Я запрещу тебе дышать.

      Черта. Всему есть черта. Запросто переступая её границы, можно наломать кучу острых стёклышек, которые потом не собрать никак, в итоге получив только возможность наблюдать, как те превращаются в крупицы, склоняясь к безвольной пустоте. Вот шаг от этот черты — его руки на плечах, сжимающие с невероятно колкой силой; его слова, обратные тем, что звучали совсем недавно; его осуждение, непонимание, наносящие моральную боль в момент осознания того, что когда-то обещал поддерживать во всём, что бы не случилось. Лиза сама как слепая, ещё хуже этой черты не видит, но когда придёт её пересечение — будет поздно, и она очнётся. А сейчас тонет, тонет горько и безвылазно, дёргаясь из его хватки вперёд, но чувствуя, что даже двинуться едва-едва может. Тонет.       — Убери руки. — в её холодном голосе ничего нет, кроме обиды и разочарования. Чувствует, что ладонями словно оставляет отпечаток на теле. Дурной отпечаток, предвестник чего-то нехорошего.       — Слушай, не начинай выёбываться из-за какой-то хуйни. Давай спокойно поговорим. — Даня ловко впечатал, уже давно так делая, эти отпечатки на теле в виде убеждений о том, как правильно, как нужно и как важно. Чётко получалось не сразу, зато размытым профилем очень быстро, к нему само собой ложились более яркие картинки, складывая итог. Лиза слышала, верила или заставляла себя верить, в конце концов.       — Мы уже поговорили. Я тебя поняла. Пожалуйста, убери руки. — не было больно, разве что ощущалось, что вмиг может сжать пальцы и сломать косточки на плечах. Неприятно.       — Ты эгоистка, Лиз, — он отпустил плечи, сам опустился наконец в сидячее состояние; прозвучал, кажется, неслышимый хруст, но не костей, а чего-то внутри. Неред не подорвалась теперь на планируемую кухню, только задержала дыхание, боясь чего-то не почувствовать или не услышать. Слова задели и параллельно накинули плотно связанный канат на шею, — Тебе нужны дети, ты не будешь пить таблетки… Потому что этого хочешь ты. Совместного решения у нас быть не может, потому что этого хочешь ты. — горько нависшая пауза, даже в неё сложно вот так вот повернуться и посмотреть в его, что точно, осуждающие глаза. — Вот теперь спокойной ночи.       Не было много времени, чтобы что-то осознавать, но малейшей картинке в голове не нужно много времени, чтобы засесть, надавливая на виски, проникая в самое сознание. Он уже потянул собственное одеяло к себе, видимо уже собираясь и взаправду ложиться спать. Она слышала. Но не позволила этому действию совершиться. Повернулась, произнесла его имя и тут же поймала родной взгляд:       — Дань, мы точно пили таблетки позавчера. Я вспомнила. — зацепилась за удобные обстоятельства, показывая ту вину, что обнаружила у себя вот прямо только что. Странно, но он лишь слегка одобрительно улыбнулся, заставляя лишь сильнее податься сложившимся обстоятельствам, пока они вместе всё поняли. Затянул в собственные объятия, в них давно как в тине, но по-прежнему веет выкурено старым теплом и уютом. Ей не хотелось ловить пространство и осознавать всё происходящее вокруг. Вот и спряталась своеобразно, утыкаясь носом в уже чем-то до боли вычерченную знакомыми мотивами грудь. Было бы хорошо, если бы он не говорил ничего больше, однако, доламывать до громкого хруста и мелких деталей было словно в его стиле.       — Ты же у меня умница, всё понимаешь. Рано нам ещё. Ты даже институт не закончила, я с бизнесом в управлении не устаканился. Да и своё жильё нужно. Мы дом хотели за городом, помнишь? Ничего ещё сделать толком не успели, самим бы в жизни не по уебански пойти. Всему своё время, родная. — в голосе полное спокойствие, хотя внутри всегда могут быть чёртики, от которых в этот раз просто быстро избавился, сейчас заставляя поверить в собственно сказанные слова, как и дать почувствовать ему кивок, коснувшийся груди. — Давай спать. Я заебался за день очень.       Всё бы хорошо, но как-то поздно.

