извечная

Ездить долго в транспорте, неважно, в каком, Игнат не любил. Не прельщало его сидеть и смотреть на мелькающие елки, однако, делать нечего. Он помянул подругу ласковым словом, раз она выбрала такое отдаленное место для проведения мероприятия и, покачнувшись в очередной раз, постарался сфокусировать взгляд на одной точке. На его спине появилась ладонь Маши. - Тебе плохо? – на невнятное мычание парня, Маша отреагировала едва ли адекватно, - остановитесь! – водитель, вздрогнув от такого пронзительного писка, резко вдавил педаль тормоза в пол. Игнату было, кажется, не лучше. – Таблетки есть у кого-нибудь?! Декан, как ужаленный, промчался из начала автобуса в конец. - Это что же? – вопросил он, проводя пятерней по голове. - Ничего. Едем, - выдохнул Лобанов, потирая лицо руками. – Все в норме, спасибо. Маша хотела что-то возразить, когда он сжал ее ладонь и повторил, что все в порядке. Декану такое дело не нравилось – своих студентов, особенно этот конкретно курс ему прикипел, любил, обожал даже. И особенно мужчине не нравилось, когда в дороге случалось вот какое-то такое нечто. Он остановился через несколько сидений от все-в-порядке студента и, согнав парня оттуда, уселся, начиная копаться в сумке. Зря он не попросил жену выдать ему лекарств. В первую очередь, конечно, для себя – еще больше поседеет, раньше времени, во вторую очередь для таких случаев. Маша же выражала крайнее недовольство. Она, правда, знала, что у Игната проблемы – не может он долго ехать, укачивает, но чтобы так… Мария покачала головой и наклонилась к нему. - Я могу помочь? Он покачал головой, нашаривая своей рукой – ее. Маша молча сжала его руку и позволила тому прилечь на свое плечо. Слава богу, что ехать осталось около часа, и это максимум, а минимум – через полчаса они будут заселяться, как надеялась девушка, в вполне удобный домик. Арина обещала, что эта поездка будет куда как лучше, чем прошлогодняя, впрочем, она уже обещала быть лучше, поскольку организовывала ее Ри. - Расскажи что-нибудь, - тихо выдохнул Игнат, проводя большим пальцем по внутренней части ее ладони. Машка задумалась. - Помнишь прошлый Хэллоуин? – почувствовав, как легонько его голова пошевелилась на ее плече, она продолжила, - твоя комната оказалась местом пребывания всех грязных тряпок? – он снова кивнул, - это вовсе не твой сосед всех подговорил устроить тебе «прачку», это была Ришка, - Игнат даже почти вскинулся. - Я так и знал! Она тогда только после праздника пришла мириться! А я так и знал, что это придумала эта мелкая заноза! Маша хохотнула и, когда парень снова устроился на ней, как на подушке, договорила. - Вы с Ари поссорились из-за темы курсача, и, да, она решила отомстить. И ты должен отдать ей должное – перед тем, как превратить твою комнату в пристанище грязных полотенец и простыней, она вынашивала этот план около недели, - Маша, рискнув, зарылась свободной рукой в его волосы. – Зато потом она помогла тебе со стиркой. - Да, уж, помогла, - проворчал он, - рассортировала уже чистые по комнатам и помогла разнести. Игнат успокоился. Ему нравилось быть вот так с Машей – как-то по-уютному, что ли. И чувствовать ее пальцы в волосах ему понравилось. Ему вообще Маша нравилась, правда, как она перешла из категории друг-подруга в категорию непонятно-что-но-гораздо-больше, не ясно. То есть он и раньше на нее, как на Ри, например, смотреть не мог, что-то его притягивало в ней – странная ассиметричная стрижка а-ля сделано-в-общаге-в-комнате-сорок-бесплатно-и-с-любовью, или глаза цветом, как летняя зелень, или, может быть, ее манера говорить – быть всегда какой-то живой, яркой. И Лобанов держался. Долго, с середины первого курса где-то. Он видел, как на Летунову смотрит Арина и понимал, что они все –друзья. Невероятная тройка, и еще сотня эпитетов про это. И самому, куда там, Маша, как друг, нравилась. Но потом все стало