Я запрещу тебе дышать.

      Как-то слишком душно и тошно. Лиза давит из себя улыбку, с фальшивым удовольствием пьёт алкоголь, всё делая вид, что выпила немало, хотя на деле ей хватило пару бокалов красного вина — выпивать не хочется, непривычно воротит от алкоголя. Зато возлюбленный не изменяет своим привычкам, глотает всё подряд, и до безумия очевидно, как бы то неприятно звучало, что утром ванная комната будет занята, если не раньше; таблетки и несколько стаканов воды уже заранее будут на столе. Не умеет человек «отдыхать», словно не научили, чего лучше не пить и в каких количествах. Правда сама Неред не лучше, но сейчас судит строго лишь потому, что только утром они помирились. Хотелось бы побыть наедине, расслабиться, а он опять тащит на тусовку, организованную каким-то общим знакомым в маленькую квартирку, вмещающую в себя, как оказывается после, гораздо больше, чем предполагалось, людей.       Как на вписке, если не на ней, ей-Богу. Просто необходим свежий воздух. Она выпивает залпом под сто грамм теперь уже белого вина, сама не зная зачем, просто ощущая, что ноги какие-то ватные, а голова кружится. Но всё же уверенно, давно потеряв из вида Кашина, покидает квартиру, выходя в подъезд, к окнам, дабы прийти в себя. Но всегда, уходя от того самого «чёрта», последний очень скоро подорвётся за тобой. Ведь стоило только открыть окно нараспашку, сделать пару глубоких вдохов, как кто-то резко потянул за плечи назад, заставляя испугаться с ярко выраженным вздрагиванием, а потом оглушил смехом. Ну кто же ещё? Чёрт. Но такой любимый. Даже сейчас, когда хочется на него злиться, этого сделать не удаётся.       — Испугалась? Испугалась, да? — такой уже изрядно пьяный голос, но в нём звучит полное удовлетворение и хорошее настроение. Лиза поднимает шуточно-осуждающий взгляд, поджимая губы, и замечает теперь в его зрачках тот самый омут. Не чёрт — дьявол.       — Да ну тебя... — всё-таки улыбается теперь точно неподдельно, делая образный толчок локтем в воздух, чётко зная, что всё ещё стоящему сзади никуда не попадёт.       — Ты не бухаешь сегодня чё-то вообще... Тебе, блять, расслабиться надо. Нам там ликёр клёвый только что подогнали… Охуенный… — он делает шаг назад, уже и правда повторяясь в чём-то и путаясь в словах, как только замечает, что Неред наконец разворачивается к подоконнику спиной, тем самым наоборот пропуская летную вечернюю прохладу под футболку.       — Я устала от этого. Не хочу, Дань. Правда.       Он почему-то только кивает и слегка облокачивается двумя руками о подоконник, таким образом обнимая и Лизу, создав для неё образную «клетку», и одновременно держась. Видимо, вариант «стоять на ногах» постепенно иссякает. Утыкается носом куда-то в волосы, смыкая веки, и отчего-то тяжело дыша.       — Хочешь домой поедем? — слабый-слабый шёпот, видимо, на это только и хватило сил. От него пахнет то ли каким-то пивом, то ли коньяком — необъяснимый запах. — Хочу. — краткий, но такой же тихий и уверенный ответ. Хочет, конечно хочет, а иначе бы давно мирно попивала какой-нибудь самодельный коктейль из несколько видов алкоголя, прыгая под до боли выученные треки, а потом бы висла на плечах любимого. Да уж, они вместе пьяные — вот что безумие.       — Сейчас, тогда это… с пацанами покурю. Подождёшь в машине? — зная заранее ответ на этот вопрос, Даня практически впихивает ключи в ладонь, но девушка и сама охотно берёт, выдавая что-то невнятное в виде «угу» и едва заметного кивка, уже спеша покинуть подъезд окончательно.       На улице хорошо, свежий воздух. Они припарковали машину действительно почти что у самого подъезда, потому и заблудиться или не дойти до собственного транспорта в любом состоянии было бы странно и непонятно. С открытой дверью с водительской стороны, Лиза просто-напросто ждёт, зная, что в закрытой машине было бы до невыносимости жарко, пускай даже на улице ночь. Но это лето выдалось знойным.       