Я запрещу тебе дышать.

      Горький, простоявший сутки, чай, горькое утро, и пропитавшееся горькостью тело Лизы, что в одном нижнем белье пытается найти собственный телефон. Просыпаться окончательно и вспоминать вчерашнее — слишком больно и жутко, но вот каждой клеточкой ощущается это, когда всё же делая пару глотков воды и накидывая на себя плед из гостиной, Лиза находит диалог той, которая и не спала может, которая, услышав те самые роковые фразы, зацепилась за них, сойдя с ума в один миг точно — Даша. Даша, которой ничего никто и не объяснил, и Даша, которая всегда отличалась своей наивностью к близким ей по кругу людям. Что было дальше, что говорил и как «оправдывался» Юлик, остаётся только гадать. Пальцы как-то на автомате набирают непонятно размытые обрывки фраз, не желая нажимать на вызов, что может разбудить «пострадавшую»:       — «Даш, у нас ничего не было, я клянусь.»       — «Даня перебухал вчера, сказал со зла.»       — «А мы просто хуйнёй с Юликом занимались, шутили.»       — «Ну иначе бред какой-то, согласись?»       — «Давайте встретимся сегодня и поговорим?»       Она не читает, что и не удивляет в чёртовы девять совсем. Вчера ей наверняка пришлось многое пережить, от тихой, а потом и громкой истерики со срывом до скандала, устроенного Юлику, исход которого пока остаётся неизвестным. В голове крутятся чередой вчерашние события, а точнее их завершение. Много слёз, та самая слабость, которую скрывать на этот раз не хватило сил, потом алкоголь; самый лучший из всего произошедшего за день — невольный сон; трепетное спокойствие, а потом это относительно раннее утро, с неточным понимаем, что всё-таки в квартире, на кровати, рядом с ним. Сама бы и никак не проснулась рядом с Кашиным, скорее всего, тот и перетащил. На руках ли, так — разве важно, когда от этого нелегче, а «однодневным лекарством» хочется почему-то залиться снова, чтобы не испытывать эту боль и обиду на того, кто думал, что сможет уладить всю ситуацию простым обременяющем взглядом и «сама виновата».       Нет, всё глупости и бред, потому и совсем не желая видеть любимого, девушка спешно приводит себя в порядок, ходя по квартире тихо-тихо, лишь бы не разбудить, а потом и не задержаться на весь день. На трамвае, срывается из центра в самый конец города к маме, что как всегда встречает с невероятной искренностью, не зная, что её дочь ещё по пути к ней ставит телефон на беззвучный режим, дабы избежать выматывающих вопросов и привести в порядок мысли хотя бы на полдня. Не думала ещё совсем недавно, что так устанет от того, с кем каждый миг раньше казался безумством, а теперь тошно. Тошно, да настолько, что сама же себе врёт, когда стоя где-то на переулке, всё же отвечает на его сотое сообщение, заранее чувствуя, что не сделав этого, ей придётся выслушивать многочисленный негатив в свою сторону прямо-таки здесь минут через пятнадцать. Знает, где искать, думать и не придётся, хотя и всегда особо негде было прятаться.       — «Я уехала к маме. Напиши Онешко, договорись с ним о встрече. Даша не отвечает. Вечером заедешь — поговорим.»       Оставила всё грубостью, ещё не осознавая, что опять уломает вечером на пару слов и извинений, специально сыграя что-нибудь перед матерью, чтобы выкрутиться не получилось, в очередной раз показав исключительно хорошее. А так и случилось: объятия, поцелуи — такое лишнее, такое монотонное, как будто бы началось неизвестно когда и остаётся по сей день, не принося ничего хорошего. Сегодня Даня всё-таки пил чай на общей кухне, в таких же общих чертах рассказывая про успешные проекты и повышение на работе, про которое впервые слышала и Лиза, понимая, что она узнает о какой угодно, порой даже дурацкой детали в касающемся их быте, а об этом в последнюю очередь.       