Вишневый пирог

      Как только автобус подъехал к нужной остановке, Ника получила сообщение, от Игоря в котором тот утверждал, что сейчас находится не дома; он сидит в ресторане, потому приглашает ее присоединиться, заодно она может поесть так чего-нибудь. Ника вздохнула: ей не хотелось куда-то сейчас идти и сидеть в людном месте. Девушке требовалось сейчас нежности и тепла, которые компенсировали и/или перевесили бы чащу неприятных эмоций.       Следующим сообщением Игорь скинул координаты, куда идти. Оказалось, что от его дома до этого заведения рукой подать. Но все-таки оно явно будет слишком людным для выражения заботы или хотя бы эмоций даже в бесконечно малом виде. Когда Ника подбрела к ресторану — ничем не примечательному, со стороны больше напоминающему дешевую забегаловку, девушка, бегая глазами от столика к столику, стала искать знакомое лицо. Увидев Игоря, еще больше разочаровалась — он сидел не один. Рядом с ним был какой-то незнакомый мужчина, лет, наверное, тридцати-сорока, с черной бородой, на которой проскальзывала редкая проседь. К носу опустились очки с большими линзами, которые сильно увеличивали глаза.       Игорь сидел в свитере, сняв свой пуховик и положив его на сиденье рядом, в то время как мужчина оставался в своем пальто. Девушка нерешительно подошла к ним, пока Игорь, наконец, заметил ее. Он бросил на девушку озабоченный взгляд, словно догадывался, что что-то не так, после чего встал со своего места и вышел из-за стола.       — О, привет, — сказал он Нике. — Садись рядом. Знакомься, это… э-э… Марк, правильно? Марк, знакомьтесь, это Ника. Моя ученица, — последнее Игорь сказал с ноткой неумело прикрытой гордости.       Усевшись рядом, Ника поздоровалась с бородатым мужчиной, которого Игорь назвал Марком. По мнению Ники, этому человеку вообще не подходило имя Марк, хотя не знала, как это объяснить. Игорь предложил Нике заказать что-то, пока выбрав что-то из меню, мягко заметив, что поскольку он пригласил ее, то по этическим соображениям будет обязан оплатить ее обед.       Мужчины вновь заговорили друг с другом, явно продолжая какую-то мелкую, но разросшуюся в пределах беседы полемику. Ника поняла, что речь идет об искусстве и науке, мол, что из этих двух аспектов человеческой души более важно? Но все еще не смогла понять, кто какого мнения.       — Искусство — это искренность, а наука — истина, — парировал Игорь. — Мне, конечно, нравится высказывание того же Базарова из Тургеневского текста, что, цитирую, порядочный химик в двадцать раз полезнее всякого поэта. Забавно, что нравится оно мне исключительно по эстетическим причинам. Но стоит сказать, что наука, или же технология (как говорил писатель в фильме «Сталкер» Тарковского) — все это лишь костыли и протезы…       — Я понимаю, о чем Вы, — сказал оппонент хриплым голосом. Говорил он более скромно и менее высокопарно, чем Игорь, но все же голос обладал легким обаянием и жесткой убедительностью. —Хочу сказать, что вы уже давно меня убедили в том, что равнозначно следует относиться и к науке, и к искусству. Больше всего мне понравился аргумент, который перекочевал из моего же высказывания о том, что человек сам по себе сам подбирает, что ему важно. И вы еще добавили, что кому-то более важны путешествия, а другим покупки. Но не кажется ли вам, что покупки все-таки это потребление, а вот путешествия — имеют более высокие намеренья.       Игорь улыбнулся и замотал головой, но говорить сразу не мог, поскольку необходимо было глотнуть кофе. Ника, смотря, как джентльмены попивают кофе, также захотела заказать себе такой напиток.       — Опять же, — начал Игорь, — не стоит забывать, что все это оценивается по индивидуальным критериям. Почему это мы должны считать, что путешествия — это важно? Ну, умнее мы от них не станем, и не то, чтобы лучше узнаем культуру, учитывая наши туристические маршруты. Собственно говоря, о чужой культуре мы более полно узнаем из страниц википедии.Ну, допустим, я увижу другие стили архитектуры, или другие растения. И? Особо умнее я не стану. Разве что получу эстетическое удовольствие от такого типа потребления. Но в целом, будем честны, если судить объективно, то все это равнозначно и нейтрально окрашено. И человек, который целыми днями сидит за игрой на компьютере и тот, кто занимается саморазвитием, чтобы это не значило.       — Вынужден не согласиться, — ответил Марк, тихо покачивая бородой. —Ведь люди именно благодаря развитию ума смогли построить ракеты, что парят в космос. Придумали антибиотики и другие медицинские средства, что позволило улучшить и увеличить продолжительность жизни. Компьютеры… И все это было создано ученными, которые помогли создать настоящий прорыв в вашей любимой науке. Я уже не говорю об искусстве.       Игорь посмеялся:       —Мы с вами все-таки не ученные, — он выпил еще кофе и посмотрел на Нику. — Ну, что, ты выбрала, что хочешь?       Девушка показала, что ее заинтересовало больше всего, после чего Игорь подозвал официанта, чтобы тот принял дополнительный заказ. Закончив с ним, Игорь сделал еще глоток кофе, потом обратился к Марку.       — Ну, тут как с альфа-самцами, — сказал Игорь. — В человеческой среде их не существует в принципе. Да и среди волков их нет, на самом деле. А у человека и подавно. Потому что наша социальная структура очень большая, и для того, чтобы быть альфа-самцом нужно быть очень компетентным хотя бы в большей части. Но, увы, это слишком большой объем знаний.И вопрос в том, что если оперировать тем, что количество прочитанных книг делает тебя лучше, то тут, конечно, мы с вами на высокой позиции. Но вот если основывать касту на том, кто больше играл в какой-нибудь Minecraft, то какой-нибудь школьник будет по сравнению с нами сверхчеловеком. И почему это компьютерные игры неполезны? Они еще как полезны, ведь те же шутеры от первого лица развивают человеческий мозг, а именно реакцию. А вот логические игры, что логично, подтягивают логику. Например, геймеры помогают подобрать наиболее оптимальную форму белка, моделирую его при помощи инженерных способностей.       — Не совсем легко согласиться с тем, что вы говорите, — легко выдохнул Марк. —Во всяком случае, мне. Например, я бы хотел поговорить с вами с религиозной перспективы. Кстати говоря, как я понял, вы вовсе не религиозный человек.       — Я атеист.       — Могу ли спросить, а почему вы не верите в бога? — поинтересовался Марк.       — По тем же причинам, почему вы не верите в Зевса или Тора, — ответил Игорь.       Марк запнулся, еще не начав свою речь. Он хотел как-то ответить, но сам понял, что этот горячий аргумент был неубедителен даже для него. Он хотел было действительно провести полемику с этим человеком, ведь уже давно с ним особо никто не разговаривал. Но и обсуждать неважные вещи сейчас совсем желания нет.       — Я хотел бы поговорить с вами на эту тему, — мягко произнес Марк. —Я понимаю, что тема очень спорная, во всяком случае, с моей стороны. И хочу заметить, что я не собираюсь вас в чем-то переубеждать, вовсе нет. Я понимаю, что это глупо, и вы, скорее всего, не переубедите меня, а я, соответственно, вас. Но как вы успели заметить, я питаю некоторую слабость кразличного рода дискуссиям. Предлагаю обсудить религию из спортивного интереса. Вы не против? Как только разговор приобретет эмоционально-негативный окрас, предлагаю окончить полемику и перейти к другим обсуждениям. Что скажете?       Игорь кивнул, не снимая одобрительной улыбки. Ника отодвинулась, поскольку ее мало интересовал этот разговор. Впрочем, она и сама не знала, на какую сторону ей стоило бы стать. Она никогда серьезно не задумывалась на тему существования бога или чего-то сверхъестественного. Впрочем, она успела усомниться в астрологии, экстрасенсах, чародействе и приметах еще задолго до встречи с Игорем, который, судя по его виду и взгляду, был определенно материалистом.       Однако религия Нику особо не трогала. Она никогда не думала, что вообще ей придется наблюдать за подобным разговорам и считала, что он бывает только в интернет-форумах, ведь люди зачастую стараются не навязывать свои мнения вслух, если это не касается политической борьбы, да и там это ведется для набора сторонников, а не для смены убеждений. Впрочем, она заметила, что в нынешней ситуации — она единственная сторона, которую сейчас можно в чем-то убедить.       — Итак, — сказал Марк, слегка прокашлявшись, — Почему же вам кажется, что то, что написано в библии — неубедительно?       Игорь набрал полную грудь воздуха.       — С чего бы начать? — усмехнулся он. —Начнем с некоторых противоречий. В основном связано это с тем, что многие тексты не согласуются с общепризнанными фактами. Я уже опускаю различные высказывания про «твердь небесную», допустим, это фигуральное высказывание. Можно сказать, что библии повезло быть написанной после того, как древнегреческие философы поняли, что Земля, очевидно, не плоская. Но все-таки в те времена было еще много вопросов. В основном, касательно происхождения видов.       — Я вас понял, — сказал Марк. — Вы, надо полагать, сторонник биологической эволюции, верно?       — Верно. —Игорь утвердительно кивнул.       — Признаться честно, мне не очень понятно, почему вам кажется убедительным то, что человек произошел от обезьян. Конечно, я еще могу понять, что вы не сторонник сверхъестественного, потому вам кажутся довольно странными сказания о том, что человек был сотворен из праха, а женщина из ребра мужчины. Я не буду особо аргументировать это, кроме того, что это написано из священной книги, которую я, как бы вам это не казалось странным, почитаю и в которую верю. Но, подскажите мне, пожалуйста, ведь никаких доказательств эволюции нет. Откуда же в людях такая уверенность в ней?       — Вообще-то существует множество доказательств, — проговорил Игорь. — Сходите в антропологический музей, посмотрите своими глазами. Есть еще и другие доказательства, пожалуй, даже более убедительные. Одно из наиболее недавних и довольно известных доказательств можно найти в исследовании стенных ящериц. Быть может, слышали? Их особи потерпели изменение очень быстро, буквально за тридцать пять лет, — Игорь сел поудобнее, и Ника приготовилась слышать длинные изречения из его уст. — На юге Адриатического моря есть два хорватских острова. Из одного острова взяли около пяти взрослых особей ящериц и переместили на другой, который был очень схож по среде обитания с первым. Наземных хищников там не было, поэтому ящерицы за три десятилетия практически полностью распространились по острову. Генетический анализ показал, что они особо неразличимы между собой, однако размер особей увеличен, задние конечности короче, максимальная скорость бега меньше. И даже реакция на нападение хищников у них оказалась разной. Изменения произошли, скорее всего, из-за местных географических и климатических особенностей, я имею в виду на втором острове. Ведь второй остров отличался меньшей активностью хищников, наличием более густой растительности. Значительнее всего изменились у особей размер и форма головы, а также сила укуса. На первом острове этот вид преимущественно насекомоядный, а на другом — в зависимости от сезона их питание на две трети занимает растительность. Ведь более жесткие и волокнистые растения на новом месте требовали более мощных челюстей. У них даже пищеварительный тракт отличается, ведь у особей на втором острове, чья диета теперь включала растения, появился специальный клапан брожения. Замедляет пищеварение, что позволяет лучше обработать трудно перевариваемые кусочки растений. Помимо этого в новой популяции присутствовали круглые черви, которых у исходных популяций нет. Хотя последнее тут вполне объяснимо и для вас.       — Понимаете ли, — сказал Марк после непродолжительной паузы. — Все эти изменения происходят в рамках одного вида. Я готов еще кое-как принять микроэволюцию. Или как это там называется? Находят же скелеты более крупных особей крокодилов. И будем честны, вы можете привести пример развитие и распространение стойкости антибиотиков у бактерий. Еще и растения и насекомые вырабатывают устойчивость к пестицидам. Можно вспомнить и про золотистый стафилококк, который, как не иронично, приобрел иммунитет к вакцинам. Что еще? Появились малярийные комары, что устойчивы к ДДТ? Конечно, я знаю, как это работает. Случайным образом появляются генетические мутации, и если эта мутация способствует выживанию или размножению — она приживается. Все просто как пять пальцев. Но вот только нет прецедентов, когда один вид порождает другой, понимаете? Я знаю, что эволюция — это не когда скрещивают хомячка и крысу, и появляется зебра; я не настолько глуп, — Марк осторожно улыбнулся. — Но вот только еще никакая обезьяна не родила человека. Почему?       — Потому что виды — это лишь названия, которые дал человек, — ответил Игорь без раздражения. — Забавно, но у биологических видов существует четкая иерархия: организмы делятся на царства, царства делятся на типы, типы — на классы, классы — на отряды, и так далее. У химических элементов элементарных частиц, да и солнечных планет объективно построить сегодня особо и не удалось. Да и не уверен, что это вообще возможно. Отсюда и наталкиваешься на вывод, что одно произошло из другого, причем в биологических видах животных и растений нам это проще проследить за счет открытия генетики. Честно говоря, мы наблюдаем за видообразованием уже сейчас. Просто это очень медленный процесс и его не так просто проследить. А раньше об этом вообще особо никто не думал. И вопрос в том, в какой момент мы назовем то или иное животное отдельным видом? Когда мы покажем, что это существо, например, кошка, если она уменьшилась в размерах, остается кошкой. А если она сменит окрас? Ну, просто другая порода. А если она отрастит крылья? Мы назовем это еще одним видом или продолжим называть кошкой, но с крыльями. Однако ведь так и происходит новый вид — мы даем ему название. Плутон ведь не менял своих свойств миллионы лет, но затем мы перестали называть его планетой, что не значит, что он резко перестал быть планетой по своим физическим свойствам.Я приведу белого медведя, как пример крупномасштабных эволюционных изменений, но с неполным видообразованием. У него очевидное родство с бурым медведем, раз они могут скрещиваться и давать плодовитое потомство. Но его белый цвет, позволяющий маскироваться в снежных условиях, полые волоски увеличивают плавучесть и сохраняют тепло, увеличенные лапы с перепонками — все это помогает ему выжить в тех условиях, где бурый медведь непременно бы отбросил копыта. У той же рыси и льва общее семейство, но они все равно разных видов. Потому что они отдаленные родственники. Они произошли от одного вида, которого разбросало на группы, каждая из которых приспособилась к тем условиям, что и сказались на их строении. Можно также привести в пример яблоневую муху. Первоначально она обитала на боярышниках в восточной части Америки. Но потом европейцы начали завозить на континент яблони, потому открылась новая экологическая ниша. И спустя пару сотен лет, если не меньше, начали находиться представители яблоневой расы этого вида. И с тех пор, как их открыли, яблоневая муха очень сильно стала отличаться от той, что обитала в боярышнике. Теперь эти мухи почти не скрещиваются друг с другом, у них очень маленьких коэффициент гибридизации, прошу заметить. Это связано с тем, что яблоневая муха размножается на яблоне, а боярышниковая — понятно где. И, учитывая разное время созревания плодов, это и привело их к репродуктивной изоляции. Еще немного, и они будут отличаться друг от друга настолько, что мы не будем считать их за один вид. Давайте еще возьмем в пример кишечную палочку, — после этих слов Игорь ненароком усмехнулся, с ехидным желанием проверить, будет ли его оппонент теперь кушать то, что сам же заказал некоторое время назад. — Точнее, ее бактерию. Тут я даже приведу имя ученого, под чьим руководством проходило исследование, так как читал недавно. Это был Ричард Ленски, он руководил группой биологов в Университете штата Мичиган. Дело в том, что поколение кишечной палочки сменяются с завидной скоростью. Суть эксперимента заключалась в том, что колонии бактерий были помещены в идентичные условия, а конкретнее: в изолированную питательную среду, в которой присутствовал только один источник питательных веществ — это глюкоза. Причем важной особенностью было и то, что помимо этого в среде был цитрат, который в присутствии кислорода эти бактерии не могут использовать в качестве источника пищи. Опыт длится вот уже три десятка лет, и продолжается. Сменилось за это время где-то семьдесят тысяч поколений. Изменения в них, как вы понимаете, наблюдались. Большинство из них носили одинаковый характер во всех популяциях — например, размер бактерий увеличивался, хотя и разными темпами. Так вот, где-то на тридцати тысячном поколении произошло нечто интересное. В одной из популяции произошло необычное изменение: в ней бактерии приобрели способность усваивать цитрат. После исследователям удалось понять, что начало серии изменений, которые привели к образованию новой разновидности бактерий, произошло за десять тысяч поколений до обнаружения, и произошли они только в этой колонии.       Пока Игорь разглагольствовал, Ника внимательно посмотрела на Марка, который, казалось ее совершенно не замечает, увлекшись словами учителя. Этот сутулый мужчина, стремящийся к сорока годам, шел к своему веку по длинной и прямой, как вытянутый ремень дороге. Судя по всему, он часто был бит, и не по справедливости. Он отвечал Игорю умело, но сидел крюком, подбирая руки к колючему лицу в замок, от чего его строгий голос становится хриплым и придушенным. Человек жалкий, и от того приятный, — посчитала Ника. Игорь, когда говорил о том, что им очень повезло еще найти хотя бы малую часть останков доисторических существ и предков человека разумного, так как останки этих растений и животных полностью разлагаются и исчезают без следа. Пока он говорил, что окаменелые кости и раковины, находятся в том случае, если биологические ткани замещаются минеральными веществами. Иногда, конечно, можно найти отпечатки следов. Но чтобы найти животное целиком, необходимо искать в условиях вечной мерзлоты, или если оно попавшее в окаменевшую смолу растений, то есть, янтарь.       Игорь часто сбивался с мысли, поскольку испугался увидеть то, от чего отворачивал свой взгляд на протяжении всего разговора: он посмотрел в наивные глаза собеседника, которые с собачьим восторгом и младенческим интересом глядели как бы в рот Игорю, откуда извергаются расчетные и механически неблагоприятные мысли. Эти глаза пылали любопытством, в свою очередь сам взгляд говорил, что этот бородатый человек с наивностью ребенка, но укрощенным любезностью порывом подростка готов защищать свою веру. Но надолго ли хватит его веры? Каждый день кто-то ее лишается. Игорь же родился, скорее всего, без нее; не был ею привит. Поэтому он слегка постыдился того, что сейчас мог в любой момент лишить человека веры, дав ему повод задуматься.       Но человек не собирался сдаваться. Он неистово верил в свои идеалы, хотя ему и было за тридцать. Он был более горяч, чем даже Ника, которая сейчас пылала от боли, нежели от веры в людей или во что-либо еще. Игорь осознавал, что девочка, скорее всего, уже начала превращаться во что-то циничное, и когда он сравнивал этого Марка и Нику про себя, он, наверное, впервые понял, в какую сторону начала меняться девушка. На долю секунды он ощутил невыносимую жалость к ним обоим и почти невыносимое презрение к своей персоне. Но спустя несколько слов от оппонента, несколько глупых вопросов — и эти чувства растворились.       Марк же начал говорить о том, что особо теория эволюции является одним из многих предположений касательно возникновения жизни, к тому же представляет собой не более чем теорию, на что Игорь скоропостижно ответил:       — На самом деле большой в научной дискуссии объяснение, прогноз, который был доказан экспериментально, либо другим способом как раз и называется теорией. И как раз, стоит уточнить, что эволюционная теория не занимается объяснением происхождения жизни, а поясняет разнообразие видов и именно их происхождение. Причем соответствует самым высоким стандартам научных доказательств. Не подумайте, что меня как-то знобит от религии. Я лишь пытаюсь придерживаться определенных стандартов мышления. Поэтому принципиальной разницы для меня не существует между религией, астрологией. Вуду. В общем, с какими-то верованиями в магические ритуалы. Нет-нет, не потому что предметы в них похожие. Предметы в них как раз могут быть совершенно разные. Просто те аргументы, которые приводят сторонники тех или иных — скажем так — не научных направлений мысли популярных в нашей культуре — они очень похожи для меня. И поэтому различная гомеопатия… Ну, вы понимаете. Меня, конечно, раздражает имитация знания там, где этого знания нет. Не говоря уже о внедрении этого в сферы в образования, медицины и тэ дэ.       Марк во время большей части монолога судорожно дергал бородой, а затем и вовсе начал качать головой, выражая свое несогласие, но не перебивая собеседника. Когда Игорь окончил, Марк выдержал театральную паузу, после чего структурировал свои суждения и вывел их через речевой аппарат:       — Увы, вынужден, опять же, не согласиться. Дело в том, что религия… астрология лежат в разных областях. В принципе. Потому что, ну, как писал тот же Фрэзер в «Золотой ветви», что магия — это попытка манипуляция со сверхъестественным миром, и магия предполагает выявление определенной последовательности результатов. По типу, положить заговор на удачу, или ношение талисманов. То есть, по их мнению, все это работает, на это все претендует, соответственно, маг. А религия — это взаимоотношение с личностными сверхъестественными силами. С единым богом, которым Вы, конечно, не можете манипулировать. Вы можете просить, но манипулировать Вы не можете.       — Ну, опять же, магические представления бывают разными, — констатировал Игорь. — Кто-то обращается к духам, пытаясь их уговорить или ублажить, а кто-то… Опять же, я не говорил, что предметы могут быть похожими. Они могут быть совершенно разными, и формы общения могут быть совершенно разными. Но вот аргументы, которые приводят люди в пользу своих верований, будь это религиозные идеи или, допустим, магические обряды, астрология — они очень похожи. Это апелляция к личностному опыту. Кто-то кого-то в чем-то как-то убедил. Или это апелляция к древнему знанию, ведь не могут же люди на протяжении тысяч лет ошибаться? Но, как нас учит история, еще как могут. К тому же они приводят субъективные представления, выдавая их за объективные. И это, пожалуй, можно наблюдать в многочисленных дискуссиях с верующими. Так что принципиально разницы в аргументации нет. Конечно, доказывают разные вещи, но оперируют довольно похожим образом.       — То есть, для вас приемлема только научная аргументация? — спросил Марк.       — Чтоб вы поняли, как я стараюсь мыслить… — промолвил Игорь, слегка сутулясь. — Что ж, приведу пример с когнитивной ошибкой, так называемая, ошибка меткого стрелка. Это небольшая шутка про снайпера, который сначала стреляет по амбару, а уже потом, в месте, где появилось самое большое количество пробоин, рисует мишень, заявляя о своих, якобы, удачных попаданиях. Научный подход оперирует так: сначала мы рисуем мишень (наша гипотеза), а потом приводим данные, которые подтверждают или опровергают эту гипотезу. А вот различные пророчества, вроде Нострадамуса или Ванги, в общем, подгоняются под свершившиеся события. Это как пример.       Марк понял, что ему будет теперь очень трудно как-то философски высказаться в свою пользу. Он решил определиться с Игорем представлениями о реальности, какие именно методы познания. Он сказал, что материалист, которым он окрестил Игоря, неизбежно исходит из какой-то философской, в данном случае, материалистической картины мира, интерпретируя все данные неизбежно исходя из этой картины мира.       — Совершенно не согласен, — легко отбросил Игорь.       Он привел пример из конкретных исследований, которые бы запросто убедили бы его, Игоря, в существовании сверхъестественного, если бы они не выдали те результаты, которые они на самом деле дали. Он привел пример эксперимента, где людей, переживших операцию на сердце, случайным образом распределили их на две группы. За одну группу молились, за другую группу не молились. В итоге осмотрели количество осложнений в этих группах и заметили, что разницы нет, вне зависимости от того молились ли за этих людей. Игорь добавил, что это не доказывает то, что молитвы не работают, и что бога нет (не в этом был его тезис). Просто если бы оказалось, что разница есть, и опыт воспроизводится из раза в раз, то Игорь был бы вынужден сказать, что, значит, есть что-то сверхъестественное.       В данном случае, если бы еще оказалось, что молитва какому-то конкретному богу работает лучше, чем какому-то другому богу, например, молитва богу Тору оказалась более эффективной, чем молитва богу Зевсу, то Игорь заявил, что предложил бы молиться и высказался бы, что у нас больше оснований верить в Тора, нежели в Зевса. Марк выслушал все это с холодом и пониманием. Впрочем, он, словно по инерции, высказался весьма отрицательно.       — Что ж, — вздохнул Марк. — Я бы сказал, что этот феномен не демонстрировал бы бытие христианского бога. Он демонстрировал бы существование некоего природного естественного механизма, которого бы непонятным для нас образом для нас действительно вот связывает с… не знаю… телепатией, например. Чего угодно. Потому что над богом, как его понимает христианская позиция, немыслимо ставить экспериментов. Вы не молитесь, если делаете это в рамках какого-то научного опыта. То есть, конечно, никакой результат этого эксперимента не доказывал бы бытия бога в любом случае.       — Вы уж извините, но вы как-то переработали мой тезис, — сказал Игорь. — Ведь я не говорил про то, что это доказывает существование бога или нет. Я говорил про мой взгляд на мир. Вот если бы такой эксперимент был проведен с иным результатом, если бы это был бы воспроизводимый результат, то для меня бы это означало, что существует нечто сверхъестественное. Для меня это все-таки вполне себе сверхъестественная вещь. Это же относится и к тому, если бы гомеопатия воспроизводимо работает в клинических исследованиях — для меня бы это тоже было бы сверхъестественным.       — А разве это не вписалось бы в вашу философию ранее существующую, материалистическую, которая все должна была бы объяснить именно материалистическим способом?       Игорь ответил, что нет.       Он добавил, что это бы разрушило бы его представления, ведь для него его же современные представления о мире говорят, что так быть не должно. Но если научные исследования покажут, что он не прав, значит он не прав. Значит, он должен свой фундамент и свои базовые предпосылки будет переработать и видоизменить. Игорь привел еще один пример, как это можно было бы сделать:       — Просто чтобы был не один пример того, какого рода эксперименты могли бы меня перебудить, — пояснил он. — Значит, существуют истории про выходы из собственного тела в момент смерти. Люди говорят, что они видели свет в конце тоннеля, видели себя со стороны или что-то в этом роде. Конечно, есть современные нейробиологические представления о том, что из этого возникает. Ну, то есть, существует область в мозге, в височной коре, и если туда ударит током, то человек почувствует, что он словно вышел из своего тела. Но допустим, что это поясняет лишь часть этих феноменов, а иногда люди действительно выходят из своего тела. Так вот, проводились следующие эксперименты, когда люди оказывались в палате реанимации; их помещали в таких условиях, что есть высокие шкафчики, до которых не дотянуться, но если б человек парил под потоком, он бы увидел некоторые изображения, которые специально помещают в эти шкафчики. И вот если бы эти опыты доказали, что эти люди парили над своим телом, видя вот эти изображения, там, треугольников, квадратиков, то были бы основания полагать, что это так и, соответственно, опять же, мне необходимо пересмотреть какие-то свои соображения.       Марк задумался. Ему стало интересно, как этот довольно умный и во многом, судя по речи, уверенный человек, способен отказаться от своих взглядов. Причем, без особых сложностей. На это Игорь ответил, что он просто не привязан к своему мировоззрению эмоционально. Для него наука — это лишь метод, который позволяет кое-как изучить окружающий его мир. При этом он добавил, что метод не во всем идеальный, но, как и демократия — это лучшее, что у нас есть.       Причем Игорь заявил, что он очень часто смеется с ярлыков, вроде «эволюционисты» или «дарвинисты», которые клеят довольно религиозные люди, которые, не понимая этот принцип, приравнивают приверженцев теории эволюции к религиозным движениям. Он иронично привел пример, что эти люди считают, мол, эволюция требует веры, и они категорично отклоняют доказательства, что выходят за рамки их теории.       — Проблема в том, что никакие утверждения в науке не считаются «священными», многие постулаты изначальной теории Дарвина были изменены в неодарвинизме и продолжают изменяться или опровергаться в современной синтетической теории эволюции, — ровно сказал Игорь. — Лично я действительно ни во что не верю. И для меня, буду откровенен, нет ничего святого. Есть просто то, что мне нравится, и что не нравится. К тому же я считаю теорию эволюции «наукой атеистической религии» не больше, чем механику Ньютона такой же «наукой атеистической религии». Да и вообще, атеизм — не может быть религией по своему определению. Атеизм — это отсутсвие веры. Если конкретнее, веры в какого-либо бога. Потому называть атеизм религией — все равно, что называть отсутсвие шнурков определенным видом шнурков.       — Я вас понял, — сухо сказал Марк. Он оглядел помещение, словно о чем-то раздумывал. Затем вновь заговорил. — Я бы хотел вернуться к опыту про выход из тела. Конечно, это было бы объективным и сильным аргументом для всех, я соглашусь. Но что такое мышление? Вы исходите из того, что личность — это результат работы нашего мозга. Но давайте подумаем. Ведь мышление — это когда мы делаем выводы из предпосылок. Когда мы приходим к определенным убеждениям, когда мы рассмотрели предпосылки. И эти самые наши убеждения являются результатом рассмотрения этих предпосылок и волевых решений, которые мы принимаем по их итогам. Но! Если материализм верен, то все наши предпосылки, все наши мысли и чувства, и страхи, и надежды — это лишь результат природного процесса, который полностью детерминирован именно предыдущими состояниями системы и законами природы. Совпадения между двумя типами причинности, вот этой ментальной причинности, вывода из предпосылок, и чисто природной причинности, что электрохимические процессы в нашем мозгу — она могла бы быть только случайной. И поэтому если действительно бы все наше мышление определялось этими процессами в коре головного мозга, ну, его просто не существовало. Мы ведь не могли бы делать выводы из предпосылок, поскольку любые выводы, которые мы могли бы теоретически сделать полностью были бы детерминированы этим вот природным процессом.       — Что ж, вы правильно нарисовали мишень, и если бы оказалось, что какие-то мыслительные процессы требовали бы какого-то внешнего нематериального агента, то вот я должен был бы изменить свою точку зрения, — с какой-то извращенной удовлетворенностью обратился Игорь. — Но вот мы этого не наблюдаем. Вы же не будете, например, отрицать компьютерное обучение? Вот и те же компьютерные алгоритмы тоже умеют, во-первых, обучаться, во-вторых, принимать некоторые решения, основываясь на предпосылках. Просто человеческий мозг намного сложнее устроен, чем те же компьютерные программы, которые запросто могут взаимодействовать с пользователем, отвечать на какие-то его запросы… Ну, реагировать на какие-то его команды. Конечно, современный искусственный интеллект пока что не достиг всего того, что может человеческий, но пройдет еще пару десятилетий — может, больше, а, может, меньше — и будет машинный интеллект, который не будет уступать ничем человеческому. Никаких оснований считать, что так не произойдет, у нас нет. А наш мозг, принципиально, — это такая глубокая нейронная сеть, в которой восемьдесят шесть миллиардов нейронов, в которых обрабатывается информация сложными путями. Однако эти пути вполне себе поддаются изучению. И на основе нейронных сигналов, нашей архитектурной сети, наш мозг, то есть, мы принимаем какие-то решения, отвечаем на какие-то вопросы. И этот диалог между нашими нейронными сетями очень даже материален, и очень даже возможен.       — Послушайте, — сказал Марк тихо. — Послушайте, аналогия с компьютерным интеллектом не очень хороша. Потому что у компьютера немногим больше разума, чем у электродрели. Компьютер — это просто инструмент, который обладает ровно тем разумом, который в него вложили разработчики и программисты.       — На самом деле, ваш тезис некорректен, возможно, в виду того, что в данный момент вы не обладаете достаточной информацией, — легонько перебил Игорь. — Дело в том, что в настоящее время развивается технологическая область, вроде эволюционного программирования. Когда компьютер сам с собой, во-первых, может обучаться. Алгоритм может эволюционировать и совершенствоваться в процессе обучения. Или в процессе естественного отбора, который можно устроить между разными конкурирующими программами.       Марк непонимающе посмотрел на Игоря, стараясь кое-как уловить его мысль, но собственные предубеждения не позволяли ему переварить новую информацию. Ника наблюдала за каждым участником разговора крайне снисходительно. Ей было совсем не интересно выяснение этого вопроса, более того, оппоненты, как ей показалось, ушли совершенно в другую сторону.       Наконец, официант принес заказ, как ни странно, разом. Игорь пододвинул порцию суши Нике, в то время как сам с Марком начал делить метровую пиццу. Затем поднесли две пинты пива и стакан с молочным коктейлем для девушки. Та начала с напитка, затем принялась к кушанью. Она, в общем-то, даже немного успокоилась, пока слушала разговоры, хотя сейчас ей по-женски хотелось прислониться, обнять Игоря, который, судя по всему, не замечал ее легких невербальных знаков.       