The second narrative — And it hurts sometimes. «И иногда это причиняет боль.»
20 сентября 2018 г., 00:35
— А теперь, шмара, повтори.
Слова слышны совсем плохо, как и видна картина вокруг. Наверное, у Лизы бы непременно сработал рефлекс самосохранения, и подобных последствий бы не было, но всё произошло так быстро, что увернуться или как-то «спастись» от встречи с холодильником абсолютно не удалось. Закружилась голова, возникло ярко выраженное, будто сильная вспышка, ощущение, что что-то острое застряло комом в горле, а на ногах стоять становилось всё труднее. Своеобразно, но неприятно помогал ещё и Даня, который сам пошатывался, чуть ли не падая от огромного количества алкоголя, стягивая вниз окончательно. Он крепко сжимал тонкое запястье, пока девушка пыталась хоть как-то прийти в себя, глубоко дыша, и пытаясь вырваться. Ведь пальцы держали невероятно больно, и где-то внутри, казалось, остановилась кровь.
Он не совершил подобное случайно, не на эмоциях. Специально крепко и резко ухватил, откинул туда, куда было удобнее, лишь бы показать, как делать не надо. И Лиза поняла это: по его лицу, по каждому вздоху и выдоху, но ничего уточнять и думать не хотела. Хотела даже уже повиснуть в его сжатом кулаке, подобно марионетке, но рука бы тогда сломалась точно, а сил бы быть в сознании не хватило. Но при том первичном ударе был только негромкий некий писк от удара, а после лишь что-то мутное и резко сильно закусанные в кровь губы.
Просто пьяный? Теперь точно глупости. Можно понять оскорбления, какие-то скандалы и слова, но такое поведение точно нет.
— Отпусти руку, блять! — словно на автомате громко и старательно чётко, пускай и тяжело, произносит девушка и делает гораздо более резкую попытку выбраться из крепкой хватки, однако в ответ чувствует, что сжимают только сильнее, откидывая к холодильнику вновь. Но этот жест позволяет хоть облокотиться и одна из задач — устоять на ногах, когда вокруг толком ничего непонятно, упрощается.
— Ну что же ты такая сука, Лиза? Неблагодарная, — он делает шаг вперёд, возвращая их прежние позиции, всё также держа руку, но и ту вжимая в холодильник, заставляя почувствовать ещё большую боль. Сломает? Наверное точно. — Тебе квартиру, вон, — небольшая пауза, очевидно в продумывании слов. — Снимают. Живи! Сколько хочешь! Права есть, машина! Езжай! А ты как шкура ебучая, к другим ползёшь.
Оскорбления неприятны, а в пьяный бред уже вряд ли поверишь. «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке» — теперь звучат в голове эти слова, а в виске невыносимая боль, от которой хочется рыдать, но вместо этого она из последних сил стоит, прижимаясь спиной к холодильнику, насколько это возможно, дабы не упасть, но хватит таких сил по ощущениям со столь тяжёлым головокружением ещё на пару минут.
— А я и не хотела переезжать! Я хотела пока подумать, потому что мы вместе всего нихуя, а тебе просто поебать на то, что я думаю и чего я хочу! Отпусти, блять, руку! — в голове мелькает, что говорить подобное так резко, может, не стоило, но физическое состояние всё сбивает и хочется только, чтобы стало легче. А не зря задумалась о резкости... Теперь он уж точно заслужил.
Она дышит глубоко и громко, из последних сил хватаясь за кислород. Всё так жмёт, стены становятся узкими и еле различимыми. Хочется дёрнуться, но всё последнее уходит на то, чтобы дышать.
— Неблагодарная, — вновь звучит из его уст, уже эхом оставаясь в голове, где-то так приглушённо и отдалённо. — А перед всеми охуенная такая... Кому же ты пиздишь-то?
— Отпусти. Я тебя умоляю... Отпусти!— буквально выкрикивает, набирая последний воздух в лёгкие, Неред, находя последние силы, начиная даже секунды считать. Пять, десять, пятнадцать...
