Я запрещу тебе дышать.

      Коленки в кровь, почти что до мяса, до самого предела, как и ненависть. Синяки на лице или под печенью — от одного, а от другого — постоянно болящие, как сука въедчивые, гематомы на спине и ногах. Дрожащее существо, непохожее на человека, открывающего дверь собственного дома, но это не дом — чужое, прогнившее место. И этот мальчик с чистыми-рыжеволосыми волосами здесь тоже чужой. Он скидывает недавно порванные кроссовки от очередной «потасовки» на пол, едва дышит, а пол предательски скрипит. Скрипит, а с кухни доноситься так приглушённо и выбито: «Володь…» А дальше и не нужно. Мальчик не видит дверей в квартире, задевает их все, почти что успевая пробежать в собственную комнату и зацепиться за дверную ручку. Ни за что не хватается, прямо перед дверью чувствует, как кто-то дёргает за ворот толстовки, заставляя слегка удариться об стену — глупость какая, пугаться не этому нужно.       — Где был, сволочь? — этот голос отдаётся в самой черепушке самым ненавистным по сей день, сдох бы его владелец, который полгардероба разорвал такими действиями. От мужчины лет сорока пахнет сигаретами и алкоголем — из топлы можно узнать эту неприятно-въедчивую смесь запахов, что признак всего горького и нехорошего. Она была с ним была в любом состоянии, даже когда мужчина уходил, тут уж никогда точно не знать куда, но всё временно сгонялось в более мирные краски, и бутылки наконец не валялись так позорно, за которые лет через пять Кашин сам готов был душу продать.       — Пап, я с друзьями гулял, мы задержались… — мнётся, как щенок, через силу произнеся это обидное «папа», ведь не родной же. О родном почти что ничего, кроме обрывок фраз и пары фотографий с порванными уголками, а мать сказала, что нужно Володю отцом называть. Этот «отец», не задумываясь, оставляет сильный подзатыльник, заставляя прошипеть так громко, но терпеливо. Сознание едва мутнеет, но взгляда отвести от взрослого не позволяет. Надолго ли? Так в сотый раз должно быть? Даня выносить уже многое умеет. Он не тряпка какая-нибудь. Всё-всё знает. И про синяки готов говорить почти что с гордостью, ощущая на незажившем новый, ведь кажется все вокруг твердили и твердят, что мужчина — мужчина, должен терпеть и не позволять себе никаких унижений. Всё заезженное такое, мельком удар тяжёлой пряжки ремня по спине — так должно быть, вот лишь бы выселиться под установленные стандарты.       — Какие, сука, друзья в три часа ночи? Я тебя…       Это казалось бесконечностью: хомячок бегает по колесу, не в силах уже остановиться и никто ведь не хочет тормозить. Когда всё прекращалось, когда сводило даже кости, то внутри оставалась одна пустота. Первое время Даня плакал, как девчонка, комкая одеяло в кулаках и мечтая, чтобы боль утихла и стало хоть немного легче, а потом из года в год и вовсе терял любые эмоции. Лишь также считал дни, прекращал появляться дома всё больше и больше, как только можно было, а потом уже деваться было некуда. Стыдно с такой-то матерью, что не последнее лицо в городе, но вот идиотка-то конченная, ведь позволила какому-то там мужику с улицы влезть абсолютно во все стороны собственной жизни. Позволила собственному сыну кантоваться в падике до окоченения, а потом в безвыходности чувствовать ещё большую боль. Какое-то время казалось, что это всё не прекратиться, а потом под сердцем в куртке появился первый нож.       С друзьями не было лучше. Они всё больше влезали в перепалки; они пиздились с тем, кто был лет на десять старше, кто держал в руках запретное оружие и без раздумий мог прикончить где-нибудь. Это были уже не друзья, не свои собеседники в лесу у ночного костра — чужие люди, которые толкали первым, которые заставляли, казалось, мучаться больше всех: выходя с сожженным кислотой лицом, шрамами от ножей, буквально по ногам и рукам; и предательски дрожащими ладонями от каждого щелчка или звука с наступлением темноты. Они не виноваты. Они там какие-то свои проблемы решали. Город тесный, перепалок вот много. Но все же свои? Свои, ну конечно, а за своих рвать надо, не оглядываясь на обстоятельства. Вот только он так мог, а они нет.       