Проходит больше пятнадцати минут, но звонки бесполезны, она выучила наизусть. Кашин, когда пьяный, да и не совсем, с друзьями, становится разговорчив. Поэтому это его «покурить» имеет более длительное значение, чем просто покоротать сигарету. Нужно же о многом похвастаться и рассказать — на это мастер. Но вскоре, к счастью, стёкла заднего вида всё же показывают еле идущий силуэт, только как раз почему-то в сторону Лизы.       — Это, слушай… Давай я за руль сяду, просто ехать нам недалеко, да и это…       Спорить не в состоянии. Она покидает водительское сидение абсолютно спокойно, уже научившись доверять возлюбленному, когда тот за рулём в любом состоянии, как бы не водил и как бы себя не вёл, да и до совсем страшных ситуаций не доходило, потому и куда опаснее кажется остановка «ментами», вот что посерьёзнее. Безопасность — всё ещё второй план.       Она пристёгивается, а он заводит машину, параллельно сразу же для чего-то дотягиваясь до бардачка, стремительно, прямо на глазах, извлекая небольшую закрытую бутылочку коньяка, что как раз могла компактно поместиться в таком месте. Возражения даже и не успевают прозвучать. Данила выезжает со двора, уже умело открывая одной рукой заветный напиток, делая пару крупных глотков.       — Ты мало выпил сегодня? — в голосе прячется переживание, что-то с небольшим едким страхом, но не за себя — за него, но вслух звучит всё как осуждение, как затишье с вьюгой, но перед бурей. А он только улыбается, специально неадекватно выворачивая руль несколько раз довольно резко, пока набирает привычную и вроде бы спокойную ему манеру вождения, но всё ещё пьёт, даже не подав и малейшего знака по типу «зажмуриться», «неприятно», как будто бы там налита обычная вода. Правда, янтарного цвета. — Перестань, Дань! Доберись хотя бы до дома, а потом допьёшь, раз контролировать себя не можешь.       — Боишься сейчас, да? — выворачивает руль на повороте, заставляя теперь также и серьёзно свернуть машину, а отсюда нескрываемо вздрогнуть. Но пить всё же перестает, потому что осталось чуть меньше половины, куда там. Тут уже на руку не алкоголь, а количество жидкости, да и всё-таки перед этим сколько в себя влил. Плохо закрытая бутылка практически скатывается к нему под ноги.       — Да какая разница? Ты в последнее время контролировать себя, блять, не можешь, бухаешь по несколько дней, как будто алкаш конченный! Это неадекватность, понимаешь? Болезнь! — все слова звучат абсолютно серьёзно, хотя их бы и не было, если бы не обнаружилось, что алкоголь хранится в машине (мало отдельной полки дома), да и оказывается за рулём его можно так хлестать из горла. Дура же. Дура. Вот зачем дала ему сесть за управление в таком состоянии? Разве что очень хотелось домой.       — Болезнь? — Кашин отражает последние слова подобно зеркалу, только слегка удивлённо, но без сильных эмоций. Пьяный, что уж тут говорить. — Боишься, да по-любому боишься. Давай покатаемся, а?       Лиза едва запоминает только подскочившую красную стрелочку под сто восемьдесят, шатающуюся лишь слегка на плюс-минус больше, и огоньки, что из своего естественного цвета превращаются в одну длинную расплывчатую полоску. Для неё замыкается реальность в такие моменты, а кислород обретает повышенную ценность. Любимый, сейчас это звучит истошно, прекрасно знает, что почти единственный страх у девушки — именно подобного рода езда. Но о том, что всё будет осторожно они договорились ещё давно. И очевидно, что совершает подобный жест специально, либо потому что обижен на сказанные слова, либо потому что для него именно сейчас это весело.       