— Что, Лиз? Неприятно, да? — кажется, он улыбается, хотя видит, что та уже и голову опускает всё ниже и ниже, уменьшая количество попыток вырваться. — А теперь ты, блядь, пойми: какого же мне.
— Пожалуйста... Даня... — слёзы начинаются стремительно скатываться по щекам не от обиды, а уже от состояния, что внутри. Организм пытается защититься, но пару минут, а потом уже и останется только труп. Девушка чудом метается куда-то в сторону. Ещё раз и ещё, но это так бесполезно.
— Я отпущу, родная. Обязательно, — и правда улыбается, да ещё несвойственно себе, будто бы другой человек. Может, к ситуации и ей рассмеяться напоследок? — Только ты мне скажи, что ты действительно конченная шалава. Признай это!
Неред и эти слова вроде как слышит, но уже свисает, как и хотела раньше, скатываясь вниз, уже закрывая глаза, видя только что-то едва понятное и почти что проваливаясь в глубокий сон, но чувствует резкий удар. Чувствует боль в щеке и может чуть ниже. Ударил, всё-таки заставляя вернуться в небытие, но хватку всё же ослабил.
— Я не слышу, блять! Три слова, Лиза: «я конченная шалава».
Щека даже слегка горит, но с самочувствие это не сравниться, ведь бьёт ещё раз, заставляя даже издать что-то похожее на живое в виде крика со сбивчивым дыханием.
— Повтори: Я.
Выхода нет. Либо здесь и правда останется труп, либо три слова, значение которых в таком состоянии абсолютно непонятно.
— Я.
Старается как можно громче, но ещё один удар. И правда действенно, задыхаясь, приводит в некое чувство.
— Конченная!
— Конченная.
Ещё раз. Боль на коже становится острее или же просто чувствительность становится лучше.
— Шалава!
— Шалава.
— А теперь полностью.
Нет.
— Я... Конченная... Шалава...
Она уже почти что на полу, а он и не согнулся.
— Не слышу. Что ты там говоришь?
Дышит глубоко, пускай и нечем, но кричит-кричит, будто бы готовая и правда сдохнуть прямо тут:
— Я конченная шалава!
— Ну вот-вот... Молодец.
Отпускает, заставляя упасть, но уже не так несильно, ведь итак опустилась довольно нехило, почти к полу. Но какое-то время почти ничего не помнится. Потерянное сознание от большого количество теперь свободного воздуха и полная несуразность ситуации.
✕ ✕ ✕
— Да, Кашин, не парься ты, ни чё не будет! Знаешь какой кайф зато. Охуенно! — шестнадцатилетнего, рыжеволосого паренька уверенно хлопают по плечу, пока тот нервно мнёт в руке прозрачный пакет с пока ещё неизвестными ему таблеточками. — Но это же типа незаконно и всё такое, да? — Данила вздыхает, теперь уже всматриваясь в непроглядную темноту. Здесь им светом служит только маленький старый фонарик, который и то выполняет свою функцию крайне ужасно. — Если ты никому не скажешь — никто и не узнает. Наши все пробовали. Ну а чё ты, не свой, что ли? У Дани всегда горели глаза на запрещённое, а потом доказать на «слабо» во вторую очередь, причём заставлял зачастую браться за эти самые качества именно дьявол внутри. Именно как у Евы и Адама, точь-в-точь. Тогда она попробовала запретный плод, о чём очень скоро пожалела. И Даня тоже пожалел. Лучше бы он так и пил дешёвую водку, от которой начинал верить в Бога и буквально молиться, чтобы отпустило, лучше бы самые дешёвые, но невероятно крепкие сиги от друзей за восемнадцать, да и так, кому повезло приобрести, от которых лёгкие буквально сами становились пеплом. А в итоге два худших года в его жизни. Колесики он полюбил безумно, но на остальное был согласен также безоговорочно. Погряз в долгах, дома совсем не появлялся, да и смерть сторожила у самых плеч. Правда, тайное всегда становится явным. Мать узнала в последние моменты и только тогда, когда те самые «копы на хвосте», а её любимый сынок сядет точно и минимум на два года: сбывал, приобретал. Хорошая, ежедневная рутина. Сколько же денег ушло в суд, в долги... Столько вряд ли большинство в руках не держали, да и сможет когда-либо. А ещё плюс долгое и мучительное лечение от зависимости. И вот оно некрасивое прошлое. Но только почти что бесполезное.✕ ✕ ✕