Вскоре Игорь извинился, и привстал, поскольку ему потребовалось в уборную, о чем он лояльно сообщил. Оставшись наедине, Марк и Ника смотрели по сторонам в пучине неловкого молчания. Нике хотелось побежать за Игорем, поскольку оставаться одной с этим незнакомцем было слишком неуютно. Марку, судя по всему, тоже было некомфортно быть с ней, как с незнакомкой, и он понимающе уставился куда-то в окно. Ника сначала пялилась в телефон, затем принялась разворачивать палочки и, не очень умело орудуя ими, начала есть.       Она концентрировалась на еде, стараясь занять свое тело хоть чем-то, лишь бы поскорее дожить до момента, когда Игорь вернется. Марк особо не двигался, иногда потирал свою бороду в каких-то абстрактных размышлениях. И когда Игорь, в конце концов, вернулся, Марк сразу же продолжил гнуть свою линию.       — Понимаете ли, в чем дело, — начал он. — Когда я, допустим, играю в игру, и взаимодействую с теми, скажем, персонажами, общаться с ними у меня нет особого смысла. Вот, допустим, есть игры, где нужно сражаться с драконом. И я, играя за какого-то персонажа, могу подойти к таверне, к запрограммированному персонажу, чтобы он рассказал мне, где искать этого дракона. Но общаться с этим персонажем было бы ошибкой. Более того, я… есть хороший философский эксперимент, который показывает, почему компьютер не мыслит и ничего не понимает. Вот представьте себе, что я сижу в закрытой комнате и я должен перевести текст с китайского на корейский.       — Китайская комната.       — Да, китайская комната, — подтвердил Марк. — Я не знаю ни того, ни другого языка. Я получаю лишь набор точных инструкций, при помощи которых я осуществляю перевод. То есть, у меня в инструкции манипуляции иероглифами сказано, что-то типа: «Возьмите такой-то иероглиф из корзинки номер один и поместите его рядом с таким-то иероглифом из корзинки номер два», но в этих инструкциях отсутствует информация о значении этих иероглифов. То есть, я выполняю определенный алгоритм подобно компьютеру. И вот наблюдатель, что знает эти китайские иероглифы, допустим, через щель передает в комнату иероглифы с вопросами, а на выходе ожидает получить осознанный ответ. Инструкция же составлена таким образом, что после применения всех шагов к иероглифам вопроса они преобразуются в иероглифы ответа. Но я при этом, ни слова не понимаю. И компьютеру, который также ни слова не понимает, было бы странно приписывать понимание наших слов и фраз.       — Вы ни слова не понимаете, а система, которая включает весь этот набор систем и инструкций, то есть, сама эта комната, она понимает, — опроверг Игорь. — У нас есть интуитивное представление, что разум есть только у людей. А на самом деле разумные процессы протекают не только у людей. И если мы говорим про компьютер, посмотрите последние достижения создания искусственного интеллекта. Компьютеры обыграли людей в шахматы. В го. Обыграли и в компьютерную игру. Сами подумайте, как программист мог запрограммировать компьютерную программу, которая играет лучше, чем программисты. Это как раз доказывает, что компьютер может обучиться и выполнять задачи, которые тот, кто его программировал, сам выполнить не смог.       — Да, — в определенной степени согласился Марк, — но это не показывает аналогии между человеческим сознанием и компьютером.       После этого ответа Игорь понял, что уперся в тупик, потому задал логичный и интересующий его вопрос: какого рода эксперимент или знание сделали бы так, чтобы Марк изменил свою точку зрения и стал бы на путь материалистического мышления?       — Понимаете ли, — слегка озадачился Марк, — вот в чем парадокс материализма. Чтобы стать материалистом, я должен совершить акт свободной воли, — на этих словах Игорь озадачился сам и хотел, было, обесценить их, но Марк продолжил. — Если материализм верен, то я не могу его совершить. Почему? Потому что этот электрохимический процесс в коре моего головного мозга, при всей его невероятной сложности, он полностью детерминирован предыдущими состояниями системы и неизменными законами природы. И это значит, если это так, то все мои убеждения и выводы, к которым я приду — детерминированы этим процессом, и бессмысленно изменить природный процесс какими-то убеждениями.       — Ну, как же? — несогласно сказал Игорь. — Вот мы слышим слова, колебание молекул воздуха доходит до наших ушей, это приводит к тому, что начинает работать наша улитка, что приводит к тому, что генерируются наши нервные импульсы, наш мозг получает информацию и, собственно говоря, меняется. То есть, процесс убеждения, процесс нашего диалога — это на самом деле вполне себе материальное взаимодействие. Следовательно, таким образом, определенными колебаниями звуковых волн, я мог бы повлиять на ваш мозг таким образом, чтобы вы, скажем, изменили свое мнение. Теоретически. Вот я привел примеры того, какие условные и новые знания, какие колебания звуковые, доносящиеся от моего оппонента, могли бы изменить работу моего мозга. Так какие, интересно, аргументы могли бы изменить ваш мозг так, чтобы вы, например, перестали быть верующим? По вашему мнению.       — Понимаете в чем проблема, — вновь начал Марк. — Материализм представляет собой систему мировоззрений, при которой любые мои убеждения — это результат процесса, в котором нет никакого места для аргументов. Ну, смотрите… Вот представим себе чисто материальное воздействие. Вы описали мне попытку убедить, как чисто материальное воздействие. Но это чисто материальное воздействие не имеет никакого отношения к пониманию аргумента. Это не имеет никакого отношения к аргументам в целом. Ну, смотрите, я попробую привести два обоснования. Вот допустим, я считаю, что курить вредно потому, что в детстве мне взрослые мальчики дали сигарету, я ее взял не тем концом, обжегся и с тех пор у меня отвращение к сигаретам; я не пытался с тех пор курить. И это, естественно, что одно из другого не следует. Тут нет логической связи. Допустим, я считаю так, потому что обжегся. Если бы я обжегся молоком, я бы считал, что молоко является вредным. Это было бы также необоснованно. А вот правильным обоснованием будет то, что я ознакомился с медицинской статистикой, прикинул насколько вероятно, что все врачи сговорились и врут, хорошо подумал и решил, что у меня есть интеллектуальные основания считать, что курить — вредно. И вот обычно, когда мы говорим, что чьи-то убеждения являются результатом вне разумных причин, они ошибочны. Мы не можем на них полагаться. И это два совершенно разных пути прийти к одному и тому же убеждению. И мы должны понимать разницу между ними. Вот я помню, читал историю, про женщину, у которой была опухоль мозга. И из-за этой вот опухоли ее преследовали голоса, требующие от нее совершить суицид. Ей удалили опухоль, и голоса прекратились. Она перестала слышать голоса. Все пришло в полный порядок. Мы понимаем, что эти голоса, поскольку они были результатом чисто физического воздействия на мозг, они могут быть отброшены. И мы с ними не спорим. Мы понимаем, что это результат чисто физического воздействия на мозг. Когда речь идет о чисто физическом воздействии на мозг, речь не идет о мышлении. Это разные категории.       Игорь, улыбаясь, покачал головой.       — Ну, это просто противоречит современным представлениям, как нейробиологии, так и теории информации, — сказал он не без иронии. — В принципе, у любой информации и у тех, кто обрабатывает информацию, есть материальный носитель. У нас этим носителем является мозг. Он обрабатывает информацию, он ее получает, начиная с того, как мы видим окружающий мир, то, как мы его видим, это тоже результат процесса обработки информации. Мозг умеет так делать. В силу сложившихся эволюционных причин. Чем лучше люди и другие существа умели понимать реальность, тем больше у них было шанса выжить, оставить потомство и, таким образом, в процессе эволюции сформировался наш вид в том виде, в котором он существует. С определенным набором когнитивных искажений. Часто мы делаем определенные некорректные выводы, исходя из имеющейся информации. У нас есть оптические иллюзии, хотя это не обман глаз, а как раз обман мозга. Наши зрительные анализаторы сбиваются с толку. Но это все есть воздействие материального мира на наш, так называемый, внутренний мир, на ту его модель, которую мы психически создаем. И здесь, на самом деле, нет никакого места для чего-либо сверхъестественного, для какой-то души. Вот мы, опять же, может создать компьютерную программу, алгоритм, который тоже будет собирать информацию об окружающем мире, он будет обучаться и делать определенные выводы, о том какие действия ему выполнять дальше.       — Но ведь мышление — это нечто иное, чем просто обработка информации, — слегка агрессивно сказал Марк. — Ведь любое животное обрабатывает информацию от окружающего мира. Но животное при этом не обладает мышлением. Мы не вступаем с животными в беседы о том, что верно: теизм или материализм. Животное на такое не способно.       — Ну, животные, вообще-то обладают мышлением, — отрезал Игорь. — Вы можете взять, например, ворону, и можете посмотреть, как эта ворона для того, чтобы получить пищу выполняет некоторый набор действий, которые она сама придумывает и которые состоят из большого количества интерактивных взаимосвязанных действий. Допустим, берет стакан с водой, бросает камушки, после этого ее пища поднимается, потом она берет крючок и при помощи него достает свою еду. И она может это сделать сама, может научиться. Конечно, то, что мы чуть-чуть умнее животных в некоторых вопросах… кстати, далеко не во всех. Есть задачи, с которыми животные некоторые справляются лучше, чем мы, люди. Например, шимпанзе в некоторых задачах лучше работает краткосрочная память. Но не важно. Вот есть задачи, связанные с мышлением, которые животные вполне себе решают.       Теперь Марк иронично улыбался. Он слегка покачал бородой и сказал:       — Как только напротив меня, на это сиденье, сядет животное, и мы с ним сможем вступить с ним в беседу об устройстве мироздания, я признаю, что животное обладает мышлением. Ну, по крайне мере, не все они им не обладают. Мышление — это нечто, что есть у человека. Люди могут рассуждать об устройстве мироздания, но вот животные этим не занимаются. Поэтому мышление не сводится к обработке информации. Ну, конечно же, любое насекомое обрабатывает информацию. Мы можем сказать, что, не знаю, бактерия обрабатывает информацию. Но! Это не мышление еще. Мышление — это процесс, который предполагает делание выводов из предпосылок.       — Хорошо, — ехидно кивнул Игорь. — Вот только животные могут обучаться. Животные, вполне себе, могут делать выводы из предпосылок. Вот, например, эксперименты с голубями, когда брали голубя, сажали его в клетку. Мы, например, хотим обучить голубя поворачиваться против часовой стрелки. Голубь чуть поворачивается, и мы его подкармливаем. Ждем, пока он повернется еще раз, и опять подкармливаем. И через некоторое время голубь вращается против часовой стрелки. Фактически мы его и обучили. Вот он сделал вывод, этот голубь, что если он будет вращаться против часовой стрелки, то будет получить корм. И это подтверждается экспериментом.       — Нет, ведь мы не знаем, делал ли голубь какие бы то ни было выводы, — вновь не согласился Марк. — Скорее всего, нет. Поскольку мы с ним не общались. И он нам об этом не говорил. Вот отмечены ли случаи участия животных в каких-либо научных или мировоззренческих дискуссиях?       — Ну, вы берете сейчас мягкий тезис о том, что есть, конечно же, отличия между интеллектуальными способностями животных и интеллектуальными способностями человека, но давайте я приведу вам контраргумент, — все еще мягко говорил Игорь. — Приведите мне пример человека, который самостоятельно бы вывел теорию относительности. Вот пока вы мне такого не приведете, я буду считать, что только у Эйнштейна есть мышление, а все остальные вообще мышлением не обладают. Вот Эйнштейн смог придумать теорию относительности, а все остальные не могут, поэтому в том, что мы в какой-то степени умнее животных, и в том, что мы можем рассуждать на такие темы, на которые животные не могут рассуждать, не означает, что в них принципе нет мышления, также как и то, что мы чуть-чуть глупее Эйнштейна, не делает нас немыслящими зомби.       Марк никак не понимал, почему Игорь противоречит ему в столь простых и, казалось бы, очевидных, по крайне мере, для него вещах. Он решил подвести свой тезис с другой стороны, стараясь выглядеть убедительно, хотя бы для молча поедающей суши и, казалось, совсем не заинтересованной Нике.       — Любой глупый и необразованный человек, будучи, конечно, здоровым (бывают ведь тяжелые болезни), он обладает способностью к мышлению, которая резко выделяет его из животного мира, — уверенным тоном сказал Марк. — Мы ведь, если находим каких-нибудь папуасов, то сразу отличаем в них наличие культуры. И мы резко понимаем, что они также отличаются от животных.       — Эйнштейн резко отличается от большинства людей, — сказал Игорь, имитируя уверенность Марка.       — Нет, — не согласился тот.       — Как это не резко? — с иронией на лице и наигранным удивлением сказал Игорь. — Покажите мне человека, который придумал теорию относительности, кроме Эйнштейна. Большинство людей даже не понимают теорию относительности после того, как Эйнштейн ее разжевал.       Марк замялся. Он не мог понять, как можно сравнить такие, как ему казалось, несравнимые параметры, как богатая человеческая культура, умение также научно мыслить, и, пусть и важную научную теорию, но все еще не столь отдаляющую одного человека от других. Во всяком случае, не настолько сильно, чтобы считать его интеллектуальным. Но он понимал, что убедить своего оппонента ему не удается, однако не мог осознать почему.       — Ну, хорошо, — выдохнул Марк пару ноток отчаяния. — То есть, правильно ли я понимаю, что в рамках вашего мировоззрения не существует принципиальной разницы между интеллектом животных и людей?       — Принципиально, то есть, качественной разницы нет, конечно, — не снимая своей фирменной улыбки, произнес Игорь. — Есть небольшие… ну, опять же, можно по-разному это оценивать. Ну, отличия существуют. Но они не принципиальные, они некачественные. Они количественные.       Марк угрюмо покачал головой.       — Я бы сказал, что для меня это противоречит очевидности, — сдался Марк. — Очевиден факт, что никто никогда не видел научные работы, написанные, кем бы то ни было, кроме представителей нашего вида.       — Ну, животные же не обладают в достаточной степени речью, чтобы так делать, — пояснил Игорь. — Я вот приводил в пример ворону, которая придумала метод, который позволяет ей добывать пищу. И если бы такая ворона могла бы говорить, она запросто могла бы написать такую вот научную публикацию. В принципе, это некое научное открытие о том, каким способом можно добыть ту или иную пищу. В общем, можно привести пример, относительно коммуникации животных. Например, многие приматы успешно осваивают человеческие языки жестов для глухонемых. Причем, на уровне трехлетнего ребенка. А один индивид вида бонобо говорит на уровне пятилетнего ребенка. Он вообще усвоил около шести языков. Согласитесь, что в наше время, в общем-то, немногие люди знаю шесть языков. А многие даже не могут выучить и один иностранный язык. Причем шимпанзе или гориллы не просто повторяют за человеком, а самостоятельно конструируют предложения, умеют шутить и ругаться, при этом самостоятельно изобретают новые ругательства, высказываются о своих эмоциях и обучать других особей языку людей.       Теперь Марк был удивлен. Он действительно не предполагал, что обезьяны способны на такое, впрочем, он все еще видел существенную разницу, которая заключалась в истинности высокого интеллекта человека. Однако он признал, что приматы действительно интеллектуальны, на что Игорь промолчал, не напомнив ему, что человек также относится к приматам, чтобы не травмировать.       Однако Игорь таки сказал, что человеческий вид ведь далеко не сразу пришел к использованию орудия труда, а в процессе эволюции наши далекие предки, которые, в общем-то, какие-то вещи научились делать, другие — еще не умели, и это же не добавляет нам оснований считать, что далекие предки были совсем уж глупыми. Марк все продолжал вертеть носом, хотя Игорь считал, что это его необходимо убедить, а не наоборот. Ведь он не был солидарен лишь с критерием оценки интеллекта. Тогда Марк напомнил, что люди начали рассуждать о загробной жизни, хороня опочивших, на что Игорь добавил, что и муравьи также делают, и это очень полезно с санитарной точки зрения.       Ника уже почти доедала свою еду, при этом Игорь любезно делился с ней своей пиццей, чтобы девушка не сидела совсем в объятиях скуки. Однако ему все-таки было более-менее интересно; он вел полемику не с целью как-то образумить оппонента, ведь опыт подсказал ему, что это попросту невозможно. В то же время он получал определенное интеллектуальное наслаждение от этого легкого состязания. Для него это было одновременно игрой, словно шахматы, а также некой проверкой собственных убеждений.       — Вам, наверное, не очень понятно, почему люди верят в бога, — сказал Марк после легкой паузы.       — На самом деле нет, — ответил Игорь. — Вера человека в сверхъестественное и тем более в бога очень легко объясняется даже простой психиатрией. Люди или, если точнее, наши предки начали создавать культуру и веру в период, как известно, палеолита. Научный метод, предположительно, появился намного позже, в Древней Греции. Конечно, религии и науки у животных нет, но у них есть то, из чего выросли эти термины, а именно: вера, знание, а также потребность и в том и в другом. Ведь и животным сначала также потребовались объективные знания для повышения контроля над окружающим миром. Эти знания складываются в опыт, и чем он становится больше, тем лучше животное приспособлено, а потому ему легче жить и оно преуспевает в размножении. Вера, кстати говоря, появляется позже, причем, примерно на том же уровне… психической эволюции. Та же собака лает на шум за дверью, потому что верит, что этот шум не просто так, за ним кто-то или что-то стоит, соответственно, для иллюзии контроля необходимо полаять. Это снижает стресс от непонятной и потенциально опасной ситуации. Ведь раньше религия как раз и занималась тем, что объясняла законы природы. Человек, чтобы уменьшить свой стресс, решил, во-первых, пояснить силы природы, чтобы они не казались ему какими-то уж слишком непонятными, и, во-вторых, научиться договариваться с ними, придавая этим природным силам человеческую психику. Например, бог грома, моря, солнца. Ведь если бы человек с ними мог договориться, ему было бы проще. Я уже не говорю про смерть. Вспомню мнение одного психотерапевта — Ирвина Ялома. Он считал, что тревога небытия и доконцептуальное знание о смерти есть у нас с самого рождения. А концептуальным оно становится где-то в пять-шесть лет, когда мы осознаем, что, о, ужас, мы умрем. Ужас по Хайдеггеру — это запредельный уровень тревоги, при котором вызывающий его объект выделить невозможно. Тревога парализует волю и активность, поскольку не отделена от моего я. Но если ее превратить в страх, он будет изолирован от меня и управляем. Не мною, так кем-то еще. С кем, как верит наш макиавеллевский интеллект, наверняка можно договориться. Наука, как принято считать, бескомпромиссна, а религия это всегда искусство переговоров. Хорошо, смерть — это возможность, от которой невозможно отказаться. Но ведь можно обсудить условия? Любая религия признает факт, что вы, вернее, мы умрем, но дополняет его обещанием, что при выполнении определенных условий на этом все не закончится. Поэтому нам и нужны средства для борьбы со стрессом, которому способен подвергаться мозг от осознания, что все как-то бессмысленно, иррационально и неконтролируемо. И таких способа всего два — контроль и предсказуемость. Настоящие или иллюзорные — для психики не так уж и важно. Поэтому и появляются верования в астрологию, карму, рай и ад.       — Конечно, все это звучит логично, но это… — Марк замялся. — Нет, определенная логика в этом есть, конечно. Но ведь и наука… ну да. Конечно, это и поясняет, почему не бывает атеистов в падающем самолете, однако люди верят не только по этим причинам. К тому же, это объясняет далеко не все.       — Когнитивные ошибки практически у всех существ очень распространены, — добавил Игорь, хотя его об этом не просили. — Наш организм, в частности мозг, работает очень неидеально. Напомню тот опыт с голубями, ведь у него есть и продолжение. Помимо желания исследователей обучить голубей, они решили узнать, что будет, если кормить голубя в достаточно случайном порядке. В результате голуби все равно научились выполнять определенные индивидуальные действия в качестве некоего ритуала, видимо, считая, что это повторение позволит им получить корм. Они создавали иллюзию контроля вокруг себя, опять же, чтобы уменьшить стресс. Это согласуется и с другим экспериментом, но на этот раз на крысах. В общем, взяли две группы крыс и поместили их в неудобное положение: они были связаны, лежали на спине и ничего не могли с этим поделать. Но одна при этом могла грызть деревянную палочку, а другая — нет. Угадайте, которая группа быстрее оправилась от стресса? В грызении палочки, как и в любом ритуале, нет никакого рационального смысла. Но есть смысл в снижении стресса. Опыты и над животными и над людьми показали, что воображаемое управление ситуацией успокаивает так же, как настоящее. Но ни беспомощность людей, ни тоска по отцовскому началу никуда не деваются, и это является причиной сохранения богов. То есть, таким способом наш мозг компенсирует ощущение беспомощности перед грозными силами природы. Об этом писал еще Фрейд, между прочим. Хотя я не очень люблю его психиатрические идеи, поскольку они слишком связаны с исключительно половой составляющей человека, однако во многом с ним можно быть солидарным. Он также утверждал, что люди, хоть и продолжают быть беззащитными, но перестают чувствовать себя парализованными беспомощностью перед безличными силами. Забавно, что силы природы при этом приобретают характер не просто людей, а неких отцов. Это видно практически во всех монотеистических религиях. Повторяя опыт детства, люди и боятся «отца», и надеются на его покровительство и защиту. Конечно, со временем знания о силах природы лишают их антропоморфности. Однако остаются еще нерешенные наукой вопросы, и эти пробелы зачастую заполняют религией. Боги выполняют три задачи: примирения с грозной природой, примирения с горькой судьбой (в особенности с фактом смерти) и компенсируют страдания, вызванные культурными запретами. С течением времени боги окончательно отделяются от природы, и их основной функцией становится мораль. Культурные запреты приобретают божественное происхождение. Фрейд вообще считал религию неким аналогом подросткового невроза. И ведь действительно можно найти множеством схожих свойств.       — То есть, Вы считаете, что человеку не нужна религия? — спросил Марк.       — Мне-то она точно не нужна, — резко ответил Игорь.