извечная

Она не помнила точно, как называется болезнь, которая предполагает, что человек не чувствет время. Не ощущает – минута прошла или полгода. Так, ориентируется по календарям и будильнику. Но главное, что, наверное, Арина, которая никогда, в приницпе, не болела какими-либо серьезными болезнями такого плана, поняла, что, видимо, что-то, да с ней явно случилось. То есть как пролетел месяц? Каким образом она умудрилась этого не заметить? Раньше она полагала, что и минута – много, смотря как ее использовать. За минуту можно сделать презентацию на три слайда, или выучить стихотворение, или нарисовать простой рисунок или запомнить что-то важное, забить в телефонную книгу примерно семь контактов лишних, а теперь? Прошел месяц. Сегодня она встала раньше обычного. Проснулась непонятно почему, что-то вытолкнуло из сна, она открыла глаза и уже не смогла потом уснуть. В итоге – встав в четыре утра, что совершенно не свойственно для нее, Арина сейчас стояла перед зеркалом, ядом с которым и висел злополучный календарь. Поморщившись, она достала тональный крем. Наверное, ей понадобится его очень много. В последнее время хотелось за собой следить больше, чем обычно. Она еще больше сморщилась, когда представила, как сегодня увидит Арта. Сегодня у нее три пары у него. Надо бы не пугать такими огромными синяками под глазами. А синяки были действительно огромные – особенность Арины Родионовой. Возможно, она могла бы в таких «мешках» прятать целые шпаргалки, вот такие они были. Так что, после таких бессонных ночей волей неволей приходилось доставать косметичку, хотя ничего не изменилось – краситься ей было явно в тягость. Впрочем, плохое настроение у нее было вовсе не только потому, что она не любила, но была вынуждена накраситься. Внутри просто скребли кошки. Вцеплялись в нутро и драли как будто. Что-то ее беспокоило, но что – она не могла понять. Никогда Арина не была суеверной или вроде того, но, чтобы успокоиться обзвонила всех, кто ей так или иначе дорог – у всех все так, как и было, ничего нового, а папу у нее вообще повысили,но не поэтому же ей чувствовать себя некомфортно. Да, пожалуй, это именно такое чувоство – дискомфорта, немного надоедающее, раздражаюшее. - А, бесит, - Ри постаралась ровно нанести тон, а в итоге схватила мицеллярную воду и все смыла. Непривычно долго изучала себя в зеркале. Необъяснило, но она изменилась. Нет, дело не в том, что внешне, хотя и внешне тоже. Она долго выискивала в себе эту «перемену». А потом поняла, что вот она, перемена. Глаза. Теперь ее глаза ярче. Насыщеннее. Более… красивые, да. По крайне мере, она так видела. А еще было что-то со всем другим – она стала более иной. Больше она не металась с места на место. Сейчас прдпочитала не рваться на сорок частей, будучи везде, а старалась быть рациональной, потому что рационализм приводил к свободному времени и более менее разгруженному дню. Так и вышло – время появлялось и было проводимо с Артом. Артур. Вот, наверное, кто ее так изменил. Неуловимо и сильно одновременно. Пожалуй, она правильно делала, что мысленно невольно благодарила его. То есть это важно. Она не могла точно объяснить. Как бы ни старалась. Но. Ей нравилась такая она. В этой ней что-то было. Такое неожиданно притягательное. Такое, что заставило чувствовать себя не просто девчонкой-с-немного-самую-же-малость-комплексом-наполеона, но и просто девочкой, девочкой, которая может нравиться, ну, кому-то. Она заметила не только то, чем так гордилась – мозг, но и именно внутреннюю красоту. С ней было о чем поговорить, вот, что она осознала. И эти разговоры были такими, что она не должна была доказывать или оспаривать факты, она могла просто говорить. Обо всем. Иногда она стала садиться с Семеновым. Жора хоть и был рубахой-парнем, но неожиданно разговорившись с Ри, стал часто подсаживаться к ней, когда Игнат и Маша уходили на парту вперед в некоторых классах. Да и Жора оказался вполне себе собеседником. Конечно, ничего такого. И она никогда даже случайно не стала сравнивать его с Артом – бесполезно сравнивать небо и землю. Но, было не плохо просто сидеть на паре и иногда переговариваться. В любом случае, именно сейчас, девятнадцать лет спустя, Арина чувствовала