Всё ещё бегая кругами, лет в пятнадцать практически всё своё окружение хотелось убить. Ты помнишь, Даня, как это было? Помнишь, как курил на шестнадцатилетие где-то за дворами совсем один. Кому ты был нужен без купюр и монет на бухло пацанам и без желания решать проблемы «по-нормальному»? Вся крепкая дружба почти что пиздёж, слово «близость» — синоним чуждости. Ты удобен только когда, когда можешь быть удобным. Тебе было ёбанных шестнадцать, всего лишь, но всё уже сходило к необъяснимому нулю. Ты ненавидел. Ты всех ненавидел, как и они тебя. На дворе был суровый 2004 год. Ты всё также размеренно считал каждую минуту, каждый час, каждый день и каждое прожитое тобой мгновение. Ждал чего-то такого хорошего, что залечило бы горячие раны излюбленно преданного сердца и воскресило бы последние надежды. Не дождался, впоследствии затоптали, а ты, отпуская всё хорошее и плохое, наверное, отлично добивал и завершал, калеча собственную жизнь, как только мог.       Вспоминай эти два года бокса. Лёши не было, и правда, был другой человек, но он как раз-то и ставил на ноги, пророча слишком уж подозрительно красивое будущее в этой сфере. Ты никогда этим не занимался, но так быстро влился в процесс, что тебя всегда были рады видеть на ринге первым, а убиваться десятки лет даже и не пришлось. Этот талант был внутри, этот талант правда развивала улица — об этом за душой приходилось промолчать. Но механизмы внутри, под завистливыми взглядами вокруг, крутили иначе. В тебе никогда не жила эта стабильность, Кашин. Ты ненавидел её, ненавидел и суровость формальности, не мог оставаться в чём-то долго без срывов. И сломал что-то в себе снова, по щелчку пальцев.       2007. В голове всё же сидит этот вечер, что перевернул всё вверх дном в прямом смысле того слова. Одно дружеское предложение, наигранное непонимание, но самый искренний отказ, потом же через пару недель сотое искреннее согласие за всё, что только угодно. Колёсики в ладошках, как тот период жизни, что пролетел как миг, и что тянулся почти что мучительный год.       Желание закинуться. В голове только пару-тройку слов: крокодил, мефедрон и долги. Не хочешь об этом? И правда. Вот только сам считаешь, что охуенно жил, резко сроднившись с кем угодно, у кого была доза, либо бабки на твои желания. Но не хочешь, значит, не надо. Только лови последствия, лови собственную боль и разочарования, толкнувшие тебя в грязь. Ты никто. Ты жить так не можешь. У тебя руки трясутся в нарколечебнице в три часа ночи, как же хочется хотя бы покурить; в горле стынет невыносимость бытия, этот дурной запах лекарственных препаратов, что остаётся навязчивым как джорджио армани* какой-нибудь. Три месяца как подорожник, что сделал только хуже.       2009. Ненависть к себе же. Блеклая мрачная жизнь. Одиночество между городских многоэтажек. Жалость к себе? Наверное. Наконец её голубые глаза. Ты помнишь их наизусть, но это всё всплеск губ. Это ошибка. Это был не ты. Но в голове как и прежде 23:47.       Спешишь, совсем не даёшь забраться в те самые периоды жизни, которые выворачивали всего наизнанку, болезненно впивались острыми когтями, всё ещё напоминая: какой же, ты, сука, человек, Даня Кашин. Ты помнишь каждый звук, щелчок, момент в тот год, каждое сомнение и дрожащие руки. Замкнул собственный круг, лишь когда мать спешно начала пихать в дела по бизнесу, а ты сам теперь крутился среди широких компаний. Голова была забита только несуразными бумажками, а вечером друзьями. Они такими и были ведь: Даша, Юлик, Никита, Лёма, Миша в конце концов. Кто же тебе внушил, что чужие? Почему же ты по сей день прислушиваешься к каждой фразе, строишь вокруг себя границы и играешь ёбаные образы, не веря в искренность ни одного?       Наверное, об этом хватит.       2011. Она тебя будто спасла. Лиза. Ты не искал её, может стабильности разве только, но мысли то запутали, замотали, заставив в тот вечер выдать «привет», а в другой «может тебе что-нибудь выпить купить?». Она слишком просто отнеслась к тебе, даже вряд ли запомнив твоё имя с первого раза. Все так знакомились тогда, всё мельком. А ты не забывал её ни на мгновение, ты считал каждый день, в котором нужно держать дистанцию и не выдавать себя. Это всё не было чисто искренним, честно говоря, ведь практически о каждом своём шаге ты думал. Думал, на что её вывести, как заставить быть абсолютно откровенной перед тобой, дабы приблизить, притянуть. Думал, что сказать и как ответить даже на самые банальные вопросы, сколько выдумал, чтобы в итоге добиться того вечера, что отдаёт в памяти слишком сладостными басами по сей день. Это ведь не как проститку, обидно же, тут всё устроено по-другому.       