всему этому. Ведь родить ребенка еще не значит стать родителем. Также как и покупка пианино не делает тебя пианистом. К сожалению, они поняли это, когда девочка начала ходить, говорить, потом уже и чувствовать, что является большой ошибкой своих родителей. Мать относилась к ребенку холодно, называла девочку пятном, которое, увы, не смыть. К супругу испытывала полноценную и искреннюю неприязнь. Она жалела, что застряла в пучине этого безысходного бреда.       Ее желания давно ушли, как и планы на будущее. Впрочем, она уже и не помнила, были ли они. В отчаянии она не напрасно унижала мужа. Когда он оскорблял ее, отвечала дерзко и колко, говоря, что он никто и не добился ничего. Когда они начали голодать, она просила, чтобы он устроился к ее отцу. Тот не хотел этого делать, поскольку считал это своим поражением. Но, в конце концов, ему пришлось уступить, так как он и сам не понимал, что ему делать дальше.       Вскоре их дом начал обрастать неплохой мебелью. Украшения, постоянная еда, да еще и гастрономического характера. Хоть жить вместе было и уютнее, характер мужа испортился еще сильнее. Когда супруга язвила или напрямую унижала его достоинство, он не пренебрегал подниманием руки. Дочь наблюдала за этим, как за фильмом ужасов. Она обещала себе, что не вырастит такой же, как ее родители. Ледяная мать и игнорирующий отец, которому больше интересно говорить о своих проблемах. И дочь действительно выросла не такой, как они. Она начала бежать из дома, водиться в сомнительных компаниях. Рано начала пить и вступать в половые связи. Все это вылилось в то, что в семнадцать лет она забеременела. Мать была немного рада, что ребенок ее дочери оказался мертворожденным. Ведь он мог погубить также и ее жизнь, как когда-то была погублена ее.       К девятнадцати годам их дочь уехала и оставила родителей ссориться наедине. Они ненавидели друг друга с каждым днем и, приближаясь к почетному возрасту, начали ждать, кто из них помрет первым. Следуя статистике, это сделал муж и оставил старуху доживать свои дни в одиночестве и спокойствии, а сам был погребен в земле. Женщина не проронила и слезы.       После долгих скитаний, вернулась дочь. Ей было около сорока пяти лет, тело давно износилось, но все же сумело зачать очередного отпрыска. Конечно, старуха не хотела принимать дочь и всячески старалась избавиться от нее, но решила, что ее старость не должна быть одинокой. Пусть теперь приносит ей воду, когда она будет помирать. Но во время родов случилось то, чего старуха как-то не ожидала — на этот раз роды перенес ребенок, но не дочь. Поэтому выносить этого ублюдка пришлось ей самостоятельно, и с годами это становилось все сложнее. Она нарекла ее Дарьей и была такова. Но человек, который не испытывал особой любви не сможет ее и подарить кому-то. Потому Даша росла пусть и без ссор, но с постоянным опустошением. Теперь Даша ждала, когда эта старуха отправиться в опочивальню на кладбище.       Так почему же эта старуха так жестока с Дашей? Потому что все вокруг было жестоко с ней, и она попросту стала частью этой вечной системы. Конечно, если Даша, постоянно вступая в хаотичные половые связи, принимая запрещенные вещества, доживет до нужного возраста, произведет потомство и вырастит его, скорее всего, оно станет таким же, как и весь его род.       Но Ника не знала всего этого. Она много чего не знала в силу ограниченности имеющейся у нее информации. Возможно, ей нужен опыт или хотя бы выслушать эту старуху. Но теперь этот человек неспособен говорить что-то внятное. Теперь перед Никой сидела не та забавная, но грустная девушка на фотографии, а озлобленное жизнью и судьбой существо, которое видит врага в каждом. Потому Ника не могла проникнуться и пожалеть ее.       Когда старуха начала что-то орать, Ника не стерпела и начала обзывать ее всяческими оскорблениями.       — Вы отвратительны! — твердила она. — Я бы на вашем месте никогда бы так не вела себя. Как вы можете относиться так к своей внучке? Она ведь ничего вам не сделала, верно? Извините, но это просто мерзко. Я очень жалею, что вообще вас вижу здесь. Лучше бы вы померли, наконец, — последнее Ника сказала сгоряча, но не стала отказываться от своих слов.       Она посмотрела на обескураженную старуху, которая вот-вот словно кинется на нее, после чего развернулась и, пропуская вопли старого человека, упреки и оскорбления в свою спину, удовлетворенная, но рассерженная отправилась прочь. Она выбежала на улицу, жадно вдыхая свежий воздух. С каждым глубоким вздохом ее сердце успокаивалось, но руки все еще дрожали.