✕ ✕ ✕

      — Второй месяц у Вас, поздравляю. Беременность протекает нормально. В эту поликлинику оформляться будете?        Неред до последнего сомневается. Сидит такая вот опустевшая, себя не понимая, но чётко зная, что Даня сказал, что слишком рано, а сама-то чувствует, что просто так ничего не бывает, да и как так можно сделать то, о чём в решительности нужно спросить сейчас. Нервно заламывает ладони, понимая, что вот так вот сидеть и молчать в собственных раздумьях долго не получиться, а женщина, сидящая напротив вряд ли даст верный совет, не зная всей ситуации.       — Знаете, мне, честно говоря, запись на аборт нужна.       Как будто шестнадцатилетняя девица, что не проконтролировала всю сложившуюся ситуацию и теперь, оставшись одна, находит единственным выходом именно подобный. Опускает взгляд, нервничает, понимая, что принимает серьёзное решение, но словно под чем-то верит, что всё это для них и для их будущего. А дети — формальность, что будет потом, когда всё и правда наладится и устаканится.       — А Вы уверены точно, Елизавета? Я ведь направление без проблем Вам выпишу. Только это серьёзные вещи. Потом ко мне уже прибегают вот такие же как Вы и говорят, мол, с мужем ребёночка завести не можем. А всё ведь так хорошо было… Поверьте мне, риск большой. Обязана Вас об этом предупредить.       — Я уверена. — чётко отражается в словах русоволосой ложь, которую заметить любой, даже чужой человек, с лёгкостью может, но против этой ложи сейчас врач не пойдёт, а больше и никому. Никто и не узнает никогда: Даня будет злиться, мама тоже, у Зарыковской явно будет некое осуждение с той же злостью — все по практически разным причинам, но ни с одной стороны не выйдет получить одобрения.       Стены становятся слишком шаткими, но мысли куда хуже держат своё равновесие, которого отнюдь и нет, может. Женщина средних лет выписывает направление, уже уточняет время и день записи, которые Лиза выбирает как в тумане, понимая, что ей на это абсолютно всё равно и осознавая тот факт, что она разрыдаться готова прямо здесь. Но она обещает себе, что пару истерик в душе с принятием горя, игнорируя две предварительные его стадии, будет достаточно. Она заставляет себя держаться, когда берёт в руки ручку и собирается подписывать все соответствующие документы. Кто-то держит пистолет в её затылок, собираясь нажать на «пуск», но не нажимает, оставляет как есть, понимая, что дальше будут события не лучше.       — Нет, Вы знаете… Извините… Но я согласна оформиться в эту поликлинику.