хуже. Катализатором стала та самая стрижка – Маша ушла с длинными волосами до бедер, с русской косой, практически, а вернулась непонятно с чем. Но она стала еще… красивее. Это слово он употребил, скрепя сердце, когда вернулся к себе и закрылся в комнате. Ему было неприятно признавать это. Но дальше, дальше… стало еще более плохо. Летунова начала ходить на свидания. Правда, один раз и ходила, но он испытывал нечто непередаваемое, когда она, влетев в комнату к Арине тогда, где сидел и он, объявила, что какой-то урод пригласил ее. А Игнат и не понимал, почему раньше никто не звал? Может, у него всего этого и не было бы. Но уже было поздно, все было. И он смотрел, до последнего, как девушка собиралась – как с четвертой попытки только удовлетворилась нарисованными идеально стрелками, как она подводила губы матовой розовой помадой, и травил себя этим зрелищем. И как-только увидел ее в том черном облегающем коротком платье, понял окончательно, что сам бы был рад оказаться на месте этого парня, который, замерев, поедал ее глазами. А Летунова лучезарно тому улыбалась. Тогда он сцепил зубы, и пошел к Арине играть в карты, мешая той готовиться к самой первой тогда сессии. Машка вернулась поздно, в начале второго, когда Арина, скептически окинув Игната взглядом, уже устало выкидывала королей, кроя десятки. Играть три часа к ряду – было для нее слишком и нервного друга, которого разговорить не удалось, тоже не получилось как-то отвлечь. Маша прилетела тогда, счастливая, радостная, все такая же красивая. Игнат помнит, как смотрел на нее, разглядывал что-то, за что смог бы зацепиться, чтобы понять, что тот парень ей не нравится вовсе, но никак не находил. Что-то прощебетав, Мария отправилась смывать макияж, и только переодевшись и умывшись, она вернулась с теплой улыбкой. «Жаль, что он – не мое совсем» - сказала она тогда, все так же тепло улыбаясь, а в мозгу Игната, как щелкнуло что-то и замкнуло. С тех пор он не может о ней не думать. Совсем. - Маш? - М? Он снова провел большим пальцем по ее ладони. - Аринка не рассказывала, как нас селить будут? Маша задумалась. На самом деле Ри давно написала списки и заполнила все снятые комнаты заранее, учитывая пожелания. Однако, раньше Ри писала Машу к себе в комнату, а сейчас получается, что та и не поехала, так что она одна все четыре дня должна будет страдать. - Я к тебе приходить буду, - заверил ее парень, улыбнувшись. - Да хоть переезжай сразу, - хмыкнула Маша, и тут же порадовалась, что Игнат лежит на ее плече и точно не видит, как лихорадочно забегали ее глаза, выдавая смущение. Он что-то буркнул и, Маша поразилась, уснул. Голова потяжелела, а Мария тоже неожиданно для себя расслабилась. Правда, вскоре надо было вставать. Впрочем, главное, что Маша смогла ему помочь в автобусе, это как-то приятно грело душу и это некое подобие радости разливалось по всему телу. Выгрузив сумки и рюкзаки, Маша с Игнатом, легко переговариваясь, прошествовали до их нового «места жительства». Домик был небольшой, на два этажа, чем-то напоминающим среднестатистическую дачу. Маша улыбнулась, оглядываясь. Поселок был на отшибе, в лесу, тут недалеко были горы, и, как рассказывала подруга, ручей и несколько родников. Местность была живописная, радующая свежим запахом хвои и чего-то еще лесного. Маша тут же сделала глубокий вдох, признавая, что это стоило того, чтобы трястись в консервной банке, она же автобус, почти пятнадцать часов. - Так, сейчас быстро заселяемся, ужинаем и идем спать! – объявил декан, резво катя чемодан по извилистой дорожке к тому же корпусу, что и Маша с Игнатом. Студенты, при слове «ужин» тут же оживились и разбрелись по домикам. - Твой номер какой? – Игнат изучил листок Маши, - так, - он о чем-то подумал, покивал и подтвердил, - моя комната как раз под твоей, так что заблудиться не должны. - Да, Арины нет, если что, - и оба рассмеялись, расходясь по