себя девушкой. Поэтому, возможно и подумала, что можно свалить «дискомфорт» на это – ей непривычно видеть себя в такои амплуа, от которого она, впрочем, и уходить не хочет. Окончательно стерев косметику, она оделась и вышла из комнаты. Оглядываться еще раз на себя уже не стала. Ну, его. Не решится еще, пойдет намазываться всевозможными штуками, а к этому она не была готова морально, да и в деканат надо было зайти. Сегодня она хотела отказаться от подработки в «театре». красить готовые декорации и штопать костюмы, которых были немногочисленны, было на самом деле не сложно, но занимало время. К тому же, время сейчас было чертовски необходимо – близилась неделя зачетов перед практикой. Ко всему прочему, у Ри были проблемы – Маша поздно передала Арине список, она не успела все узнать и поменять направления. В итоге – их группе досталась совсем не лучшая практика. Многие отправились в компании, офис и такое, а им досталась «переговорка», как они называли это между собой. Синхронный перевод – дело сложное, хотя важное. Однако, брать его никто никогда не хотел – денег там платили так, что стипендия, причем далеко небольшая, была и то, больше, а вот ответственности – хоть отбавляй. В любом случае, все, что радовало Арину, так то, что хотя бы язык можно было выбрать любой. В этот раз предлагали целых десять, а для их практики в «дыре», то есть в частной фирме, очень даже и много. Она не задумываясь подписалась на чешский и успокоилась. Немного не нравилось, что ходить она должна будет одна, но, что делать, если одногрупников взяли более понятный английский и выбранные другие профильные. В деканат она добежала быстро. Начало ноября – тот еще ужас на улице. Снега еще не было, но мороз стоял ужасный – наверное, под минус двадцать, а для ее осеннего пальто, которое она так и не удосужилась сменить – это та еще проблема. В деканате не было никого. Совсем. Она закатила глаза, когда поняла, что сегодня, в принципе, так рано может никого и не быть – пятница день не очень удачный для того, чтобы кого-то здесь застать. Она быстро переписала со стенда все объявления, списала новости и написала, что ее группа оформила все документы для практики. Декан заметит, а остальное – не важно. По сути, даже хорошо, что тут никого – так она потратила бы больше времени вслух докладывая и размышляя, да и отвлек кто-то бы обязательно. Черкнув свое имя внизу сикера, Ри вышла. Ей вообще неожиданно сложно было находиться в этих стенах. Хотелось покоя, что ли. Странно, что на первом курсе она не замечала за собой такого, впрочем, может быть, такого напора бы и не было, если бы не Зарина. Ри сжала виски. И голова болела нещадно. Может, стоит и уйти сегодня. Да и медпункт недалеко, как раз мимо него будет проходить. Сколько раз она так думала отлынить хоть от одной пары? И сколько раз сцепляла зубы и прошагивала мимо, душа в себе эти позывы-порывы. Вздохнула. Скорее всего, это просто усталось, переутомление – всё вместе и разом. Радовало, что еще полтора месяца и она, досрочно сдав сессию, угонит домой. Единственное – не хотелось расставаться с Артом. Ни на минуту. Он стал ее отдушиной. Сколько раз, опять же, она стучалась к нему и, войдя внутрь, бросалась к нему, утыкалась в грудь и молчала, поражаясь потом, как он терпит, а оказывается, что ее не-могу-ничего-ну-хочу состояние зачастую совпадало с его. У Чертова тоже все шло не слишком гладко. Нагрузка преподавательской деятельности на вссе группы потока, коих было одиннадцать, оказалось слишком много. Да так много, что нормально писать работу он не мог. Научый руководитель кривился, когда делал правки и скептически уже оглядывал измученное лицо своего аспиранта. Аритур же сжимал зубы, не вчитывался уже даже в правки эти, а изначально удалял главы под сорок страниц и брался переделывать все с чистого листа. Радости это не доставляло, учитывая, что еще были бумажки-отчеты-журналы, как у преподавателя. Да и сессия скоро, ему бы билеты хоть подготовить, а он опять увяз в своих строчках работы. Арина его понимала. Зачастую приходила к нему, захватив с собой ноутбук и начинала делать свое домашнее, когда и он – работал. Они могли часами сидеть так – она, закинув на него ноги, а он – устроив