Я запрещу тебе дышать.

      Если бы солнце сжигало насмерть, то от Лизы бы давно не осталось даже кучки пепла, потому что солнцем в её жизни мелькал Даня. Но не тот, чьи руки этой ночью отчаянно вжимали запястья в стекло на заднем сидении, пытаясь быть как можно ближе. И не тот, который не видел границу в алкоголе между «хватит и чё будет?». Не тот, который считал, что можно оставить в пальцах пару вырванных клоков волос и такие травмы на лице. А тот, который будто бы растил цветок в своих тёплых руках, не позволяя никому плохому притронуться; тот, за которым как за большой каменной стеной и с кем жизнь летела неистово быстро. В итоге стебелёк почему-то еле держится, каменная стена грудой падает камнями на растение, а жизнь превращается в какие-то медленно текущие секунды.       Его коленей нет. Лиза не чувствует их около себя, спросонья тянет руку — на кровати явно пусто; резко поднимается, в необъяснимом испуге быстро открыв глаза и отчаянно быстро исследуя комнату вокруг. Словно другого пространства нет, и он пропал в нём, потому и босиком, в домашнем, его, им же отданном худи, ничего своего просто перевезти не успела, девушка, передвигаясь быстрыми шагами, уже заглядывает в каждую оставшуюся комнату: от ванны до кухни, обращая излишнее внимание, наверное, к каждому движению и каждому шагу. И в последней находит, почему-то тяжело дыша, даже в панике залетая в дверной проём, как будто что-то случилось куда серьёзнее.       Курит, просто курит. А она испугалась, как будто может его всерьёз потерять, в такой маленькой, для ситуации, квартире. Вчерашние воспоминания колко оставляют свой след, ставят перед Кашиным линию, вызывая лёгкий испуг, но не такой, когда его не оказалось рядом. Откидывает «острые предметы», игнорирует раны, так хочет его голос услышать, так не хватает его почему-то, хотя и не расставались вроде надолго, потому и скрип пола предательски выдает теперь уже осторожные шаги.       У него голова, наверное, после вчерашнего «рейва» болит. Неред о себе и своей травме совсем не помнит — пустое это, потому и сейчас роется по полкам, в надежде найти хоть какие-то таблетки, хотя давно понятно, что раз никаких средств ещё ночью для неё не нашлось, то и для этого случая вряд ли. На очевидную замену приходит бесполезный стакан холодной воды. Она, не до конца проснувшись, сама выпить такой не прочь, однако лишь садиться за стул рядом, напротив рыжеволосого, который только бычок тушит, догорающий в пепельнице так же быстро, как и его эмоции.       Зататуированная рука тянется к русоволосой макушке, что испуганно вжимает голову в плечи, котёнок становится ещё более беспомощным, боясь каждого движения. Но это движение совсем безобидно; просто кошку гладит — не котёнка. Это кошка покорна, молчалива, приручил на редкость такое животное, что обычно живёт само по себе и никто ему не указ. Убрал упавшие на лицо пряди волосы назад, замечая теперь в полных красках рассечённую бровь — не хило, действительно. Дьявол, помнит свои грехи, потом лишь уточняя точность и масштаб их совершения.       — Болит? — и для чего-то ковыряется в самом обидном, оставил бы уже то, про что говорить ни малейшего желания, перевёл бы тему, а делает лишь, видимо, уже по обычаю, хуже. Рушит последние оправдания для него же самого — такие звучали ещё в тот вечер, на которые глаза лучшего друга лишь опускались с неким презрением вниз. Он не поймёт и не поддержит, а Неред почему чётко понимает, что виновник двух случаев — алкоголь. Просто ему пить не стоит. Жидкость оказывает негативное влияние, а она готова теперь всё исправить.       А он рану не трогает, залезает отголосками в разум только в моральном плане. Вглядывается лишь в нанесённое почему-то, сам прекрасно понимая, что такое болеть будет, а будь неправильная хватка волос, неверный удар — всё бы закончилось сотрясением. Глупый вопрос, но на него не менее глупый ответ:       — Нет, немного… — такая вымотанная, ощущающая мурашки где-то в крови, в сопротивлении подаётся назад, показывая всем видом, что неприятно. С балкона дует в ноги, как в детстве, когда совсем юные бегали по траве, с которой ещё не сошла утренняя роса. Тогда было тихо, спокойно, с счастливыми эмоциями на кончике языка, а потом к вечеру приходил гром — ненастный, разрушающий и пугающий так, что на бегу, падая на колени, оставались синяки. Сейчас также, и к маме снова хочется: поддержки, тепла, домашнего уюта, защиты. Но куда деться, когда прибежишь к тому, отчего бежишь? — Ты много выпил, да?       Теперь она сама роется в его черепушке, не зная, чего ожидать, а он только смотрит таким нечитаемым взглядом, заставляя пожалеть о вопросе. Как иначе-то? Сама провела и соединила все разорванные и запутанные ниточки, но для чего-то захотела конкретного, точного подтверждения.       — Ты же сама прекрасно знаешь. Да и сама бы не злила меня — ничего бы и не было. — как не прятаться от убивающего, всё равно на него наступишь. Наступает, не кричит, не отрицает, поддаётся ожесточённой реальности, смирившись с тем, что было, в очередной раз веря, что такого больше просто-напросто не повторится.