В голове так мутно, а резко открытые веки иначе делают ещё хуже. Сначала так грозно и по ощущениям громко даётся настоящая реальность, а потом дрожью отдаётся по всему телу. Лиза помнит до единого всё, что может, ведь немного времени-то и прошло: минут пять или около того. И сейчас не будет каких-либо затруднений, дабы думать: что и как вышло в его разуме, может быть где-то яро морально ища оправдания. Нужно просто уйти. Не оставаться в том месте, где рядом тот, кто разом смог раздавить всё такое тщательно выстроенное и сбережённое в их отношениях. Одни суток хватило, чтобы понять какое всё было спешное и ошибочное решение. Одних суток когда-то хватило и чтобы эти глаза карего цвета запомнили его действительно красивый образ и надолго забыли про любую обиду, про любой скандал, снова заставляя девочку тонуть и поверить. Поверить, что всё будет хорошо. И начать всё заново. Встать бы... Ударили словно по бёдрам, по коленям, будто бы по всему телу старательно выводили линии огнём. Лиза видит Даню, стоящим за прикрытой дверью балкона, но совершенно не думает для чего он там и какая реакция последует, если прямо сейчас та решится уйти. Но по-другому ведь никак, потому особа и встаёт столь резко, сразу же пытаясь поймать чёткое сознание в ближайшей стене. И, поймав уже точно, подрывается практически бегом в коридор, до которого всё же совсем немного. Не хватает куртку, рюкзак, ничего. Лишь с дрожащими руками максимально быстро спускается по лестнице, стараясь не оборачиваться назад, дабы не увидит его и всё то, про что сама себе так яро врала. Но беспрестанно дрожало всё внутри, а стоять было до безумия трудно, еле-еле дыхание пришло в норму, а запястья только сейчас стали ощутимы синим пламенем. Однако боль где-то чуть выше виска волновала и беспокоила больше, и до последнего не хотелось думать о том, что полученное практически ни за что не останется серьёзной травмой. Только остановившись где-то за углом девятиэтажки, руки машинально вытащили удачно оказавшийся в кармане джинс телефон и нашли в контактах тот самый нужный номер. Цыркунов. Миша. Он не спит, как раз в это время едет в общагу с работы, там с ребятами должен в крайнем случае тусоваться. Просто тот самый друг детства: тот, кто всегда, абсолютно всегда такая чистая и искренняя поддержка, кто за тебя и каждый твой волосок бьёт кулаки и лицо в кровь, а потом где-то сидя почти что на асфальте, но покорно позволяя обрабатывать рану, смеётся и одновременно шипит от того, что, мол, вот щиплет. Хотя, кулаки совсем недавно терпел, а что-то совсем несерьёзное не может. Длинные, такие бесконечные гудки. Хочется, чтобы взял этот чёртовый провод и сорвался снова, потому что всегда мог и умел, потому что любит и любит всерьёз, как и Лиза его, равзе что по-дружески. И он берёт. Как всегда весело приветствуется, вот только совсем Неред не до приветствий. — Миш, я... просто, блять... — делает такой глубокий вздох. — Послушай, я сейчас где-то за углом на Майской 20. Мы с Кашиным поругались. Я не могу тебе ничего объяснить. Просто я тебя умоляю, приезжай! Он почти что не задаёт вопросов. Просит только подождать минут пять, потому что он проезжает где-то недалеко между проспектами и найдёт со скоростью света. Но для Неред эти пять минут действительно кажутся довольно долгими, ведь холод и страх проникают чуть ли не в лёгкие, заставляя всё нервнее и нервнее озираться по