Я запрещу тебе дышать.

✕ ✕ ✕

      В голове теперь живут и бегают хомячками вечно беспокоящие мысли: ребёнок всё-таки, дальнейший быт и его окружение. Даня ведь всерьёз не беспокоится, избегает этой темы почти что всегда, словно доказывает, что вся эта стереотипность в такое время что-то нереальное. Ведь не кидается слушать, как это живое существо начинает пинаться, что ощущается совсем необыкновенно; не пытается затаскивать в сотни магазинов подобной тематики и, в конце концов, они живут так, как будто этого всего не существует. Так обычно делается с проблемой: замалчивается и отводится срок, чтобы та разрешилась как можно тише и быстрее или же и вовсе «рассосалась» сама.       Зато все вокруг так обеспокоены и кажется, что становятся даже ближе, чем собственный молодой человек. Разделяют любые эмоции, не тыкая на ранность события, не оттягивая на десять лет вперёд и никак уж не обвиняя в том, что случилось своим чередом. А у Кашина внутри что-то всё-таки происходит, раз тот под парой-тройкой бокалов вина, заявляет, что если девочка всё же, то пускай Аня, а если мальчик, что мало вероятно и нереально практически, то там и думать будут. Аня, Анна. Хорошо. Лиза не возражала, Лиза была безумно благодарна и рада, что они хотя бы затронули ранее совсем не существующий в их разговорах факт, да и сколько бы молчать было можно.       Самой бы привыкнуть, никак не выходило и не выходит. Девушка наряжает красивую, пушистую, длинную ёлку, тянется за верхушкой-звездой, что лежит на столе, в какой раз забывая, что такие резкие движения делать противопоказано, хватается за спину буквально на мгновение, а Зарыковская уже пугается больше, чем пострадавшая, чей негромкий смех разливается по комнате подруги.       — Никак не привыкну, вот честно. — улыбается, не видя в этом ничего такого, кроме лёгкой боли где-то в пояснице, что частый гость в последнее время, но как говорит врач: «абсолютная норма». Значит, и поводов для беспокойства нет, а все такой шорох наводят каждый раз.       — А пора бы уже, Лиз. Всё-таки какой месяц, я сама так рожу быстрее, — Даша шутит в очередной раз про всё это, заставляет улыбнуться; наконец хватает со стола ту самую верхушку для ёлки, протягивая в руки. — Держи.       Наконец дело закончено, когда украшение оказывается на положенном месте. В коридоре негромко хлопает дверь, как предвестник чего-то хорошего, домашнего и уютного. Вроде как, Даня с Юликом, что, по словам возлюбленного, договорились встретиться уже у подъезда, одновременно с работы. По началу даже не задумывается об этом, больше спеша подправить все весящие игрушки, пару гирлянд и проверить всё в целом.       На дворе двадцать девятое декабря, ранний, но такой мрачный вечер — зима же, темнеет рано. За окном крупными хлопьями падает на вид такой тяжёлый снег, заранее предвещая судьбу каждого, зная ответы на все обременяющие вопросы. У Даши дома уже пахнет каким-то ароматизаторами с мандаринами, невольно окунающими в детство. Да и то не прошло почти, к тому же отдало так много наивности во взрослую жизнь и настолько, что без сомнения можно сказать: абсолютно каждый из нас ребёнок.       Она как в толпе ищет глазами его, когда в коридоре видит одного Юлика, вещающего куртку на свободный крючок, уже безмолвно задавая вопрос, который тут же понимает собеседник. Здоровается сначала, улыбается, потом как-то быстро и несерьёзно заявляя, что ещё с утра Даня написал, что они не пересекутся, и он подойдёт позже. Только девушка об этом впервые слышит, уже всё осмысляя в коротких объятиях друга, в очередной раз не удивляясь, что узнает такие детали последней. Утром Кашин отвозил её сдавать долги по учёбе и сказал, что всё в силе, и как все договаривались, а в итоге вот — ничего нового.       