Не об этом беспокоится Лиза. Не насчитав и пяти секунд, отличая только машины на встречке, что словно пару огоньков между жизнью и смертью, она цепляется за его локоть, не думая о своих действиях и о том, что может сделать ещё хуже, совершенно.       — Даня, останови машину! Ты с ума сошёл? — и не смотрит вперёд, точнее буквально приказывает себе не смотреть, только на водителя, потому что так легче. — Останови машину! Слышишь?       — Неа. — получающий наслаждение, он сворачивает на каком-то перекрёстке, раза в три точно превысив скорость езды по городу, но это всё какое-то чудо. Иначе не объяснишь тот факт, что такое количество осторожных поворотов обошлись удачно, но довольно резко.       — Останови машину, я тебя умоляю, пожалуйста… — руки уже дрожат, но отчаянно бьют по бардачку. Этот крик, уже в возникшей грани между простой истерикой и панической атакой, застывает с просьбами, которые по ощущениям остро разбиваются в никуда. А он просто смеётся и продолжает своё дело. В такие моменты вся жизнь стынет. Сколько машин он разбивал, по его же рассказам? Три, кажется, и четвёртая уже была в их отношениях. Ловить пятую явно не хочется, либо же вообще перестать по щелчку пальца считать их все.       — Ну а что мне за это будет? Какой кайф? — Данила сворачивает вновь, но не разберёшь куда, теряются ориентиры. Отрывает глаза от дороги, смотрит словно хочет увидеть что-то особенно, но ведь знает, что кроме страха не прочитает ровным счётом ничего.       — Да всё, что хочешь! Всё! — закрывает глаза, но также резко и открывает, уже полностью не понимая, что делать.       Слабость, кажется, в этом? В этих пяти многозначащих словах? Плевать. Он резко тормозит, и за окном теперь только становится понятен пейзаж. Единственное место с огромным количеством гаражей в городе, где-то здесь был и Данин, но рядов много, а они заехали только за их территорию. Её рука собирается толкнуть дверь и просто выбежать куда глаза глядят, только скорее от человека, что совсем не меняется, который в очередной раз ломает жизнь, которого нельзя простить. Только все планы стремительно рушатся, когда он слишком быстро соображает заблокировать машину. В такие моменты вся вера в хорошее пропадает, сменяясь сплошным и уже привычным разочарованием.        — Куда собралась, Лиз? — на лице, что полностью рассыпано веснушками возникает более широкая и довольно, словно у победителя какого-то тяжёлого боя, улыбка. — Ко мне иди.        — Открой машину, либо ты меня больше никогда не увидишь! Можешь поливать меня грязью сколько хочешь, говорить какая же я неблагодарная, но я, блять, больше никогда не появлюсь в твоей жизни! Я и так простила тебя, за что бы нормальный человек не смог никогда… Но тебе ведь поебать, тогда я не задерживаюсь! — рука вновь толкает дверь несколько раз в надежде, что Кашин послушает, одумается. Но когда такие вещи его трогали?        — Да что ты говоришь? Куда денешься? На трассу встанешь? — голос в этом издевательском тоне с небольшой агрессией. Сразу понятно, что сегодня всё вновь будет по его. — Сегодня не твоя смена, Неред. Хотя, можешь считать, что я тебя снял на всю ночь. Без разницы.       — Почему ты всё время наших отношений считаешь меня шлюхой, когда я всё время отношений за тобой как жена декабриста? Про друзей я забыла, веришь? Всё для тебя! Ты захотел, чтобы я переехала и тебе было вообще поебать на то, чего хочу я. Только постоянно слушай, Лиза, какая же ты тварь и блядь последняя, да я вообще с тобой могу всё, что угодно делать как будто с игрушкой. И нихуя мне не будет. Я в ментовку не пошла, понимаешь? Потому что ты бухой был, я подумала, что у тебя что-то не так было в этот момент. А теперь ты поступаешь также, как будто я действительно какая-то шмара... Разве это та любовь, про которую ты так красиво пиздел полгода назад? — каждое сказанное слово заставляло слезам с новой силой невольно появляться на щеках, не говоря уже об сорвавшемся голосе в истерике. Это же должно пробудить хоть какие-то человеческие чувства. Должен же он понять, что творит, и как ведёт себя с любимой, как говорил ещё около полугода спьяну на какой-то вечеринки его дружков, девушкой.       — Ну всё-всё. Поплакала? Легче стало? — ни одно словно не тронуло. Он как камень, как что-что чёрствое и ей чужое. Он не узнаёт его. Это не он. Не Даня. — А теперь иди ко мне.       В отрицании, вся дрожащая, она подаётся назад, но как минимум обманывает себя. Ведь даже при таком раскладе, при всё происходящим в последнее время, при всех сказанных словах, она не понимает, что за человек перед ней, не хочет верить, ведь ещё недели две назад всё было хорошо, и ещё не скоро поверит.       — Иди сюда, и прекрати истерику. Ничего такого не случилось. — эти слова убеждают, в разуме всё слишком туманно, а иначе и не объяснишь всё, что происходит дальше.       Словно забитый наивный и маленький котёнок, она осторожно перелезает к нему на колени, слегка съезжая вниз, дабы уткнуться носом в его плечо, ничего вокруг себя не ощущая и не слыша, лишь стараясь прижаться и надеясь, что он просто обнимет и пусть лучше будет молчать, а не каяться во всем том, что совершил за последнее время, это пойдёт большим, непонятным грузом на хрупкое, уставшее тело — уже и этого не нужно. Только бы успокоил, что и делает, поглаживая рукой несколько раз по спине.       Всё-таки в нём что-то есть, а в Лизе — сплошная вина. В тот вечер она могла быть спокойнее и просто-напросто действительно не слать его на три буквы. Его это задело, да как любого человека, что теперь обижаться. Такого просто больше не повторится. Она будет аккуратнее, и всё станет как прежде.       — Ты меня любишь? — вопрос звучит так знакомо, но так непонятно. Разве не знает? Разве сомневается?       — Люблю. — совсем шёпотом отвечает девушка, лишь вдыхая побольше воздуха в лёгкие. В ответ никогда не спрашивала и не станет. Может, потому что страшно услышать отрицательный ответ, а может, потому что не менее необъяснимо страшно услышать положительный.       Поднимает голову, смотрит в его глаза. Он словно заколдовал или загипнотизировал, словно вся искренность и всё, что внутри Лизы должно уйти только к нему. Как говорят «полностью и без остатка» и она почему-то готова.       — Ну вот и куда ты от меня денешься? — фраза звучит дико и непонятно, словно все жесты и эти пару фраз были совершенно ни к чему, а какая-то странная и маленькая, но громко прогремевшая война между ними продолжается.       Его губы властно примыкают к шее, оставляя слишком сильные засосы — в одном своём любимом стиле, но сейчас так не хочется всего этого. Хотя, помнится, что довольно не маленький отрезок времени приходилось замазывать следы «счастливого времяпровождения», скрывая от друзей и родственников, ведь как говорил рыжеволосый дьявол: «Никому пока знать не нужно», а потом их отношения прогремели слишком публично и неожиданно, потому что странно, но заговорили все.       Шла зависть от милых и слишком нравственных девочек, ведь деньги всё-таки лежат не за душой, хотя таковые были совершенно не нужны, какие-то дурацкие поздравления и множество вопросов по типу «серьёзно?», словно завтра конец света. Город небольшой, но всё непонятное быстро успокоилось, хоть действительно было необъяснимым. Для чего вначале всё так скрывалось? Счастье любит тишину?       Охладевшие, как снег, руки снимают с Лизы худи, и она почему-то позволяет, но быстро понимает к чему всё идёт. И как только элемент одежды летит на соседнее сидение, то мгновенно откидывается спиной к рулю, едва заметно помотав пару раз головой.       — Давай не сейчас, пожалуйста. Давай просто поедем домой. — громкий выдох говорит об её эмоциях. Да и неправильно это, вот так вот, в машине: здесь и сейчас. Может быть, дома, когда девушка окончательно придёт в себя после всего происходящего, может быть, немного позже.       — Нет, сейчас.       Собираясь перелезать обратно и дотянуться, чтобы надеть худи, Лиза оказывается остановлена. Он спешно тянется к джинсам, словно какое-о животное, даже, наверное, мысленно отсчитав три пуговицы, а на четвёртую — Лиза выдёргивает ключи из их постоянного места, нажимая на кнопку разблокировки дверей почти что не смотря. Дёргает дверь, толкает вперёд. Глупо, но не думая, что будет дальше, просто практически неудачно падает, соскользнувши с порога машины, оказанная ещё и пойманная за лямку бюстгальтера, что рвётся стремительно и быстро, позволяя разодрать колени в кровь, почти что и порвав джинсы.       Куда проворнее и удобнее для него схватить за волосы, потянув назад, заставляя смотреть в собственные глаза. Слишком страшно теперь, не передать словами, ведь в какой-то фальшивой надежде убежать в таком виде, она всё равно бы к нему вернулась. А теперь уже и больно. Ощутимое натяжение. И застывший блеск в его глазах.

✕ ✕ ✕

      — Кашин, блять, я не вижу нормальных джебов!       Даня так сильно сосредоточен на одной груше, которую покрывает, кажется, сотнями ударов в минуту, дыша громко и тяжело. Пытается представить в ней всё собой ненавистное, готов снять собственные боксёрские перчатки и сломать костяшки, но так стараться, что до потери пульса. Однако похвалы от тренера никогда нет — пускай, это не главное. Он поворачивает голову в его сторону, отходя от груши и видя неодобряющий взгляд и силуэт, что облокотился на канат, ограждающий ринг.       — Я не вижу стараний! — один его голос для всех, как лай сорвавшейся с цепи собаки. Рыжеволосый вздрагивает плечами, но руки и ноги не поднимаются в нужное положение, словно застывают по-немому, по-неживому.       — Я устал. — в бессилии Кашин подходит к краю, где стоит бутылка с водой, и делает несколько крупных глотков, готовый выпить её абсолютно всю. В лёгких совсем не комфортно, ведь совмещать спорт и вредные привычки — та ещё пагубность. Но его действие можно считать смелой попыткой и главной ошибкой.       — Устал, значит? Устал? — теперь окончательно понятно, что гнева не избежать, потому и бутылка по щелчку оказывается поставленной на место. — На главный ринг давай! Живо! Всех остальных тоже касается, бросаем позицию и повторяем выученное.       Но всё же ни одного возражения нет, потому и переход из маленького ринга на самый главный и крупный проходит быстро. Вода приводит в чувство, хотя пить её разрешено лишь после тренировки и на одном перерыве. Здесь же и нельзя останавливаться на передышки без команды. Тут нужно уметь отдавать всего себя, всю свою ненависть и всю свою силу. Но даже после всего отданного идеала добиться нереально.       — Собрался и показал мне, что ты не тряпка, Кашин! — тот самый Серёжа, что их тренер, считающийся идеалом у всех и каждого здесь, переступает на ринг практически следом, в то время, как остальные наблюдают, оказываясь поблизости.       И Дане действительно страшно, ведь долго незаживающие синяки, а порой и сильно заметные шрамы у пацанов именно из-за таких «наказаний». Этот человек до безумия профессионал своего дела и зная всю боль от ударов в нужные места, он всё равно их нанесёт, измучает сильно, но убить не сможет — в том, по шутке говоря, и состоит вся проблема. Помнится, у одного из них осталось четыре перелома, но Серёжа сказал, что если после восстановления в это не хочется вернуться, то пока ещё не практикуясь травмами кому-то другому, стоит уйти прямо сейчас. Либо отдаться в это и в этом жить, несмотря ни на что.       