Я запрещу тебе дышать.

      В палате слишком пахло сигаретами, но никто не курил. Лиза беспрестанно просила проветривать комнату, четыре стены которой казались чем-то бесконечно безвыходным. Персонал не всегда имел возможность так долго держать окно открытым, а у бедной девочки чуть ли не случались истерики по этому поводу. Такая заплаканная, опустевшая, она знала владельца этого едкого табачного запаха, что просто слился в мираж. Она помнила каждую его реплику, взгляд или нечётко выраженное осуждение. Она помнила его движения, привычки и желания, словно этому всему по сей миг нужно было соответствовать.       Звуки салютов и множественно разбитых бутылок, криков с улицы врываются в трепетно-привычную тишину палаты; словно за стеной, слышен стук бокалов, что выдаёт всё празднество далеко не трезвых врачей. Это часы бьют за двенадцать, отматывая горький 2013 на новый. Странно, но для Лизы этот праздник совсем ничего не значит. Она не хочет конфет от мамы как в детстве, не хочет этих бешеных эмоций и заложенных надежд на новую жизнь, не хочет больше бойких поцелуев и не подпускает к себе то самое «стремление» выпить целую бутылку шампанского залпом. Она пустая. Совершенно. Ей хочется заснуть и не проснуться. К сожалению, ни первое, ни второе невозможно. Бессонница тянет за усталые плечи. Бессонница, перекручивающая всё сознание кверх ногами, мотающая из стороны в сторону. С бессонницей в страшный раствор смешивается боль: моральная ли, физическая, ментальная и все-все до неприличия её виды. Каждый фантом из тысячи сливается в единое целое, порождая что-то слишком личное и болезненное.       Она может встать, но не встает — не хочет. В палате, в которой по ощущениям уже давно минусовая температура от банально открытого Лизою же окна, очень холодно. Но этот холод — только состояние чего-то отдалённого. Разве это важно? Она вспоминает, как часто прикрывала широко распахнутые окна в квартире, боясь, что кто-то, да заболеет. Теперь готова сама. Ей нечего терять. Но почему же тогда прямо сейчас в руках телефон? От нового года десять минут, но сообщение от него написано ещё довольно грамотно для такого времени:       С новым годом, родная. Я люблю тебя.       Не отвечает. Не верит. Просто тонет. Не может видеть его, вспоминать или даже думать о нём, хотя покорно терпела утром, когда он принёс три апельсина, что не тронуты по сей час. Он смеялся и обещал, что всё наладится. Но этот смех впитался лишь в её горькую выцветшую ненависть. Она была всё такой же пустой и что с ней не делай — вывести на живые эмоции едва бы получилось.       Кроме слёз и истерик. Тех самых, что сковывают твёрдой хваткой, что убивают и разрушают прямолинейно. Она много плакала, многократно осознавая, сколько вмиг ушло; много плакала от физической боли, тянущей где-то совсем внизу живота и по всему телу. Медсёстры кололи препараты, но ни один не справлялся. Медсёстры кололи снотворное пару-тройку раз, но то действовало с невероятной скоростью, погружая лишь в несколько часов сна, чтобы потом снова просыпаться от чего-то очень похожего на паническую атаку.       Врачи как какие-то куклы в руках дьявола говорят, что всё в порядке. Все приветливые, улыбчивые — просто актёры. Она видит каждого насквозь. Она знает, что это просто их работа. Знает, что в них сочувствия столько же, сколько и в том, кто открывает двери этой палаты с привычной небрежностью, словно разнося вё в пух и прах.       Окно сдвигается от лёгкой метели, едва не ударяясь об стену. Ей мерещится детский крик. Правда ли с улицы или просто отцветшая смесь звуков? Лиза не понимает. Она как-то осторожно откладывает телефон рядом, с такой же аккуратностью сжимается клубочком. Снова рыдает, сдерживая невольно громкие истерические вскрики. Бедная девочка. Бедная маленькая девочка Лиза Неред. Почему ей так больно? Ведь она сама как ребёнок — это его слова где-то мельком. Ведь они не состоялись в жизни толком, не успели устроиться, чтобы дать ребёнку всё лучшее. А может быть и не надо было? Да, пришлось бы так много менять, привыкать жить по-другому. Но разве они бы не справились?       Она не понимает. Ничего не понимает прямо здесь и сейчас. И искренне верит, что разберётся со всем немного позже, если найдёт силы. А пока знает только одно: Ани нет. Ани нет, а она к ней привыкла. В тумбочке дома лежат снимки с последнего УЗИ: на них совсем уже живой человечек. Она не успела их никому показать, спешила подготовиться к празднику, закончить каждое маленькое и чересчур огромное дело вовремя. Рутина жизни всегда выводит, всегда требует делать по шагу назад. Но не нужны никакие праздники, кто их придумал, когда сама жизнь, а не её часть способна сделать удар в спину в тысячу раз острее.       