✕ ✕ ✕

      Какая-то застоявшаяся цель. Дане не хватает кислорода; ноги, руки — всё становится слишком ватным, отдающим только неприятную, стягивающую боль. Он остался после двухчасовой тренировки у того же ринга снова, понимая, что иначе он остановится на месте, что итак недавно вернулся, а как вернулся — так и вылетит, не его слова — Лёхи, тренера, да и человека, который такой пример, с которым, чтобы быть наравне, нужно пройти невозможное. Допускать ошибок нельзя, даже малейших, но когда сил не остаётся — непонятно для чего и старания. Хочется только упасть и слиться с красным кожаным полом ринга, отказаться от дела, что становится надоедающей и размеренной обыденностью, но вместо этого снова привычная позиция и чёткие удары.       — Низко бьёшь. Это штрафной сразу.       Останавливает пытку такая короткая, но всерьёз, на опытный взгляд, умная и правдивая критика. Кто же такой смелый, если не Лёша? Лёша. Всегда критикует, никогда не хвалит, мол, бессмысленно это, но подмечает до безумия верно, даже издалека — профессионализм работает и то мельком, чего у него никак не отобрать. Видимо, тоже тренироваться пришёл, иначе незачем. При ребятах никогда почему-то не допускает пропустить пару тренировочных приёмов, разве что показать. Ещё и все были свободны почти около часа назад, а значит уже и разошлись по домам. Да и цель понятна по бутылке с водой и полотенцу, что оказываются оставлены на близком от входа ринге. После сказанной реплики и последнего действия молодой человек направляется в сторону Кашина, который не то, что отдышаться-то, про это надолго забыть можно, а разговаривать-то нормально не может. Хватает бутылку с водой, словно спасательный круг, пьёт большим количеством воду, но и этот кайф длится недолго.       — А про воду чё говорил? Смочить горло — это не всю бутылку высосать. Сил не прибавиться нихуя.       Такая критика, порой, начинает раздражать, да и настолько, что послать куда подальше хочется или сорваться ещё хуже, но чего нельзя, того нельзя.       — Тяжело же пиздец.       Даня знает, что его то совсем не оправдает, что он сам себе сделает хуже, если сейчас при неугомонной жажде продолжит пить, потому и лениво возвращает бутылку на её законное место, только поднимая взгляд на Алексея, что удобно облокотился о ринг, на котором так отчаянно убивается один из его учеников и на котором чётко можно услышать очередную, привычную осечку:       — А ты на танцы ходишь или боксом занимаешься? — всегда строго, но настолько заставляющее задуматься, что до мурашек по коже. После этого воду вообще носить с собой ведь перестанет, а собственный тренер, очевидно, единственный человек, чьё влияние впиталось ещё с первых дней и чьи фразы впитываются плотно-плотно, не вылезая долго-долго. — Давай-ка десяточку.       «Десятка» — да нет такого в боксе, кто бы и что не говорил, но у них есть; придумано было ещё давно, оценивается серьёзно и якобы никто и никогда не может сделать подобный приём идеально, на «десять из десяти», как бы то иронично не звучало. Просто десять ударов, но проделанных ловко и уверенно, буквально за пять, если не меньше секунд. Кажется, что до безумия просто, но на деле потеряться можно после первого же захода.       Но Кашин не теряется или что точно, так это старается. Сам прекрасно понимает, что в этих десяти ударах допустил довольно значимые ошибки, однако считает, что справился неплохо, потому и для чего задаёт такие несуразные вопросы, заранее зная ответы, но словно считая себя кем-то отдельным, после того самого разговора, состоявшегося недавно, точно.       — Нормально?       — Хуйня. — а Лёша глушит как обычно, прибавляя загонов в дурной омут, заставив мысленно прибавить себе часик тренировок, считая, что время, а не тщательность и внимание к технике — решение всех проблем. — Слушай, нам поговорить надо.       Довольно неожиданно. Как будто маленький мальчик, которого сейчас будут ругать родители, слышит Кашин о том, что им поговорить надо, испуганно кивая и подрываясь от груши, на пути снимая с рук перчатки, скидывая те прямо на покрытие ринга — полегче будет, а сам всерьёз воспринимая три последних услышанных слова. Ничего хорошего не ожидает. Недавно, по дурацкому совпадению, на общем собрании заходила тема о том, что некоторые ребята здесь лишние, что напрягло ещё в тот момент, а сейчас тем более.       — Я же вижу, что ты стараешься пиздец, да и без перчаток неплохо справляешься, слышал несколько раз о перепалках с твоим участием. Короче, предложение есть, грубо говоря, личное, — интонация становится какой-то другой, но вот что более тихой — точно. Лёша быстро оборачивается сначала в сторону выхода, после к другой стене, словно заниматься будут чем-то нешуточным. — У нас тут на Броницкой, у одного чувака бои проходят, без правил. Мне лезть не разрешили, уровень не тот, все дела… Сказали кого-то своего притащить. Знаешь, у них завязки с ментами в порядке, а бабки за выигрыш нехилые, ставят прилично. Не обижу в этом плане, да и потренируемся с тобой недельку-две, подтянешься. Согласен?       Словно пёс, внутри Даня радуется, будто и раньше знал, что отношение у Лёши к нему другое, гораздо доверчивее, нежели к другим. Потому и сейчас и недолго думает; дослушивает до конца, понимает, что предложенное — незаконно, но совершенно не боится, веря пару словам о том, что в этом плане всё в порядке. Не сильно хочется денег, как опыта и возвращения в это дело окончательно, но знает, что получать сможет гораздо больше, чем на паршивой работе, давно уже гладко и ровно в мечтах строя такую жизнь, в которой можно покупать и более серьёзные вещи не задумываясь.       — Согласен. — кивает кратко, видит напротив стоящего лишь мимолётную, но настоящую улыбку. Хочет сорваться, засуетиться, начать тренироваться прямо сейчас, резко появляется невероятное количество сил и мотивации.       — Только ещё кое-чё, моментик такой, ты никому об этом постарайся не рассказывать пока. Сам понимаешь, что за дело, всё попозже. А сейчас гони домой, чтобы через пять минут я пришёл в раздевалку и тебя не видел. Набирайся сил, а завтра жду тебя в четыре тут, без всяких выходок. Понял?       — Понял. — рыжеволосый уже наверняка не особо и скрывает, что светится, но померкнуть может быстро. Всё также убедительно кивает, собирает все свои вещи, прощаясь стандартным «плечом к плечу», а уже на выходе, быстро переступая своеобразный порог, слышит:       — И курить завязывай, иначе погоришь быстро. Сам всё прекрасно знаешь, не десять лет.       И бросает, бросает, а точнее пытается. Выходит из спортклуба, и не по привычке курит, а выкидывает единственную пачку сигарет в мусорное ведро, собираясь сделать то же самое и с той третью частью целого блока, что лежит дома. Не задаётся в мыслях идиотскими вопросами откуда узналось, когда понятно, что запах от куртки как минимум приличный, да и не скрывал никогда не особо. Лишь раскидывался глупыми обещаниями самому себе, мол, ещё пару денёчков и даже в сторону пепельницы не посмотрит — глупо. Настроение с непривычки, являясь хорошим, слегка падает, пока Данила домой торопиться, всё также помня, кто его там ждёт.