Вспоминай, как нервно и спешно открывал бутылку какого-там несчастного вина — белого или красного, вспомнишь разве, когда она сидела на презеркальной тумбе в том самом номере отеля. В одной футболке, отнюдь не трезвая, измотанная чем-то — остановила тебя, опомнилась словно о том, что границы переходить не нужно. Бутылка всё никак не подавалась, заставляла выходить их себя, едва разборчиво выдавая это растерянное «блять». Ведь ты же точно знал, что любой ценой у вас всё будет в эту ночь и будет потом, когда даже формальностями не играл — наконец открыл, выпил из горла совсем небольшой глоточек, поразбивать бы эти бокалы, а её заставил пить много, дабы пылкий нрав окончательно утонул в обманом омуте. Её доступность сводилась к максимуму, но впервые за это не было столь обидно, когда через пятнадцать минут её ногти неболезненно-приятными движениями поползли по спине.       А утром ты обещал или всё-таки так сладко пиздел о том, что это почти что ни к чему не принуждает, но всё-таки было бы неплохо. Она повелась, она и правда старательно вела себя как гордая блядь, за которой приходилось бегать во второй раз. Это быстро надоело, это было практически не по плану, потому и помнится её блеклая натянутая улыбка, растворившаяся в твоих словах «мы вместе теперь». Ну конечно, она не восприняла всерьёз. Она подумала, мол, детское что-то. Но ты знал, что у вас всё заезженное будет как для неё. Семья вроде — некрасивое слово, но оно крепко свяжет. Так как ты и хотел.       Не хотел. Ты не так хотел. Что-то пошло не так, когда твоя любовь оказалась не по твоему плану и изучил ты в ней что-то ошибочно. Она для тебя сияла, для всех сияла, была слишком громкой, бесящей что ли, когда вы были наедине — совсем другая. Ты всегда хотел видеть её именно такой, ты всегда хотел видеть её рядом. А она крутилась с подружками своими, там с Русланом, Юликом, с этим ебаным Цыркуновым в конце концов. Вот его точно не должно было быть, но именно он и выводил больше всех, аж до дрожи в коленях.       Помнишь ваш первый с Лизой скандал? Ты ему всёк, после первых ваших же двух фраз, готов был хорошенько оторваться вот уж точно. Ребята разняли, ребята ничего не понимали совсем, не дали закончить хорошее дело. Лизе впервые хотелось всечь потом, когда вы минут через десять стояли на улице, а в уши постоянно отдавали басы из клуба. Она говорила, что ничего не понимает, что это какое-то там недоверие, портящее репутацию вас двоих. Вашим отношениям было тогда два месяца. Ты впервые так ненавидел её, что тысячно любил.       А ещё ты любил стабильность, но в тысячный раз презирал её. Третий месяц отношений с Лизой, а ты, шипя, снимал колготки с Юли, потому что с ними трахаться ну никак неудобно. Вот же чёрт, как забавно. Все такие доступные, абсолютно все. Казалось, что каждую девчонку можно уломать. А у тебя и получалось это слишком часто, без особо сильных стараний угодить: деньги или сладкая ложь. Звук уведомления сообщений от Неред и с ним впопад последний сладостный стон этой бляди, рассказывающий о конце той прелюдии, о которой может и узнало пол отеля как минимум. Вы кажется встретиться в одиннадцать у кафе договорились? Главное, не опоздать.       И снова. Вспоминай этот ебанный бокс — часть тебя. Ты сам всё испортил. А потом к Лёше пришёл, как затасканный жизнью щенок, так и выглядел за прокуренной душой, горько слыша о том, что тренер к себе не возьмёт, это уровень профессиональный, не с улицы. Всегда же был прямолинейным, вот и сейчас словно ломая пополам все надежды. Возвращение изначально казалось слишком абсурдной идеей, но Алексей дал месяц испытательным сроком и через этот же месяц же с горем-пополам взял, говоря, что долго держать не собирается. Но как оказалось, как были предчувствия изначально, не зря приходилось так убиваться и мучаться, слыша самое худшее в свою сторону, а потом невероятные вещи о каком-то там таланте. Лёша ведь не дурак, будто бы больше знал, потому что есть ребята, которых годами мотай вокруг одной и той же груши, всё будет также, а в Дане своё заложено, что за полгода и вытянуть можно. Это ещё давно все знали.       