Снова забросила новую некую обиду в копилку, но не выдала ничем, всё наблюдая, как у мамы улыбка не сходила с лица. Конечно, ещё с первого дня одобрила, заверяя о том, что «не дворовый мальчик, с ним будешь счастливой». Так и случилось. Почти. А Данила репутацию и не порочил ничем, таким другим она его даже в формальном кругу знакомых не видела, но сегодня первый раз прямо чётко осознала, что постоянно наблюдает «образ», да такой, что до тошнотворности во рту. До этого же осознала, что была подобно слепому котёнку, вокруг которого лишь рисуют иллюзии.       В машине подтвердил какой же лицемерный и как же качественно умеет подстраиваться и чуть ли не «стелиться» под требования людей, когда вместо того, чтобы начать с чего-то спокойного, но или попробовать извиниться, чуть ли не плюнул в лицо:       — Блять, Лиз, солнышко, ты ничего не забыла? Хочешь, чтобы этот домик красивый, рассыпался нахуй?       Раз. И щелчок в машине. Заблокировал двери, зная, что этим выиграет, услышав то, что желает вместо более логичного хлопка в салоне. А Лиза хотела выбрать последний вариант, сорвавшись сама не зная куда, дабы снова найти нужный отрезок времени, начиная заново, дабы снова оказаться самой наивной на свете, ведь сколько протянет без него: День? Два? Или через минуту вернётся, потому что он цепко тянет, магнитит, приманивает, и нет тому причины. Или она её не замечает. Зато куда чётче осознаёт, о чём он говорит и чего хочет, но на вопрос не даёт ответа даже взглядом.       — Я с кем разговариваю? — словно скалит зубы, повышает тон, заставляя всё же мысленно зашевелиться, но снаружи не подать и движения.       Снова заставляет и задуматься о безопасности того до боли выученного барака, что стоит позади припаркованной машины, который до сих пор очень скоро планировался под снос, во что было проще поверить, чем в обещанную «помощь» в виде поджога от любимого, который почему-то взял эту угрозу в явное оружие, против которого ничем не пойдёшь.       — Что ты хочешь от меня? Я к матери уже съездить не могу? — всё же сорвалась, потому что резал по-живому, заставляя теперь лишь сильнее проникнуться происходящим и осознать, что не этого когда-то хотелось больше всего на свете, и что планы были другие, а теперь птичка сама открывает клетку, сама садится в неё и не подозревает, что это только начало её «приторно-мрачной сказки». — Прости, что не предупредила. Не твоя псина ебаная, если ты не знал.       — Хуже, — дьявол почти что засмеялся, но всё-таки ограничился усмешкой и наконец заведённым автомобилем. — Я договорился в парке встретится. Они там уже перемирились сто раз, а ты столько тут развела.       Не в этом суть.

✕ ✕ ✕

      И правда ситуация слишком просто оказывается заглажена, когда в руках у всех по бутылке какого-либо спиртного напитка, а Лиза просто торопиться выпить, потому что несмотря на то, что всё уладилось, внутри всё ещё гуляет то самое противное чувство, не позволяющее расслабиться ни на минутку. Но с градусом всё снова как-то легче, отпускает и получается забыться, потому что больше не убирает его руку с собственной талии, приближается к тёплому телу сама, чувствуя, что в парке с окончательным наступлением темноты изрядно холодеет. Они нарушают все эти чёртовы общественные порядки, сменяя бутылки, купленные ещё заранее. Тело превращается в такое же опустевшее, только податливое теперь, потому что всё временно улеглось, но так уже не случится завтра.       Спит на его плече, потом виснет на шее и всё на тех же знакомых плечах, не желая двигаться в сторону дома. Помнит лишь его имя, для чего-то повторяет, дышит куда-то в шею. А его реплики куда отчётливее сформулированы, гораздо сильнее трезв или просто может держаться на плаву, понимая, что ни один такой «расслабляющийся». В квартире помогает разуться и раздеться, укладывает, ложится рядом. Как с ребёнком будто, который вжимается в тёплую грудь, кидая снова уже в прилично тёплой квартире о том, что холодно и страшно. В ответ не слышит ничего или расслышать просто не пытается, погружаясь в тот же сон, что и вчера, являющийся чётко поставленной целью, которая достижима проще, чем психологическое равновесие каким-то более честным путём.       