✕ ✕ ✕

      Откладывает самый важный разговор из-за дня в день, ведь он злой и уставший, ведь слишком счастливый, да настолько, что не стоит говорить о таких вещах в подобные моменты. Так ползунком проходят две горькие недели, за которые выпито больше успокоительных, нежели тех самых противозачаточных. Тревога местами захватывает ночью, необъяснимо страшно делать шаг вперёд, так же как и рассказывать хоть кому-то. Счастливая Неред только на УЗИ, да так сияет, что постепенно перенимает привычку трогать живот, но одновременно столь непривычно, что мысли уходят в негативное русло. Выходит на учёбу, высматривает что-то мельком в детских магазинах, наплевав на то, что рано совсем — всё хорошо, но и всё стремглав растворяется под его: «ну какие дети, родная?».       Боится оступиться, боится порушить что-то невинное и чистое между ними. Из раза в раз не замечает, что слушает только его, у него же и спрашивает и рассказывает обо всех важных и неважных вещах, а сама вовсе не понимает, почему он иногда настолько сильно задерживается на тренировках, не представляет о его планах и знает совсем мельком-мельком.       Скрывать с каждым днём всё сложнее и сложнее: привычный гардероб — в обществе позволяет, а дома не покроет даже одеялом. Даже перед матерью молчит, вот идиотка же, самой бы легче. Рассказывает какие-то истории про учёбу, про поверхностные события, пока они готовят яблочный пирог на кухне. Скачет как белочка, в привычном ритме. Одно движение выдаёт за мгновение: подскакивает к духовке, дабы проверить пирог; резко наклоняется, а впоследствии от боли невольно хватается за поясницу, крепко сжимая веки. Такое случалось и считалось нормальным, даже ведущий врач говорила, но ведь случалось скрытно от всех, порой удавалось просто сжав зубы, перетерпеть вспышку. Сейчас не так просто не вышло.       — Лиз, ты чего? Всё в порядке? — мама замечает, мама спрашивает, мама не настолько глупая. Но ведь кажется, что любая отмазка перед ней, как то часто случается, прокатит.       — Да, я просто наклонилась резко. — в мыслях Лиза сто раз ненавидит собственную неосторожность, которая точно ещё напомнит о себе ещё не раз.       Боль отступает, оставляя лишь лёгкий покалывающий след. Опускает ладонь вниз, надеясь, что замнёт ситуацию дурацкой улыбкой. Спешно с полотенцем в руках вытаскивает готовый пирог, оставляя тот на старой столешнице. Закрывает и выключает духовку, прежде всего, надеясь избежать вопросов.       — Подожди, дочь, присядь, — строгий взгляд, упавший на стул, стоявший от напротив сидящей матери, говорит обо всём наперёд. Девочка послушная и умная всегда, но в каких-то моментах всё равно озорной ребёнок. Однако сейчас, садится, тут же пальцами нервно касаясь бумажечки от заварки чая, дабы хоть как-то смягчить лёгкую панику, стремительно растекающуюся внутри себя. — Если бы ты резко наклонилась, то спину бы повыше свело. Я, вот, когда тобой беременна была — так же мучилась с поясницей. Думала, с ума сойду. Дорогая, ты от меня ничего не скрываешь?       — Я…       Девушка сжимает губы, но ни на минутку не забывает, что всегда всё доверяла маме. Она первая узнала о том, что у них что-то происходит с Даней, за исключением той самой ночи; она же узнавала и о серьёзных мотивах их отношений, о необходимости съехаться. После неё уже шли все эти подружки с горящими глазами от ненависти или от искренней поддержи. Не важно. Так почему же нужно молчать сейчас? Мама поймёт точно, сомнений не было, но вот под каким «градусом» воспримет — другой вопрос.       — Мам, ты только не подумай ничего… Я сама недавно узнала. — пауза, мысли, путаница и наконец чёткая решимость. — Третий месяц почти.       — Господи, Лиз! Так ты ещё и матери собственной рассказываешь в последний момент! — женщина подскакивает к дочери, её тёплые женские губы ложатся на макушку с параллельно уютными объятиями. — Счастье-то какое! Даня знает?       — Нет, я пока решила подождать. Сюрприз ему сделать.       Ложь всегда была чем-то сложным и непривычным, но подобные пороги переступать всё же переступать переходилось, ради как минимум спокойствия других. Своё же душевное равновесие имело крайнее значение.       — Ну, а ты не тяни! Он же как рад будет. Господи, хорошие мои!       Не прерывает маминой непорочной радости, но внутри словно липкий мёд проливается его горькое: «нет», теперь начинающее постепенно даже прорезать горло. Понимает, что не выкрутится никак, если раньше могла сорваться на аборт в экстренном порядке, то теперь все дурацкие мысли уходят в сторону. Звучит так просто, но с пониманием, что кое-кто рад не будет — легче не делает отнюдь.