Не в силах успокоиться, она хочет просто захлебнуться в собственных слезах. Как жаль, что не получается. Как жаль, что всё завершается лишь волной бессилия. Как жаль, что она не сказала ему «да» в тот вечер, что попыталась закончить нечестную игру. Пускай бы она вся была покрыта синяками, рассеянными по лицу, плечам, да и всему телу. Она потерпела бы, сделав всё, что только возможно, дабы Аня оставалась в порядке. Если нужно было бы слиться со стенами злосчастной квартиры, не покидать её никогда и только как собачка ползать в ногах у её хозяина, то Лиза справилась бы с этой задачей в миллион раз лучше сказанного. Если нужно было бы признаться ему, что она стояла на трассе и потрахалась с каждом его другом, а потом собирать каждый дверной косяк по всей квартире, то Лиза буквально бы божилась, что всё так и было, и она просто конченная шлюха, которая до конца жизни будет просить прощения за всё совершённое. Она бы сделала всё, если бы знала. Это правда.       Но ведь она сильная. Она знала об этом всегда-всегда: когда мама была готова опустить руки — она поднималась с колен вместе с ней; когда оставалась совсем одна — она учила себя переживать это, ценить момент. Это всё ведь звучит так легко. Она была сильной, когда просто молча прощала его: от синяков, возможно даже шрамов, и оскорблений. Неред не глупая. Знала, что так нельзя, но ведь против себя тоже никак — верила в хорошее, не иначе. Но только не сейчас. Сейчас в ней истина пробуждается, гласящая о том, что так больно, обидно, ужасно. Неужели, проживая так долго с крепкими ладонями, она позволила сломать себе руки? Да.       Телефон её будит, расталкивает, приказывает опомниться и разглядеть происходящее вокруг. Его нужно взять в руки. Она выдыхает. Она раскрывает клубочек, терпеливо скрывая измотанный голос и собственные слёзы. Ей нелегче. Отнюдь. Лиза считает секунды, заранее зная, когда брать уже будет поздно. Знает ведь, кто звонит, потому и настраивает в колонки тот самый счастливый голос, застрявший ещё в 11.       — Да, мам…       — Лиз, а уже начала волноваться. Думала вы с Даней весь праздник проспали. С Новым годом тебя! С новым счастьем!       Маленькая девочка замирает. В голове кукла с яркими волосами и необычным макияжем, подаренная мамой, лет в шесть. На душе на мгновение тишина, спокойствие и уют. А мама так же, как и тогда говорит тысячу пожеланий, что впитываются в клеенку надоедливого кухонного стола. Маленькая девочка целует совсем взрослого мужчину в ключицу, плечи, почти не улавливая точной сути яркого, словно выстрелы, шёпота: «моя, блять, Лиз, моя». На душе ощущение слишком броского счастья, уверенности и подозрительного экстаза. Он для неё как муж, родной отец, самый близкий человек на планете и…       — Лиза, милая, пусть все твои желания сбудутся, всё будет хорошо…       Не слышит, уже по привычке тонет глубоко-глубоко в себе, отчаянно хватается руками за надежды, но топит, тянет ко дну собственное сознание. Что если бы она не пошла искать его в тот вечер? Что если бы не делала поспешных выводов? Что если бы…       — Лиза, милая, ты слышишь меня?       Суровая реальность помогает ухватиться руками за берег, но почти вместе с пальцами ломает край айсберга боль. Что она скажет маме потом? Нужно правдоподобно соврать в настоящий момент, не стаскивая при этом последнюю частичку контроля ситуации с себя.       — Да-да, мам, спасибо тебе. Я и Дане всё обязательно передам. Он… Он на кухне сейчас, скоро вернётся.       — Ты в порядке? Голос у тебя какой-то странный.       — Я в порядке. Просто устала, безумно.       — Тогда не затягивайте там, ладно? Тебе сейчас отдых нужен и покоя побольше. Всё для малышки же.       — Всё, давай-давай. Люблю. С Новым годом тебя тоже!       Уже едва живая она кладёт трубку, вдыхая пустой воздух палаты. Ей нужно чем-то дышать, помнить себя и жить дальше. А потом мама ведь обо всём узнает, позже, как и все звонящие с поздравлениями. Она почти что смеётся в трубку, как жаль, что только истерически, но ещё обиднее, что никто не распознаёт этого. Не помнит, когда перестаёт плакать и засыпает, всё также котёнком, прячущимся от боли, нанесённой окружающим миром.