этажам. Шутки про Аринину ориентацию на местности были уже классическими – девушка могла даже в двух елках заблудиться, причем делала это постоянно и то, как она смогла выучить университет со всеми многочисленными аудиториями – было просто невообразимым. Заселение прошло гладко, по крайней мере, у Маши. Девушка с легкостью устроилась на трех полках в шкафу, успев за данные им полчаса привести все немногочисленные вещи почти в «товарный» вид и рассортировать их в шкафу. Вещей она брать много не стала, как раз, чтобы вошли в большой рюкзак и не были очень тяжелыми. Уже через двадцать минут, она спустилась в холл дома и, чуть помедлив, пошла к Игнату. Почему бы и нет? Друзей тут у нее не было, в основном все незнакомые ребята, так что надо ведь к кому-то притереться. Не успела она постучать, как дверь открылась, и оттуда практически вылетел парень. Игнат нашел ее взгляд и улыбнулся, предлагая пойти на ужин. Маша согласилась, и они пошли, хотя Игнат чем-то явно был недоволен. А Маша почему-то не стала спрашивать. Ужин был вкусным, но длился недолго – оголодавшие студенты в количестве пятидесяти штук, которых отобрали для участия в этом мероприятии, быстро съели свои порции, поспорили за дополнительный чай и уже готовы были расходиться. Никто их и не держал – декан только напомнил, что все должны будут собраться завтра, чтобы обсудить план на день, записаться на мастер-классы, а так же начать готовить газеты и статьи, по поводу этого места и всего в целом. Покивав и, даже для честности, отдав честь, все промаршировали по комнатам. День выдался тяжелым для всех и, вопреки тому, что планов было в целом достаточно много, желание у всех было одно – попасть в душ, переодеться и уснуть. Так решила поступить и Летунова. Одежда, которая была идеально чистой с утра, сегодня вечером уже не радовала, да и спать хотелось. Отдельно Маша порадовалась, что Арина выбрала именно эти гостевые домики в поселке – душевая у каждого в номере была своя, что избавляло от стояния в очереди. Маша схватила полотенце и унеслась в душ. Она надеялась только, что воды должно хватить – мало ли, набежит сейчас в раз столько человек. Однако, ей повезло и тут. Настолько повезло, что девушка явно подумала Что вот-вот должна случиться какая-то подлянка. Она, вышагнула из душевой кабинки только через полтора часа – и воды хватило, и напора. Вымывшись, намазавшись всякими кремами и лосьонами, Маша была готова летать от счастья, целиком и полностью оправдывая свою фамилию. Она замоталась в полотенце, растрепала темные пряди еще мокрых волос, улыбнулась и подмигнула своему отражению в зеркале и, удовлетворенная, вышла. - Мань, а давай вместе… - Игнат расширившимися глазами смотрел на девушку, сидя на одной из кроватей. Дыхание неожиданно сперло, но договорил, через силу, - жить. Маша, остолбенев, потом проморгавшись, юркнула за дверь ванной, высовывая голову, к которой липли волосы. - Жить только после признания в вечной любви, Лобанов, - пробурчала она, отчаянно краснея, и от неожиданности и от стыда. Игнат поднялся, сбившись, подошел ближе, осторожно, то ли чтобы самому меньше было страшно, то ли потому, чтобы ее не испугать. - А это проблема? - Что? - Признаться? Она облизнула губы и покраснела еще больше, когда поняла, что он проследил это ее движение. - А – тебе? Он медленно-медленно качнул головой. И еще медленнее наклонился к ней. - Совсем не проблема, Летунова, - прошептал ей куда-то в губы, согревая дыханием. Впрочем, согревать было не нужно, только сейчас она поняла термин «жарко». Было действительно тепло, даже душно. Рядом с ним. Она подалась вперед – если ему «не проблема», то у нее это что, проблема? Маша привстала на цыпочки, обхватила его за шею и подумала, что не зря она так долго ждала – этих губ, рук. Наверное, как только увидела его, она поняла, что это именно «ее» человек. И неважно, что было «до». Все поделилось. Все было теперь иначе. Она обнимала его не так, как друга, и он, сходя с ума, чувствуя подушечками пальцев ее бархатистую кожу, тоже уже не воспринимал ее, как подругу. И он тоже сейчас подумал, что сразу понял, что эта девушка совсем-совсем другая. Такая, что была создана только для него. Она вмещала в себя то, чего никогда не было в нем самом и наоборот. Сейчас это было настолько видно и ясно, что становилось противно от самих себя – как раньше они этого не поняли или как раньше они в этом не признались. - Маш… - Что? – на грани слышимости, потому что больше ничего не важно. И не существует больше тоже ничего. Как будто был мир, а потом рухнул с огромным хрустом, разбиваясь, сосредотачиваясь в них. Она улыбнулась, оторвавшись. - Ты – сколько? – прошептала она, зная, что он поймет, потому что только он всегда и все понимал, даже и без этих слов. - С Нового Года, полгода, - ответил, выдыхая в ее плечо, обнимая сильнее, - ты? - Я больше, - он чувствовал ее улыбку, впитывал ее в себя, упивался ей, - я – уже год, - и он обнял еще сильнее. И она постаралась крепче сжать руки на его талии, только ближе уже было и некуда. Но главное, что ждать, ждать замерев, ждать волнуясь, боясь, борясь с собой, со всем вокруг, стоило того. Это, мать вашу, того стоило, и от этого хотелось невероятно громко кричать, петь, кружиться по комнате, летать. Игнат подхватил ее, и в самом деле кружил по комнате, она смеялась, а он смотрел на нее, и понимал, что спустя полгода, наконец, счастлив. И так будет только с ней. - Маш. Она опустил ее, позволяя поправить полотенце, которое она так и не успела сменить на нормальную одежду. - М? Он наклонился близко-близко. - Маш, - повторил, - я, кажется, люблю тебя. Она закатила глаза, рассмеялась. - А я вот не «кажется», - она тоже приблизила свое лицо к нему, - я вот точно люблю. А он ошибался. Это сейчас, в этот миг он бесконечно счастлив. Как она. *** - И – что? Этот гад сейчас собирается жить с тобой? – смеялась Аринка, которой Мария позвонила поздно вечером, докладывая, по просьбе подруги, обо всех новостях в «лагере». - Этот «гад», все слышит, - буркнул Игнат, заставляя Ари смеяться только громче. – Сама поселила меня в комнату с этим кретином. От него воняет носками и он идиот. - Неженка, - брякнула Маша, отвечая ему и тут же Арина услышала какое-то шуршание. - М… Маш? - А? Я тут, - Летунова еще повозилась, - вышла. С ним просто невозможно. Арина улыбнулась. Может, хотя бы сейчас у них все наладиться. Ри на это очень надеялась, по крайней мере. Друзья заслуживали хотя бы кусочек радости. Поговорив с Машей, Арина осталась с легкой улыбкой. Ей нравилось просто разговаривать с друзьями, они добавляли ей чертовски много позитива. К тому же, сегодня был повод улыбаться – написала мама. Сказала, что Зарина, наконец, снова начала выходить на улицу. Ри выдохнула почти с облегчением. Сестра должна была взять себя в руки. Ри сама много времни провела с Зар и могла ее понять, однако она понимала, что главное в этой всей сложившейся ситуации – самой сестре поверить в себя, потому что веры в нее Арины или родителей будет недостаточно. Неожиданно скривившись, когда Арина заметила ноутбук на своем столе, она открыла его и вошла в «банк». Счета не радовали от слова «совсем». Девушка перевела взгляд на боковую панель с отмеченной суммой. Слава богу, она успевала. Если все дальше пойдет по плану, у нее все получится, и она даже сохранит тайну Зары, однако, если что, придется, против воли сестры, рассказать все родителям. Арина вздохнула и откинулась на компьютерный стул. «…ты все сделаешь для них? Для родных?». Вопрос всплыл в сознании и она поморщилась. Все ли она сделает? А как можно сделать для семьи «все»? она сделала все для сестры и обманывает родителей, она звонит им и врет, она слушала маму и отца, а мать и вовсе рыдала добрую половину