В какой-то момент киноленты, где всё так хорошо, тебе захотелось сломать её. Ты давно хотел присечь эту распущенность, но терпеливо, как и прежде, ждал момента. Ждал момента, ждал с нечеловеческим трепетом как когда-то, тугими канатами связывая к себе, а потом всё и пошло невольно, своим чередом. Она наконец осталась дома, стала ближе и роднее, правда истерила излишнее и плакала. Но тебе не казалось даже, ты уверен был, что это ради вас и того, что будет дальше. Ты всё делал, почти что не оступаясь. Но разве можно всё предугадать?       Но нет, какой-то момент перевернул. Ты не знал ничего и не понимал, когда перед тобой оказалось теперь калечащее будущее, в нём ты не участвовал — это былое дело, нет. Ты не любил детей. Мог бы терпеть, конечно, но сколько мыслей и сколько необъяснимой раздражительности: стоящие крики в ушах, противное «папа», бесконечные истерики, впоследствии ничего хорошего. Чужие разговоры, взгляды и мнения; самое главное — карьера и счастье. Его больше не будет. Кто же мог предположить иначе, ты же лишь врал ей, что любишь этих маленьких существ, на деле так яро желая пожить для себя, да и не десять лет, а все двадцать-тридцать. Мучаться никак не хотелось. Казалось, что этих ложных мечт, надежд и слов хватит, чтобы затуманить невинный девичий разум. А она всё испортила, в очередной раз принимая что-то там слишком серьёзно.       Хватит. Это прямо сейчас. Это конец 2012 года.       Он на самом деле весь покрыт болью. Это всё синяки, синяки. Синяки — ебучая формальность, когда повсюду бардак, а все мысли в одной копилке — в голове. И ненависть всё также ко всем вокруг вяжется грозной петлёй на шее, а все такие чужие, да и только. Как на него шквалом рушиться этот провал, говорящий о том, что можно будет ещё исправить — думается, что нет, что всё зависело от одного переломного раза. Впервые такой слабый, а вся агрессия иссякла ещё несколько часов назад, сменяясь жалкой бесчувственностью и немыслимой горечью.       Лиза всё ещё такая домашняя, своя, близкая, подобно кошке, которой не положено покидать приделы собственной квартиры, которую хочется спрятать подальше ото всех, беречь и беречь только для себя. Ведь она выслушивает так терпеливо, ведь хрупкими лапками зализывает раны, почти что не осуждает, только сотни раз повторяет «зачем?». Ничего не понимает. Глупая. Это всегда было для него, это был его выбор, за которым, даже не врёт, а пойдёт дальше, пускай наступая на эту непривычно едкую боль снова-снова.       Рыжеволосый мальчик, что давно вырос, усмехается далеко не наигранно, зная, что это всё пустяки, затянется. На кухне наконец не раздражает свет, когда оказывается немного приглушён давно наступившей темной. Этот как-то легче, это не обременяет. В голове только бродят страхи из детства, каждый пугающий звук и каждые слова, что как сигнал, что сегодня имеют совсем иное значение. Но ключевое словно здесь «почти».       Вяжется за самую близкую для него сейчас. Это какая-то там странная чистота души, что оказалась сгоревшей ещё в самой молодости, но так ложно выросла из пустоты. Это чистота, вынужденная лежать под слоем пыли, не воскрешённая под обломками чего-то нехорошего. Больно и тошно от себя самого же, словно вмиг что-то переворачивается, ломаясь с хрустом, а будучи потерянный мальчик быстро сдаётся, по крайне мере на этот вечер. Достаточно боли.       Она делает горячий чай, по-детски целует в висок, в очередной раз вызывая до дрожи это желание удержать. Насколько же привязанность овладевает человеческим разум, выворачивая каждого: сильного или слабого. Или абсолютно опустевшего, не знающего о своих преимуществах, о силе или слабости в конце концов.       — Ну, я спать тогда. Спокойной ночи. Не задерживайся долго. — Лизин силуэт маячит перед глазами, когда та ставит собственную кружку в раковину и приближается к дверному проёму, резко и покорно останавливаясь на зов.       — Стой, Лиз, ты была в больнице вчера?       Это его волнует. Это он от нервов, после случившегося, копает в себе все те детали, что закинул в «собственную черепную копилку» и так спешно забыл, осознавая, что одна из проблем уже стоит с довольно заметным животом.       — Да, я не предупредила, но я…       — Кто у нас будет?       — Девочка.        Она бесяче улыбается.       Девочка.       Блять.