сторонам. Неудивительно, если опомнившись, Кашин уже побежал искать возлюбленную. Отрицать не нужно, Лиза бы была чрезмерно рада извинениям чуть ли не на коленях и вмиг бы могла всё оправдать и простить. Сколько всё-таки говорят, что пьяный человек не всегда способен себя проконтролировать, а для занимающегося боксом человека — это и вовсе нормально. Устал. Да и всё-таки, чему их там учат. Всё инстинкты. Фары чётко освещают ту сторону дороги, но девушка почти ничего не замечает, когда дёргает дверь старой иномарки и будто прячется. Прячется от такого резко навалившегося, но на деле просто ничего не понимает. Видит силуэт обеспокоенного лучшего друга, к которому и тянется за нелепыми встречными объятиями, которые крайне неудобны наперекор передним сиденьям. — Если ты несерьёзно всё это сейчас, то нихуя несмешно. В его глазах тысячное беспокойство, но и те недавно затаившиеся обиды: те самые звонки в пьяном бреду рядом с Кашиным, где шёл откровенный бред, которому Миша верил, не находил себе места, а потом слышал смех двух, словно сошедших с ума, молодых людей. «Это всё розыгрыш» — заставляло глушить уже заведённую машину, возвращаться в общежитие, собирая попутно все приметные в голове маты, ведь с этим и правда нормальные люди не шутят. Но с Даней эта особа и правда изменилась, потому и такое уже вполне можно было ожидать. Правда потом же летели извинения и оправдания, мол, такого не повториться больше. Однако повторялось и несколько раз, а сейчас вызывает вечное недоверие. — Я не знаю, правда... Я не знаю, как сказать, Миш. Я... — всё ещё тяжело дыша, Лиза только сейчас замечает собственные дрожащие ладони, что будто по какому-то механизму не могут спокойно располагаться на коленях. И без слов приходится немного закатить рукав худи, повернув на свет, к стороне руля, запястье, что слегка опухшее, с характерными следами довольно крупных пальцев. Кажется, не трудно догадаться, что было и что произошло. Теперь Цыркунов чётко понимает, что это ни какая-нибудь шутка, потому и сразу же берёт ту самую руку, двигая ближе к себе, дабы сообразить хоть что-то, собирается задать тысячу обеспокоенных вопросов, но оказывается остановленным: — Ничего не нужно, Миш. Я в порядке. Даня просто выпил, мы поссорились. Со всеми случается, в конце концов. — ищет будто себе оправданий, будто бы она виновата, а не Кашин. Вот только Цыркунов не маленький мальчик, да и знает пылкий характер того, с кем теперь его лучшая подруга. Кроме того, показанная травма говорит о том, что ссора случилась серьёзная, иначе не было бы этого звонка, дрожащего тела, да и обрывок фраз, что звучат действительно глупо. Был бы секс, что по вырванным из контекста этих отношений, лечит и заставляет забыть всё. Были бы и короткие извинения совместно с тем, что касается только этой парочки. А в итоге всё ещё Миша, что принимается разминать руку и пальцы, дабы восстановить кровообращение и сейчас планирует много говорить, дабы привести в чувство и окончательно успокоить. — Он, блять, тебя трогал. А ты хочешь сказать, что это со всеми случается? — осуждения летят будто бы не в сторону того, кто оставил подобное, а в сторону той, кто пострадала. И Лиза даже это принимает, но об этом говорить не хочет. Потому что не верит и ещё долго не поверит, пока с ним не поговорит и не убедится, что все события Кашин полностью контролировал и осознавал. — Нет! Даже не думай! Посмотри на меня и скажи, где он ещё умудрился хоть что-то сделать! — Послушай, это действительно всё бред! Я не знаю почему так произошло... Перепил может, случилось что-то. Нам просто потом нужно поговорить... — пытаясь оправдать его, Лиза врёт себе. Врёт, что поговорив, услышит в оправдание