месяца, рассказывая, что творится с Зариной, она рыдала, а Арина, которая досконально знала все, молчала, разводя руками. Девушка сжала виски. Как же сильно она себя ненавидела в такие моменты, просто, господи, как же сильно. Окинув взглядом прибранный стол, громоздящиеся на нем конспекты, она открыла первый попавшийся. Учеба была для нее как отдушина. Позволяла ей забыться, подумать, сосредоточиться. Однако, сегодня все летело к чертям. Она закрыла лицо руками. Артур. Он стал ей… близок? Да. И это ударяло по ней громом снова и снова, потому что она, боже, даже ему уже начала врать. Начались эти «недоговорки», это недосказания. И, одно дело, если бы она не ответила на тот его вопрос, но понимала, что когда-то потом сможет это сделать, но она понимала нечто абсолютно противоположное. И от этого было… гадко. Сколько еще вопросов он сможет задать, а она – смолчать? Она даже подумала, что нужно поговорить с ним и закончить то, что… началось? Началось. Она сказал ей, чтобы она не думала отказываться быть его девушкой. Его. Это слово въедалось в нее, врыгазалось, и она чувствовала, когда повторяла его про себя, что ей это… нравится. Он сам ей нравился. Весь, целиком и полностью, с его характером, хотя еще вчера она бы сказала, что ненавидит людей с таким взбалмошным и одновременно серьезным, характером, ей нравилось говорить с ним, нравилось спорить, нравилось, что если она начинала говорить, то он дальше сам все понимал. Господи, ей нравился в нем даже почти незаметный шрам под правой бровью, который рассмотрела только тогда, когда, пока он спал, изучала его лицо. И, господи, как же ей было страшно. Страшно, волнительно и… и как-то еще, как она не могла дать описания. Это, наверное, и есть зависимость. Та, о которой говорят наркоманы – до ужаса хотелось даже сейчас метнуться к нему, залезть под огромное одеяло, прильнуть к боку и рассказывать о чем-нибудь или что-нибудь слушать, да хоть рассказы про деревню и ворованные яблоки. Арина простонала. Она уже может позиционировать себя, как нимфоманку? Или стоит еще подождать? Стук в дверь заставил ее вздрогнуть. - Да?! - Поговорила? – Арт без спроса прошел вглубь комнаты и устроился на ее диване, - Рина? – он чуть сузил глаза. А пахло от него карамелью и корицей… - Нимфоманка, теперь точно… - покачала головой Родионова, подходя к Арту и проводя пальцами по его лицу. – Скажи, - она помедлила, облизнула губы, и так и не договорила свою недо-тираду, которая родилась в голове. - Знаешь, - он перебил фразу, которую она и так не сказала бы, - с десяти лет я смотрел на отца и восхищался, - его руки остались на ее талии, так и были – он сидел, а она стояла, его руки на ее талии, ее – на его плечах, - я восхищался тем, каким он был. Преуспевающий во всем, любящий отец. Он все делал правильно. Он женился в двадцать три – не поздно и не рано, у него была работа на тот момент, и, когда появился Игорь, он сам смог обеспечивать его и маму, и это в двадцать четыре. У него был небольшой бизнес, потом он стал больше, потом прогорел, потом снова по кругу. – Арт отвернулся, - он закончил механико-математический факультет с красным дипломом – единственный на курсе. И все было правильно. Он хотел, чтобы его сыновья стали такими же – инженеры-конструкторы – востребовано и важно в современном мире. А потом я. Я, который в свои шестнадцать понял, что не мое это – цифры и чертежи. Арина провела ладонью по предплечью. Артур долго молчал, как будто не хотел ничего говорить, но так и было. Этого он не хотел говорить. Никому. Вообще. Он себе ненавидел это говорить время от времени. - Твой отец был против твоего выбора, - мягко, но твердо, утвердительно произнесла Ри. - Не то слово, - руки на ее талии немного сжались, - через год я ушел из дома. – Ри рвано выдохнула, хотела бы спросить «как», но не стала, он сам должен. Сам. В конце концов ей на его откровения ответить