Лиза не любила паниковать, вот и спокойно пила чай вместе с друзьями первый час, потом написала пару ненавязчивых сообщений, чтобы в случае чего не навести на «наезды» в собственную сторону, потом через полтора всё же звонила, тут уже уверенно желая знать, что могло произойти и всё ли в порядке вообще. А потом по чистой случайности на балкон вышел Юлик, чтобы покурить, теперь всегда отходил, веря в чистоту сохранения «здоровья беременной женщины» — уже шутили так, не подразумевая ничего плохого. Вышел, практически сразу замечая стоящую во дворе машину Данила, которой уж точно не было ранее.       Неред убедилась сама, сверив номера лексуса, но всё же набрала его номер ещё раз, недолго и принимая решение спуститься. На пару минут всего — ничего серьёзного ведь.       У машины она его не обнаружила, как бы того не хотела, но плохое предчувствие взяло вверх, уверенно заявляя, что он дома, и что-то случилось. Пару повторных звонков хватило на то, чтобы всё-таки подниматься на шестой этаж и действительно открывать дверь без ключа. А дальше, пожалуй, нужно было остаться с Юликом и Дашей, поговорить пару часиков и не совершать таких страшных ошибок.       — Даня… — она зовёт его, стоит только захлопнуться входной двери, решается всё-таки пройти на кухню, откуда горит свет, осторожно снимает зимние кроссовки и нехотя куртку. До кухни пару шагов, — Ты куда пропал? Мы тебя потеряли просто…       Что-то ей это напоминает. Горечь или ненависть. Черствость или ужас — запуталась, но взглядом чётко поймала в его руках даже не подожжённую сигарету, что тот просто крутил между ладонями и пальцами, вероятно, от нервов и колких переживаний. Очевидно, очевидно кому угодно и ей тоже, что он ждал. И прежде чем он что-то сказал бы, ей захотелось вернуться на улицу, сама не знала почему.       — Лиз, я тебя ждал. Давай поговорим.       Она кивнула, обреченно и испуганно села: знала же, хорошо знала, что когда он так серьёзен, то чаще всего, виновата она. И также знала во что всё это может перетечь и каким боком выйти, потому и надеялась, что любую ситуацию замнёт и в конце концов потащит в квартиру к друзьям.       — Ты меня любишь?       — Ну конечно. Что за глупые вопросы? — если бы рассмеялась, то только от удивления, но вот сейчас поразилась искренне, что точно.       — Тогда, послушай… — он из кармана достаёт что-то маленькое, не сразу привлекающее внимание, но только стоит ладони лишь открыться, как всё объясняющим дурным знаком возникает кольцо. Она тревожно-тревожно вздрагивает, но не закрывает лицо руками, не начинает плакать или визжать от радости, просто смотрит и про себя понимает, что услышит те слова, к которым совсем не готова. — Мы уже давно вместе, и знаешь… Короче… Ты выйдешь за меня?       Она видит какой неестественностью он это делает, будто бы не хочет, будто бы сильно понуждалось, а оступиться теперь поздно. Взгляд серьёзный, даже по вздоху чувствует, что Кашин не терпит и секундного молчания, пустотой требует ответа, но девушка-то хотя бы и одного слова в ответ сказать не может.       — Нет, Дань, я… Подожди, — Лиза улыбается, но это улыбка во время паники, во время затишья перед бурей. Он заставляет её просто взять кольцо, пока одним взглядом колит-колит-колит, оставляя только крупные ножевые. Но она неуверенно мотает головой, даже не коснувшись украшения — оно пока не ёё. Тысячно рано. — Ты же говорил, что пока не хочешь, что подождать можем, ведь всякое может быть и…       — Я передумал. Если у нас всё хорошо, то почему бы нам просто не сделать этого? Распишемся, да и всё. Остальных формальностей нам и не надо. А у нас же всё хорошо?       