свой ноут на ее коленях. Они тарабанили по клавишам, изредко прояся передать ту или иную флешку со стола, и больше никак друг друга не отрывали. По очереди ходили за кофе, который стал неожиданным заменителем еды, и старались не уснуть – она на лекциях, как студентка, он – на тех же лекциях, как преподаватель. Маша подруге поражалась. Арина, кажется, прочно засела за уроки и работу, видно подруги не было, к тому же, если у нее и выходило найти свободное время, то бежала она к Чертову. Летунова за подругу радовалась, если честно, но ей ее не хватало. Игнат тоже заметил, что все туго идет, причем как-то у всех и разом. У него появились проблемы с историей, сессия досрочная, как он хотел – уже перестала быть возможным вариантом, да и до обычной – учить не переучить. Маша залила компьютер, когда они были в кафе, так что ей вовсе приходилось бегать в библиотеку, чтобы поработать над своей домашкой. Арина думала, что такое, возможно, и не редкость, что приходится вот так – отрываться друг от друга, но все же не нравилось это ей. Непривычно и неправильно. Впрочем, это учеба. Пары сегодня полетели быстро. Артур интересно читал лекции, отвечая вопросы и задавая их сам. Чаще отвечал Жора, который неожиданно решил, что «пора за голову хвататься не потому, что не помнишь, использовал ли средства контрацепции». Ри хмыкнула тогда, но он, правда, не соврал и учиться начал. Она только аплодировала ему – меньше получать в деканате за «завал» студента ее группы. После английского должна была быть физкультура. Арина простонала, когда узнала, что сегодня они опять на улице. Вообще, нормативы ее доканывали. Больше бегать как мега-спортсмен она не могла, да и не хотела. Прыжки с разбега сегодня закончились для нее разбитой коленкой и сочувственным взглядом физрука, который посоветовал ей пойти к «медичке». Арина же хмуро буркнула о том, что иначе, без зачетов, не видать ей «досрока» по сессии. Согласившись с ней, физрук все же покачал головой, смотря как она, прихрамывая и растирая саднящее колено, поплелась со скоростью реактивной улитки на стартовую дорожку. Как она прыгнула заветные метры – она сама не поняла. Все вообще как в тумане было. Родионова шлепнулась в песок, услышала про «выполнено» и даже не стала вставать. Не встала бы, наверное, если не Игнат. Он подлетел к ней, поднял, помог отряхнуться. Пытался что-то у нее спрашивать, только и сам знал, что бесполезно. Такое было у нее перед ЕГЭ только, Игнат тогда говорил, что, видя ее в скайпе, чуть ли не седел. Отпросившись, он помог подруге добраться до комнаты. Сам еле успокоил Машу, которая тут же начала звонить, беспокоясь за Арину. Кое-как объяснив все, он оставил Арину в комнате, приказа забыть про все и отдохнуть. Она, конечно, противилась, но в конечном итоге все же легла и, так и не раздевшись, в джинсах и свитере – уснула. Лобанов покачал головой. У нее такое было – переутомление. В какой-то момент просто выгорала и нуждалась в том, чтобы хотя бы отоспаться нормально. В период еще школьных экзаменов, она так же доводила себя, хоть и невольно. Первое время еще пряталась за бодрым наигранным настроем, а потом – хлоп, и все. Парень еще не успел выйти, когда в дверь постучали. Игнат рванулся, чтобы открыть, потому что будить Ри, которая спала в принципе очень чутко, не хотелось. Когда его глаза встретились со взглядом Артура Владленовича, Лобанов все же смутился и почувствовал неловкость. В строжайшем секрете Арина говорила, что она встречается с Артуром. Для Маши и Игната это секретом не было, но сейчас столкнуться с ним на пороге ее комнаты – то еще удовольствие. На самом деле, суть даже не в отношениях преподаватель-ученица, а в человеке. Вопреки тому, что Артур стал для студентов «своим», было вовсе и не так. То есть, он шутил, мог посмеяться шутке, никого не гнобил и не относился предвзято, но он был со стержнем, что ли. А еще он умел смотреть – вот так. Сканируя своим взглядом, спрашивая и злясь, непонятно на что. - М, - Игнат замялся, стушевавшись, - здравствуйте, Артур Вл… - Артур, - он прервал его, - как будто, Лобанов, не в курсе? Игнат сжал губы. - Да, конечно, то есть, да. М, в курсе. Артур закатил глаза. - Что с Риной? Игнат мельком оглянулся