— Как минимум, я не вижу в религии защиты своей психики. И, если честно, не нуждаюсь в такой защите, и в самообмане в целом. Я понимаю некоторых борцов с религией, которые занимаются педагогической деятельностью, поскольку также считаю, что, судя по фактам, религия не особо относится к изучению мира, а биологии и в какой-то степени физике вообще противоречит. Но, буду откровенен, мне все равно. Я занимаюсь чем-то не ради конечной цели, и просвещение для меня — пустой звук. Пусть люди искренне верят хоть в дьявола, хоть в гомеопатию, считая, что она эффективна. Пусть ходят к гадалкам и обращаются к экстрасенсам. Это, если честно, не мое дело. Мне даже выгодно, если будет меньше умных людей, — посмеялся Игорь. — Будет меньше конкуренции.       — Но вы же учитель, разве нет? — удивился Марк.       — Моя цель — гедонизм, — ухмыльнулся Игорь.— Я занимался этим в свое удовольствие, и потому что у меня это более-менее получалось. Но, опять же, мне не нужен отец-покровитель. И я, конечно, понимаю, что свобода — это больно, неприятно. Люди не знают, что с ней делать и как с ней жить. При этом люди боятся потерять еще и свободу воли, не хотят признавать, что они лишь биологические машины. И это еще как можно понять. Я бы сказал, что сложнее понять человека, который с этим готов согласиться. Но что еще делать, если тебе все равно и ты можешь непредвзято оценивать факты?       Марка расстроили эти слова, настолько они оказались для него эпатажными. Игорь и сам посчитал их достаточно ограниченными для его личного мировоззрения, но в целом ничего особо некорректного в них не нашел, потому решил не исправлять. Нике же его последний, можно сказать, монолог понравился. Она во многом нашла в них отражение со своими проблемами и поняла, что ее взгляды на них теперь уже не настолько серьезны. Марк всеми фибрами своего сознания пытался понять, как такой человек как Игорь может жить в мире с собой, поскольку это явно противоречило его установкам.       — Могу ли я задать вам пару вопросов? — наконец, выдавил Марк.       — Конечно.       — Признаюсь, я во многом с вами не согласен, но это понятно, — пояснил Марк тихо. — Ведь все люди разные и у каждого есть свое мировоззрение. Или своя точка зрения. И мне, честно говоря, интересна ваша. Мне правда интересно, что значит быть атеистом. Мне вот интересно, как вы тогда справляетесь со стрессом. Что вы делаете, когда вам страшно? Вдруг начинаются артиллерийские обстрелы, холера там? Я в таких случаях мог бы делать разумные, но ведь недостаточные меры: пристегнуть ремень, спрятаться в окопе, мыть руки, а потом молюсь. А что же делаете вы?       — Я тоже в таких случаях буду стараться принимать разумные меры, только при этом я не молюсь, — мягко и без какой-либо критики ответил Игорь. — При этом я боюсь. Пытаюсь контролировать свой страх, чтобы он не перерос в панику. Если вижу способ предотвратить панику у других людей рядом — сделаю все возможное. Человек, молящийся (например, во время аварийной посадки самолета) увеличивает панику среди других пассажиров. Организация «крестного хода» из города в город во время эпидемии холеры послужит лишь разрастанию этой эпидемии.       Марк, кажется, принял этот ответ, потому решил его особо не комментировать. Он задал следующий вопрос:       — Мне вот также интересен вопрос бессмертия. Хотели бы вы жить вечно? Быть может, надеетесь достичь прагматическими методами, такими, например, как новые медицинские технологии?       — Жить вечно я бы, пожалуй, не хотел, — был ответ. — Не желаю бессмертия ни себе, ни кому-либо еще. Ну, по крайне мере до тех пор, пока новые медицинские технологии не сделают общедоступным радикальное омоложение. Нет ничего трагичнее, чем выживший из ума дряхлый старик, которого родственники уже «подталкивают к могиле», рассчитывая на его жилплощадь, например. К тому же, ценность жизни в том, что она конечна. Да, возможно, я бы хотел пожить дольше, лет на сто, но вот бессмертия я не желаю. Наверное, раз вы верите в загробную жизнь, то ценность текущей жизни для вас значительно меньше, чем для меня. Но это вопрос другого порядка.       — Я бы не сказал, что для меня жизнь совершенно не ценна, — с ноткой возмущения произнес Марк. — Хотя, возможно, вы и в правду можете ценить жизнь больше, чем я, — он задумался, — но пока у нас нет теста, который бы мог это проверить, этот спор не разрешить. Впрочем, неважно. Вот скажите, пожалуйста, вы в принципе хотели бы уверовать? Быть может, хотите, но не можете? Или можете, но не хотите? Или не можете и не хотите?       — Вопрос веры ведь не вопрос хотения, — усмехнулся Игорь. — Вы не можете решить верить или не верить. Религиозная вера — это некоторое состояние сознания. Если у вас его нет, у вас не будет религиозной веры. Вера в бога — не вопрос желания, точно так же, как возникновение галлюцинаций. Она не может у вас возникнуть по вашему желанию, вы не можете просто взять и начать галлюцинировать. Ну, если, конечно, вы не приняли что-нибудь для этого. Теоретически, если я захочу верить, я смогу себе в мозг вставить электрод, который будет стимулировать там определенные области, отвечающие за мистические, религиозные переживания. И тогда я буду, в принципе, верить. Три стадии взросления мужчины: Он верит в Деда Мороза, Он не верит в Деда Мороза Он сам – Дед Мороз. Если кто-то отказывается взрослеть, то это его личные проблемы. Т.к. я уже не верю в Деда Мороза (хотя есть миллионы свидетелей!), то не могу и не хочу «уверовать» так же и в Лесную Фею, единорога, гоблинов, гномов и прочих волшебных существ. Впрочем, поскольку, согласно примеру с Чайником Рассела, бремя доказательства лежит на том, кто утверждает существование чего-либо, то с нетерпением жду доказательств.       — Как вы знаете, доказать или опровергнуть существование бога невозможно, — сказал Марк.       — Как и существование человека-паука. Или любое другое вымышленное существо.       — Да, но… — Марк тяжело вздохнул. — Впрочем, неважно. Вот скажите, у вас есть какая-нибудь книга, которой вы сверяете свои реакции и поступки. Ну, у меня Евангелие. А у вас что? «Властелин колец», «Крошка Доррит», «Война и мир»? «Капитал»?       — Нет. Такой книги у меня нет, — сказал Игорь без раздумий. — Нет, я не сверяю свои поступки и реакции с мыслями каких-либо авторов книг. Я вообще стараюсь сверять свои реакции и поступки с теми последствиями, которые они вызывают. Или с тем возможными последствиями, которые они могут вызвать.       — Ладно, хорошо, — сказал Марк, словно вспомнил вопрос, который хотел задать с самого начала. — Существование Бога вы не признаете, хорошо. А признаете ли вы существование других нематериальных явлений, которые нельзя увидеть, потрогать, поковыряться отверткой? Явления, у которых есть название, символ, история, смысл, но которых никто не видел, существуют? Например, интеграл. Что еще?       — Например, интеграл — это не явление. Это идея, причем абстрактная, — резко поправил Игорь. — Интеграл — абстрактное математическое понятие и к «явлениям» никак не относится. Эта абстрактная сущность не существует сама по себе в мире. Она существует в умах людей, которые, например, занимаются механикой или той же математикой. Это «явление» существует только в рамках наших знаний о математике. Если человек заявляет «мне явился интеграл!», то это довольно почетная в математической среде форма сумасшествия. Например, вы верите в то, что существует цифра пять? В рамках математики она существует, в рамках сознания человека, который умеет считать. Цифру пять придумали люди, кстати, как и бога. А в нематериальные явления, которые действительно являются явлениями, — в них я не верю.       Марк замолчал, поняв, что вопрос, который он хотел задать изначально, оказался попросту некорректно составленным. Впрочем, он получил свой ответ, потому решил не зацикливаться на нем и продолжил расспросы с полной невозмутимостью:       — Как вы представляете себе себя по ту сторону смерти? Превратитесь в гумус? Но это случится с вашим телом. А куда денется ваше сознание? В соответствии с законом Ломоносова — Лавуазье не может же оно просто исчезнуть?       — Вообще-то это закон сохранения массы, — поправил Игорь. — Закон физики, но я не уверен, что он применим к понятию сознания, потому что это не совсем физический термин. Это, скорее, проекция нашего мозга. Реакция на нейронные импульсы. Кстати, закон применим не только к физической системе, а к изолированной физической системе. Но по поводу вопроса… «По ту сторону смерти» меня не будет существовать точно так же, как не существовало «до рождения». Т.е. мое «сознание» после смерти будет там же, где оно было до рождения. Нигде.       — Как вы, интересно, ухитряетесь смотреть на произведения искусства, сюжеты которых основаны на евангельских историях? «Благовещенье» Леонардо. «Святое семейство» Микеланджело, «Рождественскую звезду» Пастернака. Или «Сретенье» Бродского.       — Я не вижу проблем, чтобы неверующий не мог воспринимать эти произведения искусства, — сказал Игорь. — Вот вы, христиане, не верите же в существование богини Венеры. И тем не менее, вы можете наслаждаться картиной Боттичелли «Рождение Венеры». Также вы можете читать Гомера или «Эпос о Гильгамеше».       — Скажите, Игорь, способны ли вы к парадоксальному мышлению? Укладывается ли у вас в голове, что электрон — это одновременно и частица, и волна?       — Если честно, мой мозг не дает мне представить электрон одновременно как частицу, и как волну, — сказал Игорь без стыдливости. — Да, электроны и фотоны могут проявлять себя в одних условиях, как волны, в других условиях, как частицы. Но электрон или фотон — не частица и волна одновременно.       — Хорошо, я вас понял, — прокомментировал Марк. — Но вот скажите мне следующее: полагаете ли вы, что зло существует само по себе? Или оно только ошибка в добре?       — Ну, я не считаю, что добро и зло существуют сами по себе в этом мире, — ответил Игорь. — Существуют различные определенные законы: природы, общества. А остальное — это неизбежные следствия. Вопрос в терминологии и точке зрения. Один и тот же поступок (событие) будет «добром» для одних и «злом» для других. Почти всегда так и происходит, кстати. Умение взглянуть на поступок с разных точек зрение — величайшее благо для человека и жаль, что очень не многие им пользуются. Добро и зло зависят от того, что мы, люди, считаем добром и злом. Это зависит от ценностных установок общества, а не от того, что некое божество установило законы добра и зла.       — Не знаю, не знаю, — покачал головой Марк. — Ведь у нас есть определенный нравственный опыт. Вот, допустим, я читаю, что полицейский полез спасать людей с горящего магазина, несколько человек спас и при этом сам погиб. Мы это прославляем, как подвиг, поскольку человек явно себе ничего не добыл, кроме безвременной смерти. И мы считаем, что он поступил хорошо, совершил нечто похвальное. Возможно, в этот момент в нем активизировался инстинкт помогать членам рода, но все это не имеет отношение к долгу. Понимаете, из того, что во мне биологически, как вы явно скажете, сформировался в геноме альтруистический инстинкт, не следует из моего обязательства поступать по моему инстинкту.       — У вас нет обязательства поступать каким-то образом, — ответил Игорь. — Люди ведут себя определенным образом, в связи с тем, как мы сформировались биологической эволюцией, так и с учетом тех культурных факторов, которые влияют на наше воспитание. На работу нашей нейронной сети, в которой эта информация находится. Вот так сложилось, что мы с вами, например, живем в похожих условиях. У нас похожие гены. И похожая в целом среда обитания. И поэтому у нас похожее представление о том, какие характеристики делают людей благонадежными. Вообще, это хорошая способность для вида: различать того, кто может тебя съесть или нанести вред от тех, кто тебе поможет. Вы просто пытаетесь выдать наше коллективное-субъективное, сформированное в условиях, как эволюции, так и культурных социальных феноменах, но на самом деле объективного здесь нет. Есть только совпадающие во многом мнения. А по каким-то не совпадающие.       — То есть, если мы принимаем материалистическую картину мира, то любое суждение в формате долга или вины является проявлением нашей субъективности? — уточнил Марк, но продолжил. — Возможно, даже коллективной. Никакой объективной реальности в рамках вашего мировоззрения за этим не стоит?       — Вина — это причинно-следственная связь, — поправил Игорь. — Но если мы говорим за какие-то этические аспекты, что есть хорошо, что есть плохо, то здесь есть коллективное-субъективное. Есть общество, есть нормы, принятые в этом обществе. Мы можем сказать, что данный человек объективно нарушает то, что является нормами определенного общества. Однако нормы общество — коллективно-субъективное. И у разных людей во многом они могут отличаться. Особенно у представителей разных культур.       — Хорошо, приведу конкретный пример, — устало выдавил Марк. — Вот в первой половине девятнадцатого века существует рабство чернокожих. Те официально считаются собственностью. Есть небольшая часть белых, которые считают, что это аморально. И что чернокожим надо помогать убежать от их хозяев. И они подпольно прячут, помогая им бежать на север, где они могут жить более-менее вольно. Эти люди подвергаются гонениям, это считается преступлением в рамках их общества и сейчас вот их прославляют как героев. И кто прав был в ситуации конфликта между рабовладельческими сторонами и аболиционистами?       — Вы пытаетесь судить о прошлом из нашего настоящего, поэтому я предлагаю такой мысленный эксперимент: давайте судить о настоящем с позиции будущего, — ответил Игорь, глубоко вздохнув. — Вот едите ли вы мясо?       — Да.       — Вот я тоже ем мясо, — сказал Игорь. — И вот представьте себе, что в будущем, случится некий, допустим прорыв, что мы сможем есть мясо искусственного происхождения. А раз так, то получать мясо из животных, а мы едим мясо из животных, ведь пока что слишком дорогие искусственные котлеты… Так вот, получать мясо из животных будет крайне аморально, как и вообще убивать людей. Такая позиция существует и сегодня, просто она непопулярна. Большинство людей едят мясо и не испытывают особого угрызения совести. То есть, по отношению к людям будущего, наше представление об отношениях с животными также не гуманное, как и дискриминация черных, женщин. Поскольку я живу в этой современной культуре, то я согласен... мое субъективное совпадает с вашим субъективным о том, не нужно дискриминировать людей по цвету их кожи, по их сексуальной ориентации, по полу и так далее. Но при этом я допускаю, что мои современные представления о том, что я считаю хорошим, и при этом считаю, что оно совпадает с мнением того окружения, в котором я нахожусь, то со временем это тоже будет казать неправильным.       — Но ведь время может менять нравы в обще стороны.       — Может, — согласился Игорь.       — Скажем, если бы мы рассказали немцам в 1910-м году о том, что будет происходить в Германии в 1943-м году, они бы не поверили, но если бы поверили, то сочли бы это чем-то чрезвычайно ужасным, моральной деградацией, — добавил Марк. — То есть существует некий объективный критерий, который не зависит от того, в каком направлении в будущем нравы могут становиться хуже. Так бывало неоднократно, в разных странах. Где угодно. Дело не в будущем. Ведь может победить каннибализм. Но мы, люди, в том числе атеисты, постоянно произносим суждения нравственного характера. Мы говорим, что плохо, а что хорошо. Палач неправ, а врач — прав. Вот эти суждения, в вашей картине мира, они обладают каким-то объективным смыслом?       — Нет, — сказал Игорь, — они мои субъективные. Я готов за них стоять. Я считаю их правильными. И было бы крайне некорректно с моей точки зрения свои субъективные представления о морали считать неким объективным мировым эталоном. Я в этом вопросе, пожалуй, скромнее.       Марку стало интересно, почему вообще Игорь стал атеистом, но тот ответил, что является таковым по рождению. Он не знает точно, каковы были убеждения его бабушек и дедушек до революции, после которой царская Россия пала и был порожден СССР, но после революции они стали совершенно и несомненно неверующими, как и последующие поколения, включая его. Однако он добавил, что дело не только в этом. Он признался, что изначально не понимал, почему другие люди верят во все это, ведь с его точки зрения, верить в сверхъестественное, в том числе в какое-то божество, столь же безосновательно, как и верить в Деда Мороза или в Ктулху. При этом Игорь заявил, что ему кое-как удалось, опираясь на известные теоремы о неполноте, которых доказал К. Ф. Гедель в 1930-м году, выстроить цепочку рассуждений, показывающую, что бытие божие, во-первых, невозможно, во-вторых, ненужно. Невозможно в том смысле, что несовместимо с существованием нашей вселенной в том виде, в каком мы ее наблюдаем, и ненужно в том смысле, что ссылками на бога можно обосновать любые утверждения о природе, обществе, любые правила поведения, в том числе, к сожалению, совершенно человеческо-ненавистнические, что, увы, бывало в нашей мировой истории. — Да, действительно, — согласился Марк, но явно лишь со вторым аргументом, после чего попросил пояснить кратко и в рамках беседы первый тезис. — Ну, если кратко, — сказал Игорь, потерев кончик носа. — Предположение о существовании бога приводит к противоречиям, причем, противоречиям такого рода, какие в мире не наблюдаются. — Конечно, вы смотрите на все это с научной точки зрения, — констатировал Марк. — Дело в том, что я долгое время прожил в Соединенных Штатах. И там диспуты между теми, кто придерживается религиозных убеждений и нерелигиозных — очень часты. Как на самом деле, они были часты и у нас в двадцатом веке. Ну, вот известен пример дискуссии Луначарского с лже-митрополитом Александром Веденским. Они проходили впоследствии в политехническом музее и так далее. И, в общем, всегда есть некие правила игры. Аргументы той или иной стороны хорошо известны. Я, конечно, выслушивал вашу аргументацию, она была очень интересна. И, естественно, с подавляющим большинством я не согласен. Хотя, для верующего человека ваши слова очень полезны, хотя бы в том смысле, что они позволяют серьезно поставить вопрос о том, насколько твоя вера крепкая. Вот именно не суеверная, не автоматическая, не только инстинктивная, но еще и основанная на разуме. Так вот, большинство аргументов хорошо известны. Аргументы со стороны верующих, аргументы со стороны неверующих. В отличие от многих практикующих священников, лично для меня Евангелие говорит о вере — не спорьте. Это говорил и апостол Павел в «К римлянам». Он также говорил евреям, чтоб каждый удостоверялся по уму своему. И вот в этом смысле мне очень не нравится примитивнейшая аргументация тех из верующих людей, которые начинают нелепые перечисления, скажем, великих ученых, которые были верующими. И вот спрашивается: ну и что? Ну, были люди верующими. Можно привести столь же полный список тех, кто был неверующим. Или, допустим, «нам нечего стыдиться нашей христианской истории». Нам есть чего стыдиться в нашей христианской истории, вы совершенно правы. От имени Христа, извращая христианское учение, многие люди творили совершенно дикие вещи, мягко говоря. Творились совершенно чудовищные вещи. Естественно, я думаю, никто из нас не ожидает, что вследствие нашего разговора кто из нас изменит свое мнение. Что ценно. Как мне кажется в этом и весь смысл подобного разговора. Религиозная точка зрения, как и точка зрения, в каком-то смысле, натуралистическая или позитивистская, она не нуждается в научных обоснованиях. И в этом смысле имеет определенные ограничения. Вот по поводу действия бога можно дискутировать, а по поводу его существования, как мне кажется, — нет. Просто нет веры. А вот что мы всерьез мы можем обсуждать, это применение науки, ее познаний, ее границы как метода познания. Или такую вещь, как говорил один известный философ, Антуан Плантинги: современная наука оперирует таким образом, чтобы не прибегать к гипотезе бога для описания определенных явлений. И в этом смысле она не противоречит религии, и опровергать ее не может и не собирается. Потому что религиозное воззрение и само представление о боге не находится в предмете наук. И это как раз выводит религиозное мировоззрение за пределами возможностей наук. И эти теоремы, о которых вы говорили, они действительно очень известны и часто применяются. Любопытно, что как раз Гедель сам был верующим человеком. Но это парадокс, скорее, иронически интересный, чем эвристически интересный. Но любопытно, что теоремы Геделя использовались для того, чтобы и доказывать невозможность бога и доказывать его бытие. И в этом смысле о доказательствах того или другого не может быть и речи. Берем знаменитый чайник Рассела, о котором вы как раз уже упоминали. Если я правильно помню, это о том, что если я скажу, что по эллиптической орбите вращается чайник, и скажу, что он попросту не наблюдается в телескопы, то мне могут попросту не поверить. Но могут и поверить. А если я скажу, что вследствие того, что это верно, то все остальные должны поверить тоже, меня проклянут, поскольку это не критическое утверждение, эдакая гипотеза со знаком минус, доказательства бытия божия. Собственно говоря, мой аргумент в завершении этого будет в том, что теорема Геделя используется для обсуждения формальных общностей, в котором есть аксиома. «Бог» для религиозного сознания трансцендентен и находится за пределами обсуждаемого мира. И в этом смысле предметов для аксиоматического смысла быть не может.       — Ну, с точки зрения системы аксиоматики, бог — это как конечная причина всех причин вписывается в любую систему, таким образом, что любое утверждение недоказуемое или неопровержимое на основе прочих аксиом можно обосновать ссылкой на бытие божие и это порождает те парадоксы, о которых я говорил, — проговорил Игорь. — И действительно для тех пор пока мы ведем научные рассуждения, не пытаясь ссылаться на бытие божие, а, исходя из неполноты собственных знаний, стараемся эти знания восполнять, до тех пор, действительно, бытие бога не порождает парадоксов внутри науки. Но беда в том, что слишком многие ученые не готовы признать слабость собственных познаний и пополнить их, а позже пытаются ссылаться на конечную причину всех причин. К счастью, уже несколько веков назад сами ученые поняли, что такие ссылки лишают их предмета исследования. Ломоносов как-то сказал: «Легко казаться ученым, выучив три слова: «бог сие сотворил», и их применять вместо всех причин. Так вот, когда наука отказалась от таких ссылок, она стала содержательной и самостоятельной. И я вполне согласен с тем, что бытие бога не является предметом научного исследования и поэтому мне, как человеку, ну, хотя бы интересующемуся наукой, хотя не уверен, что педагогика к этому относит, — он посмеялся. — Ну, мне, в моей работе действительно совершенно незачем задумываться о боге. Но в тоже время именно научные исследования показали необходимость религии как общественного института.       Когда Марк ничего не добавил к этому, Игорь продолжил пояснять, что с его, Игоря, точки зрения, религия для человека иной раз бывает чем-то вроде костылей — тем, чем он подкрепляет свои внутренние силы и внутренние убеждения, и, естественно, никто не может сказать, что такое вот подкрепление, пусть и сторонние, как костыли, никому не нужное.       — С другой стороны, — говорил Игорь, — с другой стороны, что если человек может обойтись без посторонних подкреплений своей деятельности, то, наверное, ему так лучше и обходиться.       — Ну, — сказал Марк и задумался. Его позиция давно была выстроена, просто он хотел правильно подобрать слова, после чего продолжил. — В некоторой полемике с тем, что вы сказали перед этим, перед отношением к религии, как к костылям, видите ли, я не стал бы абсолютизировать значение научного метода и познания для познания бога. Наука — это очень существенная вещь. Я вот оканчивал исторический факультет и нас всегда учили практическим исследованиям. Если ты занимаешься, например, смоленскими длинными курганами в Гнездове, то ты обсуждаешь, что там было: труп сожжения или труп положения, особенности керамики, верований и так далее. Это всегда очень практически. И ты можешь опубликовать материал, который на основании погребального инвентаря и формы этих курганов, дав понять научному сообществу, что же там творилось. Но! Это тебя не рисует ни как верующего человека, ни как неверующего. Это тебя рисует лишь как профессионала. И я убежден, что твое вероисповедование, или атеистическое мировоззрение не должно вести к тому, что ты фальсифицируешь результаты исследования. Вот когда говорят, например, о чиновниках. Что должно говорить о его вероисповедовании? Ну, чтоб взяток не брал. Чтоб не содействовал, раз ты придерживаешься религиозной этики, а ни в чем другом твоя религия не должна проявляться. Ты не должен из-под властных тебе людей заставлять стоять со свечами и крестить. Заставь дурака богу молиться, так он себе и лоб расшибет. Так вот, для меня научный метод является лишь одним из методов общения с богом. Но вот по поводу этой теоремы, и многих других аргументов, и контраргументов, мне всегда казалось очень странной естественная теология с ее доказательствами бытия божия. Вот модальная аргументация, вот контраргументация. Для меня все это всегда казалось такой отдельной игрой разума, не приближающая и не отдаляющая нас. Конечно, кто хочет, тот может этим заниматься. На мой взгляд, на Христа это никак не воздействует точно. Например, расстояние от видимого нами края вселенной до земли мы берем измерять не линейкой, мы используем именно математику, как научный инструмент. Потому что, полагаю, вы согласитесь с тем, что математика — не наука. Но я не стал бы и думать, что религия — это костыли. Ведь они предполагают наличие болезненности. Вот я, например, ношу очки для чтения. По сути, это ведь как глазные костыли, но это не значит, что мы какие-то ущербные. Также хотел добавить, что не существует среднеарифметического бога. Вот берем мясорубку, засовываем в нее различные представления о монотеистических, пантеистических религиях, э-э, буддизм… Все это переворачиваем и получаем фарш из неясно чего. Вот есть боги христиан, то это всегда бог личный, милующий. В тоже время, трансцендентный. И я вижу людей полноценных, которые имеют свои религиозные убеждения. И они не относятся к своему богу, как к карателю и мучителю. И мне кажется любой опыт: житейский, личный, семейный — почти всегда является итогом некой выстраданности. И мне как раз очень интересно. Ведь опыт атеистической пропаганды — это почти всегда опыт популяризации, а не ученых первого уровня. Вот Рассел был серьезным ученым, серьезным исследованием. И его атеистические убеждения были близки уже к религиозной вере. Только со знаком «минус». А сейчас талантливые популяризаторы. Вот есть ли у них опыт атеистической выстраданности?       — Из ныне живущих популярных и выдающихся ученых, по видимому, это Докинз, — ответил Игорь.       — Ну, он, как раз, считается популяризатором, — подхватил Марк.       — Тем не менее, его пропаганда опирается на его научные исследования в области эволюции, — отверг Игорь. — Не только биологической. В своих книгах он подбирает примеры и иных вариантов эволюции. Но все это, несомненно, опирается на научный опыт. Из всех его книг я бы советовал начинать со «Слепого часовщика», поскольку там его концепция эволюции выражена хорошо. Но, что касается, скажем, меня, то мое отношение к религии опирается не только на Геделя, но и на другого ученого, с которым я упорно и жестко спорил, но, разумеется, не вживую, ведь он давно уже опочил. Но с его трудами я по другим поводам жестко спорил, а вот в частности его одобрительное отношение к религии, я солидарен. Я говорю про Фридриха фон Хайека. Он в своей книге «Пагубная самонадеянность» рассматривает историю как процесс эволюции в результате конкуренции обществ с разными системами форм поведения. И вот по Хаеку, поскольку эти нормы поведения не обоснованы сами по себе, а просто отобраны многочисленными опытами из множества вариантов, причем экспериментами неосознанными (как и в случае с естественным отбором), Хаек считает, что в любом обществе есть всегда немало желающих нарушить нормы просто, чтобы посмотреть, что из этого получится. И он пришел к выводу, что религия — это общественный институт, подкрепляющий сложившиеся нормы поведения ссылками на высший авторитет, чтобы их не нарушали без явной к тому необходимости.       — Мне тоже нравятся некоторые из построений фон Хаека, и было бы у нас больше времени, я бы пригласил вас как-нибудь за чашкой чая побеседовать относительно его учений, — выразился Марк. — Согласен и не согласен. Понимаете, ведь докинзские суждения об эволюции, а мы говорим о религии, как об общественном институте, выступающем в регуляторной функции, итог некой социальной эволюции, но предлагаю вернуться к биологической. Естественно, что после Дарвина сама эволюционная теория очень эволюционировала. Начиная с открытия генетики, закона гомологических рядов Вавилова, и исследования Менделя. Ну, вот Патришия Черчленд, исследовательница, говорила: как конкретно проявляется успех эволюционный — в питании, в бегстве/ловкости/силе/интеллекте и в размножении. В ходе эволюции путем случайных мутаций и при поддержки естественного отбора вырабатывается более успешная особь. Ну, в самом грубом виде. Особи человеческой, Дарвин даже говорил, мол, меня, ну, то есть, его, Дарвина, охватывают сложные сомнения, должен ли я предполагать, что предшественником человека является обезьяна, схватившая дубину. Ну, хорошо. Оставим в стороне предшественников человека. У человека возникает мышление, отличающее его от животного мира. Вот это мышление, возникшее эволюционным путем, ведь никак не касается вопросов верности этого мышления. О том, что человек способен делать правильные выводы из предпосылок. Получается, что опыт человека никак не соотносится с его мышлением. А вот любовь, являющаяся результатом биохимических процессов и реакций. Как и страх, и многие эмоции. Все это не вносит вклада в его повседневную жизнь. Вот это важная ремарка, которая, как мне кажется, льет воду на нашу мельницу. В том смысле, что очень ограничивает значение эволюционного мировоззрения.       — Что ж, я прибегу к опыту Загорского, — начал Игорь. — Про опыт интерната слепоглухонемых детей. Там на протяжении многих десятилетий отрабатывали способ обучения этих детей, опираясь на те каналы чувств, что у них остались. Этот опыт исследовал также и Ильенков, кстати, выводы им сделанные были во многом несовместимы с тогдашним коммунистическим режимом, его затравили и довели до суицида. Так вот, получается на основе этого опыта, что наш разум формируется как раз на этапе постоянного взаимодействия с окружающим миром, а не варится в собственном соку. Грубо говоря, так: мы строим в уме какую-то модель окружающего, действуем сообразно этой модели, и, поскольку результаты наших действий никогда не совпадают в точности с тем, что мы ожидали, мы, на основе рассогласования, совершенствуем ту мыслительную модель, совершенствуем способы работы с ней. То есть, в этом смысле, наш разум это как раз результат нашей повседневной деятельности.       — Но если разум есть результатом того, что мы делаем, то совершенно не означает, что то, что мы обратно делаем, не есть результатом нашего разумного осмысления, — отверг Марк. — Возвращаясь к социальному вопросу… Существует ведь и внецерковный опыт религии, да? И существует внеинституциональные религиозные мировоззрения. Хотя, я тут с вами совершенно согласен, ведь какое-нибудь движение green peace вполне можно считать экологической сектой, имеющая тоталитарные признаки. Но мы говорим о церкви. Я, как человек православной традиции, я не хочу говорить о других, и я воспринимаю ее как человеческий организм. И я думаю, что тут важно хранение традиции. Но не за счет навязывания. Ведь самый плохой вариант, который исповедуют плохие духовники. И не нужно считать, что запугивание — это метод официальной православной церкви. Это все ветхозаветный такой подход. Христианская вера является верой любящего бога. Вот такая у нас, у многих православных, философия. А вот философия по Докинзу, она как раз таки жестокая. Мол, мы живем одни в этом бессмысленном мире для того, чтобы быть в непонимании, что происходит вообще. Как по мне, именно таков его посыл. И я не знаю, вот для вас такая картина мира она созвучна с вашими представлениями, раз вы атеист?       — Атеист не значит экзестенциалист, — усмехнулся Игорь. — Впрочем, я действительно лично для себя педалирую как экзестенциалиста. Конечно, мои знакомые-атеисты имеют разные взгляды, и для них ролью, так называемого бога, является все человечество. Для них смыслом жизни является что-то свое, но явно не бог. Как они мне говорили: раз смысл любого процесса заключается в его результате, а для нас результат печально известен, то тогда смысл заключается в том, что останется после нашего, так сказать, существования. Поэтому для них решающее значение приобретает именно человечество как целое. В этом отношении они мне представляются как утописты. Я же более пессимистично отношусь к людям. Они же более альтруистичны, нежели я, готов признать.       — Интересно, как же вы умудрились стать учителем, — удивлялся Марк.       — Просто было интересно, — сухо ответил Игорь. — Впрочем, сейчас уже неважно. Меня уволили. Официально я сам ушел, но все мы знаем, как это делается у нас в стране.       После этих слов Ника замерла. Она находилась в состоянии глубокого шока, который заглушил некоторые не самые острые шуточки Игоря, которые затем за этим последовали. Впрочем, он и не старался. С иронией смотря на Нику, он пояснил, что это было связанно из-за неких политических разногласий, мол, Игорь, как учитель, не должен высказывать свои политические убеждения перед учениками. Особенно если они не согласуются с государственным уставом. Ирония в его голосе была связана с тем, что он ведь нарушал и более серьезные школьные правила, а пришлось отвечать из-за такой, по его мнению, глупости, как политика.       Марк и Игорь еще немного поговорили, попросили счет, каждый расплатился за свою часть, Игорь также оплатил обед Ники. После они вышли на морозную улицу, чтобы их обнял леденящий даже душу и разум холод, после чего попрощались и разошлись по сторонам. Ника обдумывала практически все, что говорили Игорь и этот бородатый человек в пальто, а теперь уже и в шляпе, что исчезал среди сугробов и нагих деревьев. Вскоре Ника спросила:       — Это твой знакомый?       — Нет.       — Тебя и вправду уволили со школы?       — Ага. А у тебя как дела? — спросил Игорь, после чего Ника рассказала про случай с отцом.