✕ ✕ ✕

      Колет, режет, затачивая концы до остроты, а эта девочка, невольно надевшая розовые очки, всему верит и ни на что не обращает внимания. Далеко не первым шагом отдаётся болью в ключицах та ситуация, когда на экране спустя три месяца светится «Миша», с которым так быстро оборвался контакт, и что-то суждено было быть возвращено снова, но оборвалось его строгим «Зачем? Солнышко, зачем? Я с тобой сейчас». Его пальцы ловко нарушили границы прежнего комфорта, сбросив вызов, вслед за которым и телефон с характерным отзвуком оказался на столе. Далеко и не вторым, где-то в рёбрах теперь, Зарыковская уже слышала невнятные оправдания о том, что они не могут пойти развеяться в торговый центр, потому что есть какие-то дела поважнее. Эти дела поважнее в очередной раз сидели напротив с сигаретой в руках, довольно улыбаясь, глуша скандал, случившийся буквально минут десять назад.       Третьим уже вычерчивал что-то абсурдное на груди грёбанный, по его словам, универ, что прогуливала прилежная девочка всё чаще и чаще, почти всегда, когда он оставался дома. Было просто некогда смотреть в конспекты — перед ней залежами изумруда лежали его глаза. Было некогда общаться с друзьями — вокруг всё навязчивее и навязчивее были его руки. Было некогда выходить из дома просто для самой себя, ведь когда его не было бабочка порхала по дому, сохраняя все те самые условия уюта. Ругала уже саму себя, когда ошибалась перед ним, когда чувствовала хоть малейший промах. Он и то оказался снисходительней, часто просто смеясь над дурочкой, что сама не заметила, как ввязалась за столь короткий срок в одну гадкую клетку. Целовал в виски, излишне цеплялся за каждый шанс взглянуть на её дисплей телефона, всё также пропадал чёрти где для неё и не хотел говорить правду отнюдь совсем.       А она мучилась. Мучилась, зная, что как бы не старалась быть всей и всем для него, он ей не доверяет. Ждала того момента, когда сможет рассказать всё как есть, а в итоге только смогла Даше, не в силах больше молчать. Подруга была счастлива, напрочь игнорируя тот факт, что Даня против детей как минимум потому, что всё также стабильно оставляет упаковку противозачаточных на кухонной полочке. Она напросилась на крёстную, удивляясь по совсем уже глупости, почему отец ребёнка не знает. Неред попросила подождать, в сотый раз обманывая себя, что вот-вот, и он обо всём узнает, ведь скрывать-то долго и не выйдет. Живот предательски сделает своё дело, а тут уж точно некуда деваться.       С какого-то момента грудой задавило всё. Сложнее было молчать, когда вокруг близкие люди твердили о том, что пора бы уже перестать скрывать от окружения и от невероятно важного человека. Вот только бедная девочка знала куда больше, ощущая, что сейчас всё хорошо, а потом будет пропасть. Но пропасть уже была, просто ведь и были розовые очки, так тщательно перекрывающие всё абсолютно.       Чашка чая, почти три часа ночи, и его не объёмное СМС часовой давности о том, что сорвался на работу после тренировки, и что производство встало, и что не надо наводить вот это всё. Не наводила, просто точно знала, без всяких там оправданий, что именно сегодня с ним поговорит о ребёнке, ведь скоро понятно будет, кто у них там, а возлюбленный так и не в курсе. Глупо. И волнительно. Но вокруг блуждало то самое ощущение непривычных бабочек, ведь он — всё, ведь он поймёт, поддержит, как и обещал, как и обещает по сей день.       Хлопок двери. И словно всё ещё кошка или уже собачонка какая-нибудь, что сорвалась к хозяину, вмиг выключая льющуюся воду в раковине, кружку в которой только что неторопливо мыла.       — Дань?