✕ ✕ ✕

      Снова тащит на какую-то тусовку, где собралась небольшая, в отличие от прошло раза, компания общих знакомых друзей, из универа кто-то, кто-то просто свой. Всё как обычно: есть место, есть алкоголь, без него не обходилось никогда, и есть цель, суть которой в одно слово — напиться. Сегодня так же не хотелось, но постепенно, подтянувшись за другими, расслабиться всё же получилось. Просто в общении, особого градуса и не было, держалось что-то лёгкое и аккуратное. Но и этого было достаточно, чтобы находиться в приподнятом настроении, общаясь со всеми подряд и смеясь от каждой, пускай даже дурацкой шутки.       Даня как-то пропал из виду. Первое время его было видно за короткими разговорами и «по рюмочке», а теперь и вовсе где-то в течение часа не было заметно на загородном участке, что как обычно чей-нибудь из своих и имеет своеобразно широкую территорию. Да и Лиза перестала особо передвигаться — отвлеклась, засидевшись с девчонками за очередными классными историями ни о чём. Такую и рассказывала про неудачную покраску волос пару лет назад, когда между ней и Зарыковской, с бокалом пива, нетрезвый давно и явно, подсел Юлик, наконец разрушив полностью женскую компанию, одной рукой приобняв возлюбленную. Даша мягко улыбнулась, устало уткнулась ему куда-то в шею, пока Онешко для чего-то негромко сообщил, стараясь не сильно прерывать рассказа Неред, которая всё же отвлеклась, лишь кивнув, но быстро продолжила:       — Пацаны там курят…       — И я типа с этими волосами прихожу, а они все выжжены охуеть как и… — дальше слова обрываются, как и некоторая улыбка в силу неожиданности. Юлик делает резкое движение, прилично разливая напиток частично на себя, а частично на рассказчицу, которая привстаёт так же резко, как и реагирует.       — Блять, Лиз, извини, мы сейчас это, придумаем что-то…       — У вас тут есть вода, где отмыть то? — у Лизы в голове застоявшийся градус мечется, пока ситуация почему-то откровенно смешит, да и в трезвости не сильно бы потревожила, имея похожий юмористический подтекст. Для чего-то своеобразно «стряхивает» с себя жидкость, тем самым делая только хуже, заставляя пятнам только сильнее впитываться и оставаться на одежде.       — Там за домом раковина есть. Юлик знает. — одна из знакомых быстро подсказывает ответ на вопрос, пока в пьяном состоянии не каждый сообразит, где тут и что, а особа, видимо, хорошо знакома с домом, потому и они так же быстро находят предмет, что по сути служит для них спасением, либо как минимум идиотским прикрытием, хотя очевидно, что достаточно хорошо отмыть не получится, слегка скрыть разве что.       Уже давно стемнело, что говорит о том, что времени уже немало; летом темнеет поздно. Дни — длинные, а ночи — короткие, знает каждый. Соседский фонарь вкупе с окнами дома, где они тусуются светит не очень хорошо, а они стоят с Онешко, тратят большое количество воды в никуда, больше смеясь как идиоты, потому что детство, наверное, никуда не ушло или алкоголь умело сделал своё, пускай и девушка ещё долго сможет контролировать обстановку. Наконец и помогают друг другу кое-как отмыть пятна, что давно такими темпами впитались и застоялись. У Лизы масштаб как-то больше, вот они и стараются сделать хоть что-то. Молодой человек в какой раз тянется рукой к воде берёт в руки край худи, своеобразно «застирывает», собираясь уже сдаваться.       — Не получается нихуя. — Неред заключает вполне логично-забавный вывод, пока Юлий почему-то вовсе не оставляет попыток получить хотя бы малейший результат. Очевидно, это въедчивое что-то.       — Да пиздец. — улыбаются, пересекаются взглядами. Кто бы мог подумать, что такая ситуация способна так развеселить. Уже вместе напоследок моют руки, собираясь возвращаться к гостям, но слышат в траве чьи-то шаги, звук от которых становиться громче и громе, что говорит о явном приближении. Никакого испуга и нет, лишь интерес, который быстро испепеляется, когда свет указывает на Кашина.       — Вы чё тут делаете?       Лиза не глупая, сразу замечает по глазам его состояние: первое — пил, да очевидно, а второе — много, выдают зрачки, выдают голос, поза и манера. Помнит, знает наизусть, не забывает, да и как это может забыться, когда именно это и виновник всего происходящего. Волнует, но не так сильно. Что может случиться прямо здесь и сейчас? Когда тут компания друзей, идиллия, да и конец недели выдался не таким уж и конфликтным между ними.       — Да мы это… Я пролил пиво на себя и на Лизу, а мы тут хуйнёй страдаем, пытаемся пятна отмыть. — Онешко всё же отходит от раковины, за счёт чего и пятна, появившиеся уже больше даже от воды, отображаются под светом куда лучше, до конца рассказывая всю ситуацию. Вот только этому почему-то не верит рыжеволосый дьявол, который ещё точно не насытился выбранной плотью. Срабатывает бомба замедленного действия.       — Чё-то не похоже. А вы тут ли не поебаться ли решили? Смеётесь, рядом, это… Или я чего-то не понимаю, а?       Бомба взрывается, не ранит, сколько разрывает — разные вещи. У девушки непроизвольно округляются глаза, даже что и ответить не знает на услышанный ею бред, пока друг, который становится обвинённый наравне, всё же как-то ловко отшучивается, заходя за угол дома, от которого и до двери недалеко. Наверное к лучшему не реагируя агрессивно, не провоцируя все эти пьяные «конфликты-драки», да и в целом не воспринимая всерьёз. Может в другой ситуации, зная их общего друга, воспринял бы, однако сейчас лишь силуэтом мелькает в их линии, которая хлипка и обрывиста.       — Ой, ребят, вам поговорить надо. Я пойду к нашим пока.       — Нам не о чем говорить. Мы тоже уже идём.       Кукла, марионетка, слишком покорное, наивное и простое существо, раз сейчас пытается обыграть всё так, мол, этих самых слов не было сказано, а ситуация — дурацкое обстоятельство. Проходит уже к дому, знает, что об этом разговаривать не станет, потому что на пустом ничего не построишь, только разроешь зря.       — Вы чё тут делали, блять? Я слепой, ты думаешь? Или дурак?       Слова — пули. Останавливают, хуже ножовых ранений пробивают в самую грудь, но это только на миг, а кукла не столь терпелива, как казалось бы, ведь молчит, дёргает дверь, заходит в дом, давая снова шанс оставить и забыть всё. Видит эти счастлива лица, хочет снова вернуться в эту атмосферу, собирается уже что-то, да сболтнуть, но когда за спиной пьяный бес, что без малейших размышлений топит в реке, это вряд ли получиться.       — Охуенно, Лиз, а я видел, что у вас там было что-то. Скажешь, что нет? Как обычно, да?       Кричит, да так, что все обращают внимание, кроме самой «виновницы» данного проявления, что берёт телефон, ещё не успев сесть на место, которое было занято до этого, на автомате быстро кидая взгляд на время, что неумолимо показывает «1:12», сменяясь предыдущей минуте. Третий шанс. Они ведь, эти шансы, прогорают как спички и используются владельцем невероятно быстро.       — Что случилось-то, Дань? — Зарыковская улыбчива и спокойна как обычно, делает глоток алкоголя, не вспомнить русоволосой какого, отвлечена на другое. Задаёт вопрос, желая, что точно, не создавать конфликта в этот вечер, но неизбежное — не избежать, только прибежать к нему на пару шагов ближе.       — Твой парень и моя девушка чуть ли не трахаются, пока мы тут сидим. Охуенно, Даш? А я их видел там, за домом, вряд ли стояли и пятна отмывали просто.       — Ты чё несёшь? — Юлик не молчит, второй раз не перекидывает на шутку, напрягается теперь действительно. К ним одним приковывается теперь слишком много внимания. Пули превращаются в острые ножики, разрезающие изнутри, которых так много, что ещё чуть-чуть и упадёшь. Лиза бежит от них, бежит от опасности; толкает дверь дома, потом ворот. Бежит-бежит-бежит, смотрит мельком в затемнённое небо, делает отчаянный вдох. Больно. Неизвестно отчего, но больно.       Не ощущает земли под ногами, словно та из еле твёрдой ваты, которой переизбыток. Не знает куда деться, не знает, как чувствовать и что объяснять. Один только неодобрительный взгляд, который мельком могла поймать, уже воспринимает за тысячу таких, особенно от Зарыковской, что явно в большем шоке. Так дорого мнение и восприятие людей, которые стираются вмиг, ведь практически каждый поверит. Поверит, что в таком состоянии не каждый способен контролировать себя, а русоволосая просто одна из не каждых, которая упала в объятия уже давно не холостого молодого человека, как и она сама, и они не побоялись открытости, не найдя другого момента. Звучат, как какие-то глупости, но эти глупости быстро проползут, подобно змеям, на слухи, и об этом узнает половина города, ещё лучше, если мать. Даня придумает «пиздато-красивую» историю, правдоподобность которой въестся даже в голову виноватых.       