нечем. – Мы долго ругались, братья только смотрели издали. Игорь, как хотел отец, технарь, Стас тоже был до какого-то момента программистом, а я. Я – нет. В итоге после полутора лет скандалов, я ушел. Благо, что всегда была дача. Я ездил или ходил пешком по два с половиной часа, чтобы только добраться до школы. Потом – экзамены и поступление в первой волне, свобода. Житье на одну стипендию. И свобода. Свобода. – он улыбнулся, - а я поступил не так, как он хотел, против. Я поступил «неправильно», Арин. А сейчас я сижу здесь. Передо мной – ты. – Он подтянул ее ближе к себе. – И в который раз я не жалею о том, что я сделал так, как сделал. Он уткнулся куда-то ей в живот, она продолжила обнимать. Вот бы и застыть в этом мгновении, поглощенной под толщей этих эмоций. Главная из которых – гордость. Непрошибаемо большая гордость, которая обрушилась на нее, и она не то чтобы не «может», она не хочет ничего делать. Эта гордость за него такая большая, что в глазах даже слезы собрались. - Кто тебе угрожает? Она закусила губу. Давай, скажи. Или соври. Или молчи. Нет, скажи. Давай, Родионова. Ты умеешь выбирать слова. Умеешь, вон, сколько этим занимаешься. И врешь ты превосходно, вспомни только родителей. И на этом ее уговоры самой себя кончились, как обрубило. - Тебе лучше уйти, Арт. Вот так, молодец, выдохнуть это –куда легче, чем что-то еще. А руки на ее талии сжимаются еще крепче. - Почему? Она молчит. Старается, как может, не реветь, но стараться долго тоже не в ее компетенции. - Так будет лу… - Ни хрена, Родионова, - он отстраняется и поднимается на ноги, возвышается над ней и шипит, повторяя, - ни хрена. Она не находит ничего лучше – отворачивается и делает шаг в сторону. - Родионова, ты вот так вот, - он описывает рукой полукруг, - сдашься. Потому что если ты скажешь «да», черт тебя дери, то я, правда, уйду. Давай. Скажи. В спину как будто штырь воткнули. Она бьет себя мысленно – не надо было ничего начинать, не надо было поддаваться эмоциям – столько лет себя держала, столько разных поводов было себя держать, а сейчас – самый важный из всех поводов только, а она не смогла. И сейчас не может ведь. И это бесит. Бесит страшно просто, что с ним она хочет быть честной, а нельзя, бесит, что она не может ему ответить, что сейчас, и она, действительно, черт ее дери, понимает, что совершает самую тупую ошибку в своей гребанной жизни, потому что Ри не находит ничего лучше, чем выдохнуть «да», мысленно прибивая себя последними словами. Арт резко разворачивает ее, заставляет смотреть в глаза. - Я бы даже поверил, - выговаривает, чеканя, дерзко, резко, отрывисто, - если бы не твоя интонация, Родионова. Она старается вырвать руку. Злость. Злость. Злость. Ярость. - А что ты хочешь?! – она все же выдирает руку, отскакивает на шаг. – Что?! Чтобы я рассказала?! А я не могу. Не могу. - Можешь. Ты. Можешь. – он снова делает шаг к ней, она – от него. - Не могу! Не. Могу. Твою мать, - она качает головой, запустив руки в волосы, - что ты хочешь услышать?! Что?! Что мне угрожает придурок, с которым встречалась сестра?! Что я была против этого ублюдка, и он нашел мой номер, потому что думает, что Зарка рассталась с ним из-за меня?! Хочешь услышать, как этот идиот чуть не размазал меня по стенке, когда я вернулась домой на каникулы? Может, послушаешь сопливую историю Зарины и то, как я месяц просидела… - Рина резко вдыхает. Ее глаза полны непонятного еще Арту страха, она вся дрожит. От ненависти. К себе. И от злости. На себя. Качает головой, - я не должна была, не должна. Он сам уже пугается практически. Еще никогда в жизни он не видел ее такой. Такой раздавленной. И сейчас он не понимает, как вышло, что всего вот этого он не замечал в ней раньше. Потому что это ведь было. Недосказанность, тайны, молчание. Она никогда не говорила о семье, она мало рассказывала о себе, еще меньше о сестре. Только общие ответы