Но так нельзя. Нельзя и всё. Думает об этом в едва тёплом душе поздним утром, когда уже даже Кашин не спит, которого и осуждала совсем недавно за все эти вечеринки, пьяные возращения домой с ней или без неё, за его действия и за всё горькое принесённое. Теперь согласна сама, но виноват по-прежнему он. Выходит босая, пока с балкона неприлично дует, заваривает кофе себе и ему, не спрашивая. Делает глоток. Без сахара, горький, как надо. Делят молчание на двоих. Первый — просто так, вторая — играет о вчерашних обидах. Но у двоих одинаково болит голова и одинаково самочувствие, а мысли разные. И они тоже такие разные, но всё-таки живут зачем-то вместе, но у Лизы всё ложится сплошной пеленой и теперь даже не видно, что может быть между ними. А у Дани что-то большое в голове, масштабное по поводу них, о таком даже девушка представления не имеет, да и не должна, по его сути; пока он знает за какие рычаги внутри её механизма в случае чего дёргать, а последняя всё также — нет.       Подозрительно цепляется за раковину, весь день чувствуя себя по-дурацки, но столь сильно скрывая это. Когда рыжеволосый только уходит на тренировку, тогда позволяет себе выдать тот факт, что придётся посидеть у ванной, отпуская, вероятно, последствия алкоголя. Раньше такого не было, а сейчас по собственным догадкам, кажется, очевиден тот факт, что стоит заканчивать все эти вечеринки, а особенно те, что длятся вот так вот на «отойти-продолжить». В ладошке пару таблеток, докупились всё-таки, ещё несколько дней назад, и некрепкая дремота. А потом возвращение всего этого домашнего: тёплый ужин на плите, убранная квартира, приятный запах сменных насадок для ароматизаторов, но задерживающийся Даня.

✕ ✕ ✕

      — Через пару недель первый бой. Учти, рассекут тебе там чё-нибудь — без лишних вопросов. — Лёша кивает, а у Дани всё внутри переворачивается, перерастая в бешеный страх, тщательно скрываемый ударом его кулака в чужую ладонь. Отрабатывают приёмы таким образом в спокойной ненапряжённой атмосфере, хотя для кого как. Последний постоянно ждёт подвоха, проверки, боится проебаться, но знает — обратного пути нет. Да и был бы? Рискнул отступить от того, что манит неизвестностью и из-за чего даже уволиться из этих волокит с бумагами и всем прочем хочется? Пойдёт ладно — так и сделает.       — Ну не прибьют же. — теперь уже сам ставит ладонь, позволяя нанести пару довольно сильных ударов. В голосе холодное и равнодушное что-то, но даже холодок не скрывает дрожи.       — Будешь думать мозгами — нет, — не успокаивает, но заставляет поверить, что придётся и правда больше думать, нежели бить. Но на всё и времени немного: подумать — бить, пока бить — думать, а иначе падать. Падать репутацией, доверием и по накатанной, ничего хорошего, — Бабки ставят приличные, соперник у тебя не в край самый прошаренный. Только тайским* занимается, — последний удар, хорошо ощутимый даже в запястье, и рука Алексея ложится на плечо, заставляя в этот раз отреагировать как-то привычнее на такое «явление». — Да и слушай, это всё «бабки-бабки-бабки», но мы же с тобой люди-то взрослые, адекватные. Понимаем, что авторитет и навыки поднимать надо, да и не за деньгами идём. У тебя по бизнесу дохуя, да и я не страдаю, платят своё. Я думаю тебе разъяснять не надо: «чё, как», сам понимаешь.       — Да понимаю-понимаю.       Не понимает частично, да и с трудом верит, но без капельки излишних сомнений, что Лёша выбрал на это всё именно его, ведь всегда обращал внимание в последнюю очередь, опуская по сравнению с другими ниже плинтуса, и клялся, что выкинет — стоит только сделать малейший неверный, по мнению тренера, шаг, а теперь с каждой его фразой чувствуется некая поддержка и стремление показать, что они тут не зря тратят время. Оправдать бы ожидания.