✕ ✕ ✕

      А вот и миг. Оказалось, пару дней. Мама берёт её за руку и всё молчит-молчит, невольно принося в палату всю тяжесть и разочарование. В её глазах слишком много боли, а у Лизы — ничего. Лишь лёгкое сочувствие к той женщине, что всегда учила слушать и любить себя, но всё-таки толкала в одни и те же руки, которые всё же были так неприятны для неё с самого начала. До сих пор в голове звонкой трелью каждая её поучительная фраза, в которой она желает только хорошего. Может быть, так, но Лиза почему-то и её мельком осуждает, прежде чем погрязнуть в равнодушии.

***

      — Мам, я не хочу с ним даже разговаривать сейчас!       — Прекрати, Лиз, вы взрослые люди, не заставляй человека стоять на пороге. Он пришёл помириться, в конце концов, а ты себя как ребёнок малый ведёшь!       Неред уже кажется, что все соседи давно знают, с кем у неё отношения, и как всё это происходит. У Дани самая выедающая привычка: приезжать мириться именно в тот момент, когда с ней есть кто-то рядом, и нет практически никакого шанса отказать. Особенно хорошо эта уловка работает с матерью. Она-то не знает всей сути, не оставляя в покоя ни при каких обстоятельствах и тем более уж не отпуская гостя без чая. Пускай и приходится в условиях одной комнаты или общей кухни.       — Я никуда не выйду. — Лиза облокачивается на подоконник, настырно скрещивая руки на груди. Себя-то она точно знает и в этот раз также точно никуда не пойдёт, а наконец сделает так, как она хочет.       — Тогда я впущу его сама. — вот только уловки самой родной женщины куда лучше, а по её мнению: всё должно быть хорошо в таких крепких отношениях, да и Кашин — ни как святой.       — Это наше с ним дело. — всё-таки Лиза нервно «шипит», но из их комнаты выходит, находу придумывая, как же избежать чересчур близкого контакта с ним хотя бы на сегодня. На проходе, переступая порог, задевает плечо матери и обиженно, что бывает крайне редко, выдаёт: — Не надо в него лезть.

✕ ✕ ✕

      Лиза ведь на самом деле бежала: от его маленьких претензии, потом скандалов, слов, оскорблений, впоследствии и от садин: случайных, а потом — нет; бежала от острого ножа в его руках, но все эти голоса крикнули почти что разом: «Только он — твоя семья, жизнь и судьба». Эти голоса охватили разум, прижали к стенке и заставили безоговорочно поверить. Разве она хотела? Она просто не могла оступиться, подвести кого-либо, до дрожи в ладонях боялась услышать неодобрительный возглас в свою сторону.       Она всегда играла какую-то там роль: самая лучшая на свете дочь, самая хорошая подруга, самая близкая на свете. Всегда было страшно оступаться, терять образ, вычитывать осуждение — со всех сторон, и стараться всё исправить, перерезая себе глотку. Сотни мнений, раздумий и выводов, да так, что один вопрос вызывает разделение ужасного человеческого выбора, а владелица всех поводов на стабильные одёргивания так и не может хотя бы раз спросить себя: чего же она хочет и как.       Эмоциональный момент: какая-то полосочка внутри, что говорит беспомощному ребёнку о том, что нужно жить дальше, перебирать босыми ногами по этому жестокому несправедливому миру и наконец бороться. Звучит едва реально, когда стоишь у больничного зеркала, считывая собственные маленькие шрамы от той самой операции. Звучит невозможно, когда мама тихо-тихо и неразборчиво говорит о том, что получила медицинское заключение о смерти. У Лизы снова случается истерика на всю больницу, да так, что никакие уколы не пугают, никакие таблетки не залечивают ран. Она словно заново осознаёт, что произошло, осознаёт два-три разрушающих слова: Ани нет. Ани больше нет. Нет. Нет.       Что-то даёт ей шанс вспомнить тот вечер в мельчайших деталях. Нечётко размазываются лишь диалоги и решения — всё тому составное: слова, реплики, переходящие в крик; его удары по щекам, разбитая губа. Последнее хорошо отражается в зеркале, а хорошими мотиваторами к горьким, болезненным воспоминаниям служат шрамы от ожогов на запястьях. Всё это не кажется таким важным, когда в жилах буквально кровь стынет лишь от одного воспоминания его руки на плече и слишком большая резкость в одном действии. Почему это не ударило в голову сразу же? Почему она опоминается только через несколько дней, решительно начиная складывать картинку из разрушающих деталей?       Лизе не страшно, не стыдно, никак. Разве только что очень нужно. Она совсем по-живому смотрит на маму, смело закатывает рукава больничной пижамы, открывая некрасивые, но точно долговременные шрамы и спокойно начинает свой рассказ. Говорит много-много-много, не задумываясь над смысловой составляющей слов, ничего не укрывая больше и не приуменьшая. Рассказывает о его скандалах, ревности, нелюбви к детям. Рассказывает о пагубных «привычках», алкоголе и её непреодолимом желании никогда близко не подпускать его. Неуверенно тихо клянётся, что это он виноват в том, что Ани больше нет, что она помнит, что это сделал он. А у самой всё-таки предательски льются слёзы, запачкав, кажется, всё-всё тело.       На деле весь монолог напоминает какой-то бред, который только показался долгим его владелице. Три минуты и не больше, в которых всё как у них с Даней в квартире, грязнет в хаосе. Но суть, по ощущениям Неред, передаётся чётко, ведь та повторяет её раз пять: она не останется с Кашиным больше, она хочет вернуться домой и жить как раньше, как пару лет или год назад. Она ненавидит его. Ей больно-больно-больно. А оказавшись в объятиях матери немного легче, но вмиг тяжелее, как только, словно из приглушённых колонок, звучит фраза:       — Лиза, милая, ты бредишь… Тебе поспать нужно. Я позову врачей, если хочешь.       Её трясет всю. Эмоции спутались. Хочется плакать, смеяться от абсурдности и ничего не чувствовать одновременно. Самый близкий для неё человек сейчас в отрицании мотает головой, не верит во всё рассказанное и никак не хочет помочь. Лизе не так важно: поверит ей мама или нет, подумает ли та о неадекватности девушки. Её волнует одно, и она в бессилии шепчет:       — Пожалуйста, забери меня домой. Пожалуйста. Я не хочу возвращаться к нему.       А мама не верит.