Так тщательно проводя линии, всё равно сложно понять зачем и почему Даня делает такой серьёзный, казалось бы, шаг столь неожиданно и вот точно торопясь. Им нужно более осознано подходить к этому, быть готовыми и всё понимать — его же слова, что засели в голове, но безбожно резко топятся им самим же.       — Да, но… У нас всё хорошо, конечно, но может пока не будем торопиться?       — Торопиться? Ты мне не доверяешь?       — Доверяю.       — В чём тогда проблема?       — Просто я не готова. Просто всё это пока ни к чему: у нас теперь есть что-то важнее, чем это. И мы всегда успеем.       — Нет, Неред, проблема у тебя в другом, — кольцо почти что беззвучно падает на стол под его «лёгкой рукой» — вот, что дурной знак. — Не хочешь рассказать, когда в последний раз виделась с Цыркуновым? Сука, как же я заебался, что моя девушка трахается со всеми подряд.       Лиза почему-то не удивлена или просто этим изрядно вымотана. Когда-то лучший друг теперь практически чужой человек, ведь не способен предугадать, что снесёт голову рыжеволосому бесу, ведь понимает, отчего так меняется девушка, но так яро сдаётся и уже ничем помочь, по его же словам, не может. Но они видятся. Видятся когда получается, разговаривают много, но всё равно редко. Просто Дане об этом самому точно никак не узнать — не заметил ни разу. Так угадывалось время. Так было важно и нужно. Они всё делали для того, чтобы от их контакта не осталось даже обмолвок между собой. Но всё-таки интерес обречённо падает на тот вопрос, кто же всё-таки рассказывает Кашину такие вещи, за которые он прямо сейчас готов «оторвать голову».       — Что ты несёшь? — кажется, он злится, а она уже не слепая и всё понимает, но терпеливо объясняет из раза в раз. Говорит честно. — Да, в последний раз мы с ним виделись где-то пару дней назад, но мы поговорили минут десять и не больше. Я же постоянно с тобой. Если не с тобой, то значит на учёбе или с кем-нибудь из девочек. Ты всегда это знаешь, Дань. Давай не будем, пожалуйста. — Лиза встаёт и спешно проходит в коридор, включает свет, чтобы одеться обратно и бережно в очередной раз забыть все сказанные слова, — Пойдём к Даше с Юликом. Мы тебя итак долго ждали.       — Я с тобой, блять, не договорил.       Он тоже теперь в коридоре. Заставляет в мгновение развернуться, так и не позволив толком коснуться куртки. В тишине звучит невнятно тихое «что?». Русоволосая так яро надеется на то, что через пару минут всё будет хорошо, и они выйдут на улицу. Но жизнь слишком коротка, чтобы всё шло так гладко.       — Вот только не ври мне сейчас, я всё прекрасно понимаю. Ты хотела от меня уйти?       По щелчку вспоминается их недавний разговор с Мишей, не несущий ничего серьёзного. Молодой человек просто искреннее советует в случае чего разойтись, пожить отдельно какое-то время, но ведь Лиза данное предложение в любом свете отвергает. Отвергает, потому что у них ребёнок сейчас и почти что всё нормально, но допускает, что в болезненный момент она думала об этом. Странно здесь совсем другое. Кто-то будто бы рассказал Данилу этот самый последний разговор, приукрасив его в негативную сторону и упустив множество немаловажных деталей.       — Нет, но такое ощущение, что ещё чуть-чуть и мне всё-таки придётся пожить у мамы.       Ошибка. Ошибка — это крик в безмолвном бездонном поле и слишком тяжёлое разочарование, которое не передаётся дословно. Неред говорит в порыве некой обиды, словно забывая, что может быть после, какой ценой эти эмоции и в некоторой степени прозвучавшая правда. Это ведь как качели: неделю назад у неё заживают те синяки, всё удачно не доходит до стабильности, а завтра он снова может сделать так, как посчитает нужным.       