✕ ✕ ✕

      Такая удобная, практичная и полностью под него. Ведётся на бутылку дорогого вина, на дико-вырезанные из контекста обещания о чём-то, ведь точно зная, что как бы не старалась прям здесь и сейчас, дома есть Лиза. Вот она домашняя и уютная, вот она будет крепко вязаться к нему, и он повяжет её на те же цепи, выхода из которых не знает сам захватчик.       Её ноготок раздражительно ползёт по его щеке, останавливаясь где-то на скуле. Так часто бесит, но столь часто получается затащить эту идиотку на практически ничего не обязывающий секс, что и её пару неприятный жестов можно потерпеть. Жалко даже — масштабами того, что во рту пару глотков алкоголя и не больше; остальная же часть светловолосой особе, что так покорно разложилась перед ним — говорить лишне. Уже под градусом, выдыхает ему куда-то под ухо, пока время на машинной магнитоле стремительно сменяется на полтретьего ночи.       — Тебя домой отвести?       Вмиг раздражает. Такая потрёпанная после всего, что у них тут было; такая душная, неинтересная до какого-то щелчка; такая в его куртке на голое тело. Накинула зачем-то, словно эта куртка скрепит их ещё сильнее и ближе, словно заставит остаться на всю ночь, но ведь говорить не надо и надеется, не будет этого. Но на это, наверное, и рассчитывает каждый раз, ведь иначе не объяснишь такую простоту и доступность того, что происходит.       — Ну, Дань… — голос приторно злит, непривычно мозолит слух, ложиться в привычку медленно, ведь абсурдно, но привык слышать совсем другое. Она тянется за поцелуем, а на губах размазался столь ненавистный цвет помады; она снова надеется, а он рвёт по швам все её дурацкие, ничего не стоящие надежды, ведь всё-таки должна понимать, что между ними и кто они друг другу.       — Слушай, не надо. — отворачивает голову, терпеливо давая понять, что он очень устал, и что все эти прелюдии — лишняя вещь, правда ведь. В её пьяных глазах мелькает что-то очень разочарованное, не выраженное ярко, но горящее неким броским пламенем.       — К Неред торопишься? — поправляет свои светлые, нескрываемо искусственные волосы, теперь перестаёт змеёй ластиться сама. Становиться более отстранённой, более чем не приручённой. Вот в такой, наверное, что-то ещё есть. Но что-то не больше, чем короткое влечение.       — Ты же знаешь. — Кашин тянется за пачкой сигарет, ловит на себе пытливый взгляд, что превращается с невероятной скоростью в обиженный. Сигарета в его пальцах замирает, вытащить зажигалку остаётся где-то в мыслях.       — Она шлюха у тебя, веришь? — улыбается зачем-то, старательно показывая, что что-то знает. Именно поэтому, наверное, остаётся в полном порядке прямо сейчас. Молчит, сдавливает мысли в кучу в итак затуманенном до безобразия потерянном разуме, вытаскивает из пальцев сигарету, осторожно поднимает из-под ног потерянную зажигалку. Закуривает. Хочется ей врезать, но приходится терпеливо ждать, пока её резко возникший смех, так же как и голос, неприятно режет уши. — Напрягла, да? — даёт сделать затяжку от одной и той же злодейки с фильтром. Бросал же. Но как-то не сейчас, точно не сейчас.       — Пиздишь, блять? — выводит из себя, напрягает до невозможности, заставляя снова вдохнуть дым в лёгкие и так же стремительно выдохнуть их в лицо знакомой, что сейчас улыбается коварно только, не реагируя на дым совсем. Видела же что-то. Видела.       — Беременна Лиза твоя. Вряд ли ты в курсе.       Не верит. Не верит. Не верит. Или пытается, но больше поверит, кому угодно, нежели той, что сейчас наворачивает круги по квартире в поисках дела, с желанием уснуть, но и этого спокойно сделать не может, пока хотя бы в темноте не промелькнёт для неё самый необходимый силуэт. Словно по щелчку, в нём заводятся все механизмы, как предвестник чего-то совсем нехорошего.       — Не может быть. Хуйни не неси. — почти что шипит сквозь зубы, сам того не замечая. Она всё ещё курит и всё ещё по-блядски улыбается, словно думает, что всем тем, что она делает и говорит сейчас — сможет сделать что-то лучше.       — Боюсь, что это не хуйня, милый. Мне Зарыковская сказала. А они там типа лучшие подружки или что там? Вряд ли Дашеньке могло показаться, да и с такими вещами девочки по типу неё не шутят.       Всё вокруг становится непривычно некомфортным. Сжимает до некого оскорбления и разочаровывает, кровью болезненно застывая в жилах. Договаривались ведь, что никаких секретов не будет; договаривались и о том, что дети ещё слишком ранний отрезок их жизни. Видимо, доверять любимой было большой ошибкой. Только не доверял почти ведь, так яро старался делать вид, и так яро старался хоть немного обмануть себя.       Из рук теперь уже довольной девушки он вырвал сигарету, которой оставалось совсем немного до бычка и которая теперь стремительно оказалась выброшена в окно. Завёл машину, в чужие руки буквально впихнул некоторые элементы женской одежды, что попались на глаза. Заторопился и даже очень, уже сам пытаясь вывернуть собственную футболку в привычное состояние, спешно кидая, словно не той, что всё так умело проворачивает, а куда-то в сторону:       — Одевайся.

✕ ✕ ✕

      — Даня?       Он не откликается, заставляя лишь второй раз позвать его по имени и услышать звук скиданных на пол кроссовок. Лиза спешно вытирает руки полотенцем и уже срывается в коридор, не в силах больше быть на одном месте и не в силах скрывать появившуюся улыбку. До точки назначения не доходит, пересекается с ним в дверном проёме кухни, из которой так стремилась выйти. Последний преграждает проход, смотрит как-то странно, выворачивает наизнанку одними жестами, заставляя начать переживать, хоть пока и не столь сильно.       — Ничего мне рассказать не хочешь?       Совершенно не понимает о чём речь, от радости даже забылась и сейчас вот теряется, честно не понимая в чём дело. Стоит так же, как и он, едва подвижно, ждёт, когда он объяснит, что же случилось.       — Ты конченная сука, Неред, я тебе клянусь.       Зататуированная ладонь врезается в холодильник, не успевая, словно мотылька, раздавить ладонь русоволосой, на которую она облокатилась буквально меньше минуты назад. Сейчас успела отойти, непонятно каким образом, но явно с чёткими мыслями о том, что нужно «самосохраниться» и о том, что если бы поймал ладонь — пути назад не было. Да и сейчас нет. Позади балкон и теперь всё точно понимающая Лиза.       Всё тот же страх и потерянный омут глаз.

✕ ✕ ✕