какие-то слишком вынуждающие из ряда обстоятельства, которые вмиг снимут всю ответственность за совершенное и всё будет как раньше. А друг проводит рукой по пострадавшей больше всех щеке, краснота с которой слегка спала и таким образом выявляет полученные травмы, пока её рука останавливает его, нежно проводят пальцами по пальцам. Мол, не нужно беспокойства и вопросов. — Лиза, ты же сама понимаешь, что это переходит все границы. Раньше вы просто скандалили так, что знали все и вся, а в особенности отличался Кашин, которого не парило, что выяснять отношения можно было бы и где-то в месте поадекватнее, чем на день рождениях друзей. А теперь? Теперь этот уёбок тебя чуть не убил. И ты хочешь поговорить? Ты хочешь поговорить, да? — Я очень люблю его. Ты даже не представляешь как. Он не мог. Я же знаю, что не мог... Что-то случилось, значит. Значит, нам поговорить надо. Всё не так. Я знаю. — она отпускает руку близкого друга из своей, тем самым закрывая тему про травмы, а после тянет руки для объятий. Снова неудобно, но так уютно. — Я всё понимаю. Но хочу, чтобы ты была только счастлива и если с тобой что-то случится ещё раз, то я точно уебу его на месте! Да даже сейчас: то, что он сделал — это ненормально. Я прошу тебя, подумай! — он обнимает ещё крепче в ответ, оставляя тёплое дыхание куда-то в шею, попутно неуверенно гладя по макушке. И замолкает, хотя сам готов скулить щенком от боли. Друг. Всегда понимал, поддерживал, но как бы это эгоистично звучало, Лиза же всегда знала о нём значительно меньше, как и поддерживала, как и срывалась на помощь. Он слишком одинок, слишком ненавидит себя и любит ту же самую сахарную вату, что и Лиза, а потом и её саму. Пока той лишь хотелось, чтобы человек, который практически всегда был стержнем в любой проблеме и ситуации, открывался больше, но времени просто-напросто не было, потому что прибегала каждый раз только девушка и всё было приковано только к её происшествиям, а в последнее время тем более всё чаще и чаще. Всегда поддержка. Он возил ей кофе в пять утра, не спал всю ночь, слушал рыдания по телефону восемь часов, всегда был близко, стоило только позвать, но в его мыслях это всё не было по-дружески — никогда. Он плёлся за одной и той же, существовал и отдавался морально одной и той же, пуская и зная, что шанса почти не будет, но в руках надежда, что словно самая молодая бабочка, умирает последней. А все знакомые беспрестанно твердят: «Идиот. Эта девочка теперь в руках того, кто явно не позволит упасть». А тот знает и ему всё равно. Он сам себя переубедить не может, приказать забыть и не чувствовать тоже не может. Потому что живое и всё внутри горит огнём. Как у Лизы к Дане. Только сильнее. — Ты точно в порядке? — он спросил так обеспокоено снова, когда их объятия прервались, а его рука потянулась за собственной кожаной курткой, лежащей на заднем сидении, что имела естественный чёрный оттенок. — Да, мне гораздо лучше. Всё в порядке. — успокоить и соврать куда проще. Пускай у Лизы внутри всё в таком непривычном и непонимающем, ей всё равно приходится лишь забыться на время, укутываясь в накрытую им куртку, шепча тихое «спасибо» и прикрывая глаза, слышать, как Цыркунов отгоняет машину куда подальше, дабы всё было немного спокойнее и заснуть было проще.✕ ✕ ✕