Ошибки. Люди на них учатся или познают их в полном мере. Лиза знает. Теперь лишь вспоминает собственные промахи за секунду, когда его кулак удачно попадает ей в губу по ощущениям со страшной силой. Он молчит. Она проводит пальцами и видит кровь быстрее, чем ощущает ядовитую боль и невольностью слёзы на своём лице. Дальше всё игра с проигрышем: попытка быстро схватить куртку и выбежать (только босиком — глупо, но не иначе в тот момент), его рука, схватившая за запястье. И конечные пару шагов, чтобы девушке стоять прижатой к полкой под куртками, находящейся слишком близко к выходу.       — Что ты хочешь? Правду? — когда человек встаёт на путь ошибки, по случайности или нет, то он доводит её до конца, и Лиза не исключение. — Да, когда-то я хотела уйти от тебя, но это лишь потому, что мне стало страшно спать по ночам с тобой. Я не знаю, что говорить и как себя вести, чтобы потом не стоять по часу у зеркала и не замазывать эти ебучие синяки. Сейчас я хочу уйти ещё больше. Я устала, Дань. И если ты хочешь, чтобы я осталась с тобой, отпусти меня.       — Сука, Лиз, почему же мне иногда так смешно от этого, ты не знаешь? От чего же ты устала, милая? — как ни в чём не бывало он с широкого размаха бьёт по правой щеке, будто думая, что пробудит этим иной расклад мыслей, но больше негромкого вскрика и терпеливых слёз, ничего больше.       — От этого. Мне больно, больно прямо сейчас. Прекрати, остановись, — горячо на коже становится от кулака, что оставляет ещё один неприятный колкий след на губах. Эти слова иначе завели в нём какие-то там бесчеловечные механизмы, а она не помнит, когда было столько невольно уходящих слёз, которые так сложно остановить. Ей кажется ещё и больно говорить, и думается, что стоящий напротив, просто улыбаясь, не сможет остановиться. — Ты же убьёшь меня.       — Ты права, когда-нибудь ты меня выбесишь, и я всё-таки так и сделаю.       Он прекрасно всё осознает и понимает, что говорит. У него это как иллюзия «абсолютной нормы», чёрт с этим в тот момент, когда, словно кукловод, он делает шаг назад, облокачиваясь на высокий комод. Будто бы говорит глазами: «беги, дорогая, беги, иначе от тебя и правда ничего не останется прямо здесь и сейчас», даёт вызов, который совершить бы опасно, но только не Лизе, что думает, что иначе ей не спастись. Она запуталась — страшный факт, но босиком всё-таки холодно выскакивать на лестничную площадку, не хватаясь даже за куртку, и не больше. Не страшно, но он словно считает до трёх. Раз. Два. Три. В объятиях, Я не узнаю себя. Но в прошлом давно: Утопия, Со мною быть нельзя.       — Блять, когда же ты научишься думать?       Его голос — ужас, ужас, ужас. Дальше всё страшный сон или сказка не с самым хорошим концом. Он толкает её вперёд, непонятно осознавая данный поступок или отнюдь нет, но пару пролётов, как пару секунд. Снова негромкий вскрик и ничего. Огромная пустота…       — Лиза…       Вокруг всё такой же белый-белый снег; непримиримая метель. На улице так холодно, что даже на балкон выходить не хочется, но Даня тащит. Они смотрят на салют, что каждой вспышкой увеличивает колкость ситуации в два часа ночи первого января. Он просит загадать желание, а через пару минут уговаривает рассказать о нём. Почему это сейчас? Почему?       — Подожди, нет… — Неред смеётся, хватается за ручку балкона, чтобы вернуться в квартиру, потому что и правда так неуютно. — Вот что ты загадал?       — Расскажешь, что загадала и я расскажу. — не даёт ей сделать шага вперёд и покинуть пределы дискомфорта — (дискомфорт ли это тогда?), кажется, иначе прижимает к стене. Её не пугает. И никогда не пугало: это просто страсть, вспышка эмоций, их первый новый год вместе.       — Ну, нет… Так я не хочу, — она глотает слова под влиянием его губ, лишь потому что они играют на поцелуях, лишь потому что они не умеют и не пытаются даже молчать, когда вдвоём. — Это нечестно.       — Нечестно, говоришь? — среди слов Кашина мелькает женский вскрик: она выскальзывает из объятий, он хватает за руку как-то пережимая косточку у запястья вот точно, но тогда это просто мгновение. Снова задерживает. Игра и ничего больше. Сам ведь улыбается и почти сдаётся: — Я загадал, чтобы ты всегда была со мной.       — Тогда наши желания совпадают, Данила Владимирович, предлагаю покинуть переговорочную и закончить работу где-нибудь в более тёплом месте…— Лиза слишком счастлива, но голова в явном тумане от того, что когда выпиваешь залпом полбутылки шампанского, а потом выходишь на крайне минусовые температуры, организм пребывает в некотором негодовании.       — Ничего не мешает закончить нам здесь, Елизавета Романовна.       Как удобно ему. Одет ведь полностью, а на ней только длинное худи. Он словно не слышит просьбы, а она снисходительно улыбается: всё равно не будет мучать себя и свой организм. На этот раз удачно выскакивает из объятий, но спотыкается о порог балкона, продирает в кровь на голенях царапины, но не падает. Шипит негромко, уже невесело почему-то и он не улыбается совсем, только ловит дверь балкона, избегая негромкого звука её удара. Тот самый безмолвно вопросительный взгляд залезает в самое подсознание.       — Чёрт… Дань, нет, там холодно.       Она, кстати, и не помнит или не знает вовсе, что это была за квартира. Обычная однушка. Снял ли, попросил друзей? Не столь важно. Главное, что было невероятно уютно и классно: они пили шампанское, потом глинтвейн с каким-то там шоколадными конфетами, а потом…       Она открывает глаза более осознано. Несчастно глотает воздух, хочет понять, что происходит вокруг: всё какое-то белое, как тогда в по ощущениям таком далёком 2011. Взгляд случайно фокусируется на окне: там тоже жуткая метель, на мгновение ей кажется, что сейчас всё то же время, что они влюблены как никогда и счастливы. Дани нет.       Засыпает снова и просыпаясь, видит его. Хочет спросить повесил ли он тот шар на место, что они сбили, гоняясь друг за другом: ещё раз понимает, что время не то. Они и не сбивали его вроде, сам упал или… Нет. Эта пустота внутри охватывает резко, зрачки расширяются, но она не паникует. Когда спотыкалась в ту ночь не испугалась даже, только задалась вопросом: как так неосторожно? Вот и сейчас. Он молчит, выдыхает. Он. Он. Он.       Её рука ползёт к стягивающей боли, словно отсчитывая болезненность слов:       — Аня…       Он ловит эту руку своей, как тогда на балконе, как тогда, когда всё было сплошным обманом. Она вздрагивает, пальцы выдают какой-то импульс. Она на него не смотрит. Она боится. Наверное, тоже как тогда.       — Родная, — Лиза всегда ненавидела, когда он так называл её, а потом смеялся и обещал, что к этому легко привыкнуть, когда поймёшь, что это только из-за самой наичистейшей любви. — Ты только не волнуйся, хорошо?       Не слышит. Ровным счётом также как и ни единому его слову с тех пор не поверит. Собственный истерический крик кажется немым. К ней подходит кто-то ещё, в плечо впивается игла, что быстро глушит эту сложность крика. Но ведь из-за этой тишины волнует один вопрос.       Куда они выкинули бутылки из-под спиртного в ту ночь?

✕ ✕ ✕