на подругу, которая до носа укрылась одеялом. Вряд ли она его похвалила бы за таки раскрытия тайн, которыми, как видно, и сама еще не поделилась со своим молодым человеком, а к секретам и тайнам Арина относилась всегда серьезно. Все же, скуксившись, Игнат постарался коротко объяснить о «проблеме» подруги. После рассказа, он уже не был совсем рад тому, что рассказал. Артур злился. Игнат не совсем понимал, по какому именно поводу. Чувствовал, что злость эта вовсе не направлена на Арину или на него, но на кого тогда? - Спасибо, - хрипло выдохнул Арт, и кивая парню на дверь, - я останусь, вот, - он протянул ему отрывок бумаги с его номером, - пишите с Летуновой, если что. «не бесите меня тут, я хочу быть с ней один» - вот что так явно хотел сказать Артур, и что правильно перевел для себя Лобанов. Впрочем, он не волновался когда уходил. Было в Артуре и Арине нечто настолько общее и бросающееся в глаза, что надо быть слепым и глухим, чтобы не понять этого – уверенность, гордость, честь, обещание и умение его сдержать. Они были из той редкой породы людей, на которых можно было положиться. Именно положиться, доверившись и зная, что тебя не предадут, оставив с голой задницей на улице. К тому же он, Игнат, видел, как Артур смотрит на Ри. Так не смотрят на тех, кто нравится. Так смотрят на тех, кого любят. Любят. Со стороны такое более заметно, наверное. Просто сейчас он подумал, что, вероятно, он так же смотрит на Машу. И смотрел всегда – вот так, таким взглядом дай-мне-быть-с-тобой-иначе-просто-свихнусь-к-чертям-собачьим. Усмехнувшись своим мыслям, Лобанов осторожно, с еле заметным скрипом, закрыл дверь комнаты подруги и через минуту услышал щелчок – дверь заперли. Так и лучше. Игнат достал телефон и набрал Маше, что она может уже не бежать сюда, сломя голову, все равно их никто не пустит, скорее всего. Летунова такому развитию событий не то чтобы обрадовалась, но не огорчилась. Она, которая разбиралась в людях до страшного хорошо, верила Артуру. И тоже видела отношение Арины к нему. Она любила его. Маша не знала, понимала ли свои чувства сама Арина и хотела ли признавать их в себе, но видно было все – даже щуриться не надо, чтобы лучше разглядеть. Иногда она думала, как никто в группе не понял – все же так до смешного близко – руку протяни. Артур же, хлопнув замком, прошел вглубь комнаты Арины. Злость, раздражение, вот, что он чувствовал, только вовсе не к Лобанову или, тем более, к ней, но –к себе. Он же не видел этого за ней. Столько времени прошло, а он был настолько слепым. И за это время, что они были вместе узнал ее, кажется, целиком и полностью. Знал ее привычки, ее вкусы, ее «ритуалы» перед контрольными, как она складывает конспекты, какие предпочитает ручки даже. Все, до мелочей. Он знал, какая она упорная. Настолько, что поражался. Раньше он думал, что видеть такое непрошибаемое упорство в человеке можно только смотрясь в зеркало, потому что он сам таким и был, собственно, а тут – еще она. Непрошибаемое уверенное совершенство. Впрочем, упертость его иногда бесила в ней, хотя, в тот же самый миг, восхищала – ее работа, ее учеба, работа до десяти вечера, пол-литра кофе и учеба до трех ночи, хотя он много раз заставлял ее прекратить. Но ее не переспоришь в этом плане, ни секунды она не уступит, ни разу. Вот и вошло в привычку засиживаться с ней, колотя по клавишам и делая уже свои заметки и записи по работе. И он соврал бы себе, что не заметил, как на парах она почти засыпает, какие большие синяки под глазами, какие усталые эти самые уже окончательно и бесповоротно родные глаза, усталые. Яркие-яркие, броские, красивые, серые, но усталые глаза. И ее взгляд – уже тягучий, медленный. Он заметил же то, что она забывает самое простое – перекусить, забрать тетрадь, оставив ее на столе после лекции. И ничего. Он ничерта не сделал, думая, что пройдет, хотя должен был бы. Раньше он никогда не страдал чувством вины. Даже когда все так вышло с его отцом – не было такого. Был стыд тогда, сожаление, но вина – сейчас она впервые впивалась в его сознание раскаленным прутом, выжигала свои узоры, заставляя его чувствовать комок в горле и сжимать кулаки, изучая ее безмятежное и спокойное лицо. Лицо, которое