Это как мгновение, но такой стандартный удар в нос, заставляет уже слегка откинуться в сторону, но как на рефлексе, как бы игнорируя любую боль, попробовать ответить кроссом. Получить ещё раз, только чем-то наподобие свинга, и правда быть готовым сдаться. Ведь это бестолку, с таким-то сильным соперником, пусть добивает до конца.       — Значит тряпка, да? Тебе слабо, да?       Еле держась на ногах, Данила чётко понимает этот неодобряющий взгляд, пока между ними возникает пауза. Именно в это паузу надо очень хорошо подумать и либо проиграть окончательно, либо оказаться немного выше.       Но пауза затягивается, а рыжеволосый не то, что понять, решить-то не может, какой же удар будет верен.       — Значит, слабо.       Всё, что угодно, но только не «слабо». Это пробивало всегда, будто пулей насквозь какого-нибудь зверя, что впоследствии протяжно выл и рвал когтями. Даня — этот зверь. Бьёт снова тем же приёмом, но качественнее, увереннее и сильнее, заставляя Серёжу действительно практически упасть, но по профессионализму удержаться на ногах. Понятное дело, что тот поддался, но так он делает, лишь если успевает понять качество удара. А Даня хочет продолжить, ведь видит чёткую мишень на «слабо», но оказывается, словно выведен из какого-то транса.       — Всё, достаточно! Это плохо, но уже что-то. Всё, свободны! Кроме тебя. — кивок падает в сторону Дани, который слегка откидывает голову назад, запястьем закрывая нос, тем самым надеясь остановить кровь. Это больше неприятное чувство, чего не сказать про бо́льшую боль где-то в висках. — Всё окей?       Тренер кидает с конца ринга чистое полотенце, заставляя вернуть голову в ровное положение. Даня бы сказал честно, что далеко не «окей», но дрожащие в перчатках руки только вытирают лицо полностью, где-то размазывая кровь, а где-то и убирая пот.       — Заебись всё. — натянутая попытка адекватно ответить, но плохое самочувствие нескрываемо.       На ринге едва дышится. Кажется слишком душно, а большое помещение сжимает собственными стенами, пока Сергей подходит ближе.       — Ты запомни, Дань, — зрачки округляются, ведь как давно он не зовёт их по именам. А сейчас, когда в зале они остались в прямом смысле наедине, так обратился. — Кем бы тебе не был враг — бей сильнее. Заставь врага упасть, прогнуться будто дохлая псина, но сам никогда и ни за что. Бей туда, где знаешь, что тебе удобно потом будет продолжать бить дальше. Думай только о себе, только о себе. И запомни, страх — самая главная слабость.       — Я понял. — он кивает, воспринимая каждое слово всерьёз, ставит их будто клеймо на всю жизнь. Ведь это же серьёзно. Это учит жизни и ничто иное.       — Давай тогда. До завтра. — рукопожатие и мимолетное столкновение плечей почти и не помнится, ведь Даня тогда был слегка «ранен» и ещё не до конца осмысливал сказанные ему перед этим слова.       — До завтра.       Он тренировался потом ещё два грёбаных часа. Бил чётко, игнорировал боль, был предназначен сам себе в одном помещении. Вскрывал свои страхи и почти что не останавливался. Всё, как его учили.       Вот только как жаль, что он неправильно понял многие слова.

✕ ✕ ✕

      Нельзя никому верить. Ведь он тянет в сторону двери, заставляя чётко удариться, кажется, бровью, оставляя лишь громкий всхлип. Снова как кукла. Старается глубоко вздохнуть, отдалённо что-то вспоминая: хорошее и плохое, ведь не знает, что будет дальше. Но Даня вновь заставляет посмотреть на него, сам слегка наклоняясь, насколько это возможно. В тишине только совсем тихий звук проезжей машины где-то от дороги и его выжигающий неприятный голос:       — А ты, блядь, знаешь, что страх — это самая главная слабость?