✕ ✕ ✕

      А одним вечером Лиза, покупая что-то из лекарств домой в аптеке, уже неуверенно захватывает и недорогой тест, ощущая, что дело тут явно не алкоголе, а в чём-то по серьёзнее, до последнего думая, что занимается дурью, и все эти симптомы, а в том числе задержка — наичистейшее совпадение, но попробовать хочется. Стоит в ванной, исследуя давно выученные стены, заранее предполагает одну полоску, а через пару минут в отрицании чуть ли назад не отпрыгивает, видя чётко выраженные две. Цепляется за риск ошибки, на следующий день покупая ещё два, что стремглав уверенно отдают ту же самую информацию, что никак не укладывается в голове, стуча в один висок, в другой висок, подобно маятнику: туда-обратно.       В мыслях высчитывается наиболее подходящий срок. Всё сходится к порядку месяца назад, да и сколько раз у них так вот было, пока Кашин только недавно задумался о защите куда серьёзнее собственных обещаний, что сделает и успеет как нужно. Вручил таблетки с холодным раскладом фраз: «Нам дети не нужны». Тогда в эти слова впитаться толком не получилось, ведь было слишком поздно, и русоволосая всё знала, размышляя только об этом, внутри светясь от счастья, а снаружи не решаясь сказать, зажавшись как беспомощная кошка, и думая, что повременить стоит и подготовить — себя и его.       А потом вдумалась в то, что на полочке теперь стала мелькать перед глазами баночками с таблеточками противозачаточных, которую они делили вместе, и которую выкинуть хотелось всей душой, как и таблетки, что не всегда, выпивая при нём, выплёвывать получалось. Начитавшись кучу статей, также быстро пришло и осознание того, что долго безвредно их не пропьёшь, но слова рушили, казалось, ещё больше и больнее.       Решилась, решилась в один неспокойный вечер, в то же неспокойное время, когда он вернётся. Подберёт момент, минутку и расскажет. Любит ведь и будет счастлив, ведь где-то там мелькали слова и обещания о том, что у них будут самые лучшие дети на свете. Сначала будет злиться, может, но потом примет, точно примет. И всё пойдёт новой жизнью, заиграет иными красками, но он снова задерживался. В какой чёртов раз.       У Дани буря эмоций внутри, подобно срыву они выходят только во всё той же квартирке на Майской, когда всё стола летит к чёрту, освобождая место для Лизы, которая в непонимании, но ничего и спрашивать толком не успевает, когда домашнее худи всё же аккуратнее всего другого остаётся на стуле. Он целует в шею, тянется к губам — в такие моменты замирает всё внутри, заставляя часто даже тело предательски покрыться мурашками, но ничего другого больше и не нужно. А он нуждается, не спрашивает, и вся эта первая часть для него «формальность», которую бы поскорее свести к тому самому основному.       Сейчас просто счастлив, не решается рассказать почему, помня их уговор с Лёшей, но сам-то прекрасно осознаёт, что выиграл первый бой, явно теперь не последний. С «поля боя» вышел чистым абсолютно, как младенец, разве что с едва заметным, но слегка болезненным синяком на коленке; тряслись руки, пока Алексей только говорил всё о чём-то, сквозь туман после всё проявлялось радостью. Похвала, что стоила правда дорогого, приличное количество красных бумажек рука в руку. Их бы выкинуть к чёрту, ведь волновало вовсе другое: рассчитал удар, пересмотрел всё словно в пропорциях, себе теперь всерьёз удивляясь. В их «конторе» народ тут же заговорил о новичке, планируя делать ставки на него и дальнейшем. Мысли, счастье, хаос, беспорядок — перевозбудился, а теперь вот снимает напряжение, передав его только иначе хрупкому телу.       Не хочет. Нет сил и настроения. Много дел переделала сегодня, поговорить хотела, ждала его допоздна, как и обычно, теперь точно ощущая себя собачкой, что прибежит к ногам хозяина в любое время, а если заснёт, то окажется разбужена с какой-нибудь претензией, да даже об этом. С другой стороны, казалось, что так должно быть, что мама всегда права: Даня — мужчина, не просто прохожий в её жизни, нужно стараться прислушиваться к нему и отдавать часть себя, тем более теперь и отец её ребёнка, как бы то непривычно не звучало. Но едва были понятны эти «истины» и хотелось спросить: а постель, кухня, ванная или оставшаяся часть мест в квартире, где она подстраивается только под его желания в любом состоянии — именно отдача части себя или что-то иное, но близкое к этому? Всегда прокатывало убеждение, что пройдёт время, и всё свыкнется. Такие условия, привычки, принцы и правила. Нужно просто набраться терпения. Так говорили практически все.       