и всегда отведенный взгляд. И дело вовсе не в недоверии именно ему. Арина никому не верила. - Рин. - Не надо. – Она ревет. Так, что это его пугает. Он не знает, что делать. Правильно ли ему остаться? Или уйти? Нет, на самом деле, что он и знает, так то, что она вытягивает его из пучины его дерьмового прошлого, о котором толком и не знает, ничего, и он должен ей. Он не уйдет. Подходит, обхватывает руками, чувствуя, как она хочет отстраниться. Но она перестает сопротивляться. Только все так же ревет. И дрожит. - Я не буду спрашивать. Обещаю. И никому никогда не скажу. – Шепчет ей, хотя прекрасно знает, что она в курсе, что он в этом плане – закрытая книга. - Я расскажу, - Арина медлит, - мне нужен только год. Май. Я расскажу, - повторяет, сама прижимаясь, - прости. Он качает головой и все так же держит ее. - Ты… - она запинается, - ты говорил, я могу остаться у тебя сегодня. Если ты еще не… передумал, то могу я… - Всегда, - шепчет и, все так же обнимая, открывает ее, а потом через миг свою, дверь. Когда она засыпает, он еще долго не может. Он ничего у нее не спросит. Потому что кому как не ему знать, что есть дела, в которые без спроса лезть нельзя никому. Кому как не ему, правда ведь? Он думает, что, возможно, выглядел так же перед отцом в день, когда его бизнес прогорел. И смотрел на него отец так, как, наверное, Арт смотрел на Ри сегодня. Глазами, полными понимания и желания, чтобы она просто простила. Но память сама рисовала тот день. Декабрь. Холодно невероятно, дыхание спирало, если выходил на улицу. Арт практически досконально помнит ту девушку. На три года старше него, она была первокурсницей, а он учился в десятом. Это была влюбленность. Они познакомились в интернете, она сама нашла его, сама написала, через месяц общения, он предложил встретиться. Нашел кафе – такое, как она расписывала мечтала. Морская тематика и много суши. Сам Арт суши терпеть не мог, но ради девушки, тем более такой, как Полина – можно потерпеть даже соевый соус. Она была красивой. Неординарной – синие волосы только чего стоили. Она была высокой, стройной. Он тогда повторно влюбился в нее который раз. Начали встречаться, общались постоянно. У него медленно, но верно вылетала в трубу учеба в физико-математическом лицее, где он и отучился, медаль и «красный» помахали ему ручкой, а ему все главное было – быстрее к Поле. Он тратил на ее карманные, работал и тратил зарплату. Чтобы сделать подарок на годовщину – год общения, потратил большую часть денег, отложенных на поступление. Только один человек знал о девушке Полине – Станислав. Но тот узнал случайно и был мелким, чтобы понять, да и подкупить его, чтобы молчал, много ума и средств было не нужно. Все случилось в ноябре, конце ноября. Родители уехали в Турцию, папа сделал подарок матери, чтобы отпраздновать годовщину свадьбы, а братья разъехались кто куда. Игорь пропадал в общаге, учился, а Стас тогда ушел к другу с ночевкой. Дом был пуст. И Арт пригласил Полину к себе. Это было как в кино, цветы, кино, спальня, потом ванная, кухня... Когда он проснулся, ее не было. Через пару недель, которые он не мог дозвониться до нее, вернулись родители вернулись. Заголовки газет пестрили громкими заголовками, что Владлен Чертов – мошенник и вор. Его бизнес быстро выгорал. Салон закрылся. Кредиты появились. А бумаги из его офиса пропали. Старший Чертов быстро узнал, что произошло. Впервые он так масштабно ругался с сыном. Не за бизнес, нет, за то, что тот дальше своего носа не видит. И тогда же он сказал, что лучше бы Артуру послушаться его и поступить туда, куда отец скажет, потому что из его идей и амбиций ничего не выйдет. Именно после этого Арт ушел. Тщетно пытался найти эту Полину, ходил в газеты, писал статьи сам даже, но чего и добился, только большего позора. С тех пор деньги отца не брал никогда. Жил на даче. В школу ходил действительно пешком. Два