Слёзы по щекам, чёрт. Благодаря траве, Лиза чётко слышит за собой шаги Кашина, спешащего поговорить, унизить ещё ниже, обвинить — не так важно, но помнит, что всё-таки удачно схватила телефон, который в случае чего поможет найти выход из ситуации. Бежит, ускоряя шаги до, казалось бы, предела, готовая сорваться в истерике прямо здесь и сейчас. Пробегает мимо их машины, мимо других, видя и приближая перед собой лишь лес, в который бежать по темноте, как играть в более сложный уровень в игре, ухудшающий весь прогресс. И понимает, что больше не может, некуда деться, в ту самую глубь — страшно, не рискнёт, потому и останавливается, лишь закрыв рот рукой и пытается успокоить себя, начать размеренно дышать, но эмоции куда сильнее — бьют и душат.       — Какая же ты больная, блять. — этот демон и бес оказывается запредельно близко, останавливается за спиной и заставляет резко развернуться в порыве происходящего, а сам необъяснимо ненаигранно улыбается. Разве это весело? Разве весело чувствовать дрожь в руках и глотать в горле ком бессилия, который очень чётко ощущает девушка. В эти плечи стоящего напротив она бы оттолкнула, но и она же бы впилась невероятной нежностью и близостью, не зная, что именно этот человек способен на такие поступки, и что именно в его плечах заложены острые ножи.       — Ты же сам видел! Ты же видел, что он мне просто помогал отмыть пятно и нихуя не было. Зачем ты всё это делаешь? Зачем? Даня! — Лиза так убита, так выбита последними событиями, и не понимает для чего любимый добавляет ей новых, не понимает, почему они не могут, как раньше просто провести этот вечер без подобных поступков, ведь раньше этого всего не было, а были просто незаметно пролетающие часы и их беззаботность. А сейчас каждую минуту придётся ожидать чего-то нового? — Ты же сам знаешь, что ничего и нихуя ни с кем у меня нет. Я только около тебя в последнее время. Мы спим вместе, мы живём вместе, а я всё ещё шлюха для тебя. Тогда какие это отношения, тогда зачем с тобой живёт шлюха? Я не понимаю. Мне страшно любить тебя. Ведь если мы целое, то полчеловека я.       Заглотнула последний ком, в какой-то раз не желая слышать от него ни слова, потому что отдала будто бы часть себя безвозвратно, и ведь эти части невечны, и их составляющая может закончиться, и тогда будет что-то нехорошее. Наверное, тогда сорвёт крышу и разорвёт на части или иначе сведёт с ума так, что дорога одна — в психиатрию.       Плохой, нехороший, ужасный — какими угодно словами можно характеризовать человека, который так плотно привязал к себе, который выламывает, вытаскивает скальпелем нутро, но который так же способно притягивает обратно, после первого отчаянного крика боли. Лизе некуда деваться: две границы сознания есть в голове и четыре — вокруг неё: дома с двух и лес также. Она помнит всё размыто, не только сейчас, да и в целом в последнее время, но садится с Даней в салон, откровенно наплевав на то, что случилось буквально несколько минут назад, и на то, что он абсолютно в умат. Рыдает громко, но пытается сдержаться, ведь держалась и до этого, а сейчас просто нет сил. Слёзы липнут на коже, а в голове только: «Что мы им всем скажем? Что мы скажем? Что мы скажем?», а потом огромное «ничего» от усталости. А он тянет ей бутылку с алкоголем, кидает что-то невнятное по типу «пей» и уже довольно-таки быстро проезжает несколько поворотов.       И Неред большими глотками пьёт, впервые веря, что как минимум сегодня — это лекарство, правда не отличает его точного названия. Сначала смотрит на время, а им до дома минут сорок, потом всё старается для чего-то уследить за сменяющимися пейзажами в окне, чувствует, что накрывает необъяснимый страх, после холод. А потом и сжимается так, будто бы требует и правда серьёзной защиты, когда в голову поступает сигнал о том, что бешено хочется спать, но ей самой этого не надо сейчас. Вот только победить инстинкты сложно и переутвердить что-то у себя внутри тоже ведь едва реально, поэтому и сомкнув веки, засыпает, более-менее последним запомнив, что его рука легла на собственное колено — родная привычка. Хочет убрать, отодвинуться в рваной обиде и разочаровании, а сил нет — всё сломано, всё развязано. И в этом есть его вина. Я неполноценная. Ведь если мы целое, то полчеловека я.