✕ ✕ ✕

      Ей не отойти от него, не спрятаться, не создать даже малейшей дистанции, что утешила бы на короткий срок, чтобы после произвести злосчастный выстрел. Его рука касается, обжигает, крепко-накрепко сжимает её; настолько, что пошевелить невозможно даже, а сказать и подавно. Факт вседозволенности игнорировать легко, вот только в зажатом кулаке костяшкам больно, а пальцы затекают. Он делает это намеренно, специально, с твёрдой уверенностью того, что Неред слушать будет, что не уйдёт в себя, да банально не сможет отвернуться. Знакомые приёмы, вытащенные из его больного сознания. Ничего не меняется. Как же отвратительно.       — Лиз, послушай, всё ведь не так было. Ты многое забыла просто и что-то там себе придумала. В тот вечер я сделал тебе предложение, ты сказала мне, что мы торопимся, мы поссорились. Да, это было. Но мы ведь, блять, даже не закончили. Ты выскочила из квартиры, оступилась на первой же ступеньке. Я же испугался пиздец. Я же места себе не находил.       Бедный рыжеволосый мальчишка. Говорит, как раскаивается, параллельно с особой смелостью заглядывая в эти истёрзанные глаза. А она смотрит всё также стеклянно в ответ и ни единому слову не верит, так желая почему-то выспаться, снова побыть наедине или, может быть, пошире открыть окна палаты, посидеть лишний раз на подоконнике, а может быть, когда-нибудь и переступить его. Он целует крепко в лоб, над ним и дальше Лиза улавливает всю ту боль, весь тот страх и какую-то мерзость, слыша полушёпот.       — Не придумывай лишнего. У нас всё хорошо будет. Тебя скоро выпишут, и мы вернёмся домой.       Под ногами не уходит земля, и ничего не рушится. Всё словно как и было, только хуже. Только Лиза закончилась, опустела полностью и по ощущениям безвозвратно. Ей нужно дожить миг, и ощущать себя хотя бы до каждого завтра.       — Я не вернусь домой. К матери поеду.       И больше ничего уже не помнит, не слышит и не чувствует. Только умиротворенное расслабление и одновременно жгучие ощущения, когда молодой человек наконец отпускает руку, видимо навостряя всё собственное красноречие. Лиза же отворачивается и жадно впивается глазами в стену, видя, как по ней, уже без слёз, стекают сотни разбитых мечт, надежд и желаний. Как бы она хотела, чтобы всё это имело хоть какой-то чётко видимый, внятный «от и до» смысл.       Она видит сны: серые, цветные, объяснимые и совсем нет. Пёстрыми цветами отражается дьявольский нежный смех, потом колкий крик, что хуже острого ножа по телу. Слишком уж много занимает места только он-он-он. Так хочется разобраться, пока мозг только лишь играется с видениями, бепощадно роясь в прошлом.       — Если девочка, то пусть Аня. Пацан, да вариантов дохуя, придумаю.       — Все, сука, в курсе, все. Я точно не был там последним, родная?       — Да может УЗИ врёт, пацану с хуем не повезло.       — Я все эти ебаные платешки, курточки и пелёночки повыкидываю. Бесит же, Лиз, ещё даже время не подошло.       — Ладно, хотя бы кого-то нормальным человеком воспитаю.       — Блядь. Как же я тебя ненавижу.