часа дороги через леса. Мама старалась помочь, но он только ее выставлял – поговорить да, пожалуйста, но помощь – никогда. Игорь ничего не знал совсем, отец говорить не стал. Стас. Ну, тот не знал ничего целиком и полностью. Так и вышло – знают Арт и отец. И когда Артур только видел отца, он замечал в нем сначала этот взгляд, который практически умолял простить его. Только Арт это игнорировал, а когда пришел, то того взгляда уже след простыл. Поэтому он уехал. Поэтому он здесь. И хотя не жалеет, но где-то внутри все равно свербит ненависть к себе за то, что так всех подставил. Он не имел права. и он уже не исправит это. Не искупит. В его руках пошевелилась Арина, устраиваясь удобнее. Возможно, ко всему прочему, она – и есть его шанс. Искупление. Его попытка сделать «правильно». Арина открыла глаза. - Все в порядке? – где-то неуловимо спросила. Он кивнул. - Да, спи, - укрыл ее лучше, уткнулся в макушку. В порядке ли, Артур? В порядке ли? Потянулся к телефону, разблокировал, нашел нужный контакт. Практически написал сообщение. «Я не могу рассказать. Не могу». И он не имеет права лезть. Не имеет. Сообщение стер и отбросил мобильник. Повод сделать «правильно», так ведь? Правильно это ждать, а не вмешиваться. Через час он так и не уснул. И через два тоже. Вспоминал Полину. И сейчас тоже видел все эти недомолвки. Сейчас было так явно видно, что она лгала. И, может, ему сейчас непривычно видеть девушку, которая хочет быть абсолютно честной? Честной. Он сам решил, что расскажет ей. Потом. Далеко потом расскажет ей про отца. Настоящую историю, а не короткую версию, адаптированную для нее и еще нескольких близких, кому он брался говорить про это. Телефон пискнул, оповещая о сообщении. Покосившись на часы, Арту даже и раздумывать не пришлось, кто мог написать ему в три часа ночи. «Я встретил невероятную девушку, что делать, если она не дала номер?» «Пойти застрелиться» - последовал ответ Стасу, хотя девушка, которая «продинамила» брата – нечто новенькое. Обычно тот добивался своего. «Смешно». «Стараюсь». «Если серьезно, Арт, ты можешь написать Димке? Пусть пробьет?» Арт закатил глаза. «Ты к моему программеру постоянно теперь будешь соваться со своими просьбами?». «Ты не видел эту девушку, - через минуту, пока Арт думал, хотя думал вовсе не о подруге брата, а исключительно о собственных мыслях, Стас дописал сообщение, - пожалуйста. В последний раз». Артур вздохнул и попросил Стаса написать имя девчонки. Сам Арт накатал примерный текст-просьбу знакомому программисту. «Зарина Родионова». Арт даже воздухом подавился. Чуть приподнялся, побеспокоив Арину, впрочем, девушка тут же снова улеглась и заснула. Арт же думал. Тот же город, то же имя, что у сестры Ри, та же фамилия. И сомнений почему-то не было. «Информацию получишь через час». «Спасибо». Арт сам получил всю информацию раньше. И, открывая дело даже не Арины, как хотел, и как не позволил себе, а ее сестры, из-за которой Ри не могла ничего ему рассказать, он чувствовал себя паршиво и мерзко. Через половину часа, Артур сбросил сообщение брату и запаролил папку с делом Зарины Родионовой. То, что он знал – он не имел права знать. Он понимал Арину. Он гордился ею, как никем и никогда. И он не знал, как будет смотреть ей в глаза. Где-то в двух тысячах километров от Арта Стас, устроившись в квартире на кухонном столе и попивая кофе, отвлекся от просмотра боевика из-за мигнувшего телефона. «Дима не может взяться». - Ну, что, Чипс, - вздохнул молодой человек, поднимая кота к себе на колени с пола, - будем искать нашу Заринку сами? – может, ему и показалось, но, кажется, кот согласно мявкнул, а Станислав, выключив телевизор, пошел спать. Пора бы, иначе завтра в университет он точно не встанет. Кот еще какое-то время крутился рядом с телефоном хозяина, как будто чуя ложь и не соглашаясь с ней, а потом там, на столе, уснул, свернувшись клубком.