Лиза никому и ничему верить не хочет, когда в мыслях уже оправдав Кашина, чего-то ждёт. Все его чересчур частые пропущенные остаются без ответа, лишь беззвучной вибрацией, как и сообщения, в которых так много извинений и новых обещаний и планов. Но она даже не то, что игнорирует, просто не читает. Стараясь отвлекаться за все прошедшие с того случая три дня, переделывает так много дел и отдыхая, наслаждается июньским солнцем из окон. К счастью, ни одной серьёзной травмы, что странно, не остаётся и хочется действительно полностью оправдать тот случай, называя ошибкой, но пока никаких выводов делать нельзя. — Лиз, у вас точно всё в порядке? — мама заливает две чашки чая, оборачиваясь к дочери с довольно обеспокоенным взглядом, ведь до сих пор ничего не знает, да и ей не нужно. — Ты же даже Дане за три дня ни разу не позвонила... — Да, мам, всё в порядке. Он просто работает, а я в новой квартире не могу одна оставаться. Вот и всё. — на всё лишь простая улыбка и снова горькая неправда. Врать всегда будет невозможно, но всего этого должно хватить на какое-то время. Осознание другого — вот, что страшно. Самой хочется думать, что он просто работает свои три смены, потом приедет, и всё наладится, но сколько ври, не ври — всё не так. Следующую реплику матери не даёт сказать общий дверной звонок из коридора. Женщина сама подрывается, даже решив не уступать открытие дверей кому-нибудь из соседей, да и из кухни ближе. Чтобы понять, кто же из чужих пришёл, Неред с интересом кидается к окну, мгновенно замечая припаркованную неаккуратно до боли знакомую машину, теперь уж точно прекрасно понимая, кто приехал. Из коридора звучит не менее выученный голос, а в проёме появляется уже теперь счастливая мама. — Лиз, а это к тебе. Бесполезно было и уточнять. К кому же ещё? Лишь застыв в мгновенном ступоре, но не думая долго, девушка выходит к двери, замечая собственного возлюбленного с большим красивым букетом красных роз. Это сразу сводит с ума, заставляет почувствовать что-то необъяснимо трепещущее и живое, но прежде всего хочется услышать извинения и хотя бы малейшее объяснение произошедшей недавно ситуации. Но не успевает ничего сказать, как чувствует его тёплые объятия. Вырваться или возразить не может. Видит, что из кухни, облокотившись о дверной косяк, выглядывает мама, совершенно не знающая ситуации. — Я скучал, родная. — совсем тихо, не выпуская из объятий, он оставляет реплику где-то над ухом, заставив только зажмурить глаза. — Да что ты говоришь? — она словно дразнит, но также тихо, хотя самой безумно больно и обидно, а эта фраза ещё самое простое, что могло бы прозвучать. — Не злись. Я тогда выпил много. Не помню ничего. Ну прости меня... Я идиот, знаю. — Кашин говорит это неестественно для него самого, но это уже подкупает, ведь значит и правда любит, правда на многое готов. — Давай поедем домой. Долго обижаться Лиза просто-напросто не умеет, потому и почувствовав последним действием поцелуй где-то на собственной скуле, сдаётся и заметным жестом кивает, опустив голову вниз. — Только телефон захвачу. — Давай. — теперь его голос резко приобретает громкую и привычную манеру, ведь от матери больше скрывать нечего. Он отпускает Лизу, а сам обращается к той, которая наблюдала за этими объятиями с счастливой улыбкой, просто души ни чая в Даниле и в том, что счастлива за собственную дочь. — Лариса Сергеевна, а эти цветы всё-таки Вам. Лизе мы ещё сто таких можем заехать купить. — Ой, да не стоило, Дань. Спасибо. Знает ведь, как украсть внимание. А эти цветы вовсе не нужны девушке. Она просто нуждается в нём самом. Стоит им только покинуть пределы так называемой коммунальной квартиры, как Лизе тут же пришлось почувствовать руки на собственных плечах, что ловко и сильно оттолкнули к стене, а после поцелуй на собственных губах, оставшийся слишком резким и грубым. — Я так, блять, скучал. Тебе не понять... Понять. Ведь эта девочка скучала не меньше. Её руки уверенно обводят его шею, снова поддаваясь поцелую. Эта любовь сведёт двоих с ума, ведь она по молодости, по чему-то безумному. Ну и разве важно, что там раньше?