Лиза выдохнула куда-то в тёплое, родное плечо, кидая сонливый помутневший взгляд в экран Даниного телефона, что сменило минуту, показывая яркое «2:44», заставляя прикинуть тот факт, что он вернулся порядка часа назад. Поинтересоваться ни о чём не успела, радуясь как минимум тому, что они перебрались в кровать, что уютнее и культурнее стола уж точно. Да и сообщения писал, что он задерживается по работе и со знакомыми. Опять ничего не знала, но пока и не решалась загружать разговорами, что могли бы лечь канатом в её запланированном разговоре.       В комнате неприятно горела лампа на прикроватной тумбочке, словно означающая что-то глубоко личное и интимное, чего нельзя было вынести за пределы этой комнаты, но и оставлять было бы дурным тоном. Он довольно улыбнулся, прижал ближе к себе, собирался поцеловать в макушку, параллельно что-то доделывая в телефоне, но Неред решилась поймать момент. Осторожно выбираясь из его объятий, открыла один ящичек под лампой, не зная, что говорить и что делать, но настроена была решительнее всех прошлых разов.       — Дань… — так тихо, мягко и чисто прозвучало это имя, как только удалось нащупать спрятанный тест среди прочего хлама. Выдохнула, но снова сломалась с громким, но неслышимым никому треском, на его слова быстро кидая тест обратно и задвигая комодик.       — Подожди, Лиз, а когда мы последний раз таблетки пили? — а он наконец поднял взгляд. Нельзя было бы соврать, говоря, что вопрос был задан с равнодушием. Волновался якобы за их «будущее», пока не подозревая, как запросто выламывал настоящее.       — Я не помню, позавчера вроде, — нервно натянутое одеяло чуть выше к шее; всё ещё странная ненависть к себе, но никак не к нему. — Да и зачем они нам? Вредят же. Да и будут дети. Что такого? Ты же сам хотел.       — Лиза… — рыжеволосый целует куда-то в скулу, заставляя только улыбнуться. Они сидят на диване, в том самом номере, что когда-то почти что мог принадлежать им, для чего-то исследуя потолок, параллельно наслаждаясь друг другом.       — Да?        Он улыбается, приобнимает рукой за плечи, прижимая к себе окончательно близко.       — А вот ты за меня выйдешь?        И она тоже улыбается, так мягко, так влюблено. Так, как бы сейчас и не смогла совсем. Несмотря на то, что они помирились после довольно затяжного скандала только вчера.       — Дань… — лёгких смех предложившего, который, казалось, можно слушать вечно. — Ну ты же пьяный…       — Неа, — мотает головой и, кажется, кусает за ухо, — Если только чуть-чуть, — показывает пальцами еле-еле будто бы щепотку соли, не переставая вызывать искреннее удивление. — А потом у нас дети будут: сколько захочешь и когда захочешь. Но я за пацана.       — Я подумаю, ладно? И ты подумай, мало ли, ещё.       — А я никогда не передумаю, обещаю.       — Хотел, но не сейчас, родная. Нам же рано ещё, лет пять может подождём. Да и ты же знаешь, я не люблю их.       — А что если у нас с тобой потом вообще детей не будет? Да сейчас в чём проблема? Не сможем обеспечить или конченые какие-то? — в её глазах теперь нескрываемая боль, которую ему вновь не видно. Обиделась очень, не сдерживаясь и не думая, что говорит, себя не понимая. — Я их пить не буду. Как хочешь.       В горле в сотый раз стоял ком, хотелось закричать, пока Кашина снова было видеть горько и тошно, вспоминая, что все эти обещания звучали и не столь давно, теперь превращаясь в едкую пыль. Лиза наощупь заторопилась надевать тапочки, дабы только сходить за стаканом воды и возможно выкинуть те самые чёртовы таблетки, стоящие не мало, но ведь так на то плевать. Однако не успела только встать. Его ладони больно и сильно вжались в самые плечи, только потянул на себя, заставляя ощутить даже собственное неспокойное дыхание, уже почему-то серьёзно испугав. Жутко.       — Лиз, я прошу тебя, не неси хуйню, ладно? Это всё же ради нас.       — Да ты не понимаешь, в конце концов!       Ради них?

✕ ✕ ✕