он так хорошо узнал за все это время. Он не знал, сколько прошло времени, пока он сидел на полу у ее кровати, привалившись спиной к бортику, и изучал ее, снова и снова. Повезло, что сегодня у него рано закончились пары, ну, относительно. И повезло, что он увидел, что происходит на физкультуре. Все бы проклял и рванул туда, если бы не ректор, который неожиданно ухватил его за плечо и спросил про какой-то грант. Он вяло отмахнулся, желая, все же мчаться туда, когда понял, что, обернувшись, видит, как Летунова смотрит, приложив руку к груди, как Арина, опираясь на Игната, еле переставляет ноги, шагая к раздевалкам в корпусе. Он немного успокоился, на йоту, даже смог обернуться к ректору и дослушать окончание, что-то про большую сумму, одного студента и еще что-то про второй курс. Он кивнул, надеясь, что кивок будет к месту, и, видимо, угадал, потому что ректор, полностью удовлетворенный, похлопал его по плечу, поблагодарил, и ушел, попрощавшись. А Арт помчался к Арине, когда понял, что в раздевалках ребят уже нет. Хорошо, что Игнату еще не ушел и тихо открыл ему, потому что и Арту не хотелось бы будить Арину. Покосившись за окно, он осознал, что уже точно не должно быть меньше семи часов, а то и восьми – не бывает так темно в пять или шесть. Он достал мобильник, подтвердил свою догадку по поводу времени и, привстав и отойдя от кровати как можно дальше, полу-шепотом заказал пиццу с доставкой. Арина пошевелилась, и, когда он закончил диктовать адрес, как раз приоткрыла глаза. - Ты давно здесь? – она сонно протянула руку к нему, и, сделав шаг, он сжал ее пальцы, покачав головой, что, мол, не долго, не пять часов, которые ты спала, и я, конечно, не раздражался, что я ничего не сделал, чтобы защитить тебя от такого, конечно, я не разглядывал тебя и не ненавидел себя еще больше, потому что опять же ненавидел свое именно бездействие еще больше, конечно, нет, Арина, я недолго здесь. - Как ты? – хрипло вышло, надсадно даже. Она улыбнулась, тонко и тепло, так, как ему особенно нравилось. - В порядке уже, - улыбка так и оставалась на сухих губах, - Игнат помог. – она немного помедлила, прежде чем продолжить, - у меня бывает такое. Не часто, просто… - Знаю. – Он погладил ее ладонь, усевшись на диван, где она лежала, - он рассказал, и предупредил, чтобы я отговорил тебя от его убийства за то, что раскрыл такую тайну. Арина хмыкнула, отметила, что Игнат – то еще жук, впрочем, она все же, воздержится – не прибьет. С замиранием сердца она ждала, пока привезут пиццу, о которой упомянул Артур. Есть действительно хотелось зверски. К тому же, Арина порадовалась, что сегодня – пятница, следовательно, будет два свободных дня, чтобы выспаться. Арт поддержал это ее решение, картинно сложив руки «лодочкой», и притворно молясь, благодаря всех богов, что Арине не пришло в голову, что она будет перелопачивать конспекты, как она делала на всех прошлых выходных. Рассмеявшись его пантомиме, она принялась за привезенную, наконец, пиццу. Радости практически не было придела. Вечер был обычным для нее. Она все так же смеялась шуткам Артура, и даже помогла ему с переводом текстов для занятий у других курсов. Немного помогла с билетами для первокурсников. Хотя, Арт и был против, говоря, что ей надо бы отдохнуть. Однако, хандра такого плана, как быстро к ней прилиплялась, так быстрои отпускала, что позволяло ей вполне сносно себя чувствовать. Девушка поджала губы, когда посмотрела на часы – около первого часа ночи, значит, учитывая разницу во времени с ее городом, там вообще под три часа, так что звонить она, конечно, не стала бы, хотя обещала, да и Зарина написала сообщение о том, что не может дозвониться до нее. Арина неприятно почувствовала себя, что так пренебрегла Зариной, и, решив, что позвонит завтр с утра, она немного расслабилась. - Думаю, сестра поймет, - сказал Артур, когда она поделилась мыслями по этому поводу. Арина едва заметно прищурилась. Когда Арт говорил про Зарину, называя ее то по имени, то «твоя сестра», применительно к Ари, голос как-то невольно менялся, то ли становился более сиплым, то ли еще что, Арина не могла толком этого понять, учитывая, что в «сестре» как в слове или как в степени родства – нет ничего «такого», а он точно лично ее не знал. В чем проблема – она не понимала, а потом вовсе думала, что сочинила это для себя, видела то, чего нет. Мало ли, что может быть связано у него с этим словом. В конце концов, у него проблемы с семьей – он тяжело общается с отцом, теперь что-то не понравилось его матери и они тоже прекратили перезваниваться, как заметила Арина. Да и с братьями часто он перестал переговариваться и по скайпу и по телефону просто. И, она признавалась самой себе, что было дико интересно, что происходит, однако она всегда была за то, чтобы человек сам рассказал. Она бы никогда не стала обижаться за такие «утайки» или подобное. Поэтому, терпеливо ждала. Однажды, правда, ответила на звонок его телефона – Артур как раз ушел в магазин, а она осталась с его мобильным, как раз позвонил младший брат – Станислав. Она и не ответила бы, если бы телефон не прозвонил семь раз подряд. Она даже тоже вошла в магазин, пытаясь найти Арта в ТЦ, только точно в какой супермаркет он зашел – она не знала, а ТЦ был в четыре этажа, вот и нажала «ответить». Разговор был коротким – она объяснила, что Артур в магазине и просила перезвонить Стаса чуть позже, хотя бы через полчаса, когда Артур бы вернулся, он согласился. Когда вернулся Артур, она рассказала о произошедшем и подала плечами на его сканирующий взгляд и вопрос о том, что он сказал. Ответила, что ничего такого, а потом пронаблюдала, как Арт набрал номер брата и позвонил. Она только усмехнулась, когда мужчина подбоченился и сказал своему собеседнику, что, мол, мало ли у кого «очень-очень сильно похожи голоса». Больше такого ничего не было, а Арт никак не объяснил свое неожиданное недо-волнение, как для себя стала позиционировать это Арина. В любом случае, она не стала ничего спрашивать, до сих пор жила в неведении, и ее это не то чтобы устраивало, но лезть в «грязное белье» она никогда не любила, так что молчала. - Что думаешь делать завтра? – она потянулась, отодвигая остатки пиццы. Он вздернул брови. - Провожать одну особу на ее практику, может быть? - В смысле? – она хохотнула и неверующе качнула головой. – Не может быть… - Ага, представляешь? – он хмыкнул, - пора бы начать практиковать чешский, м? или ты все так же предпочитаешь немецкий? Арина облизнула губы. - С недавних пор предпочитаю только его, - в тон ответила и наклонилась к его лицу, провела кистью по лицу и улыбнулась колкости под пальцами. - Значит, Арина Владленовна, предпочитаете немецкий даже мне? – он еще больше вздернул брови. - Артур Владленвич, вам я не предпочту никогда ничего и никого, - выдохнула ему в губы, целуя. Возможно, кто-то бы назвал это громкими словами, возможно, правда. Но она хотела бы так выразить свои эмоции. Свое. Все. То, что кипело в ней, уже давно требовало сорваться с языка этим словам. Выдохнув, Рина скользнула пальцами по его плечу, ключице, перебралась к лопаткам, провела по позвоночнику. И прижалась сильнее, когда поняла, что его рука медленно двигается по ее бедру, пробирается под плотный свитер, останавливается на ее пояснице. Она смотрит на него, но все вокруг – туман, только он – единственный, кого она сейчас различает во всем этом, единственный, кого она чувствует целиком и полностью, только. Он. Один. Артур думал, что он не выдержит, думал, что свихнется, думал, что потеряет контроль, который, впрочем, он давно терял, он всегда терял его, когда смотрел в эти серые глаза, глаза, которые обещали ему весь мир, потому что мир и был в них сосредоточен. Он смотрел на нее, долго, выжидательно, так долго, что, наверное, они замерли на минуту или на две, так им казалось, на деле – не больше одной секунды. Секунда с небольшим, чтобы понять, что она никогда его не отпустит, понять, что он сам ее никогда не отпустит, уже, как минимум, поздно. Он не заметил, как вышло стянуть ее кофту, куда-то откинуть ее, зато заметил, как получилось, что шершавыми пальцами, которые, скорее всего, не больно то уж подходили к ее матовой, бархатной коже, скользит по спине, которая давным-давно покрылась слоем мурашек. У него были девушки, всегда. У него был секс, это нормально для мужчины в двадцать пять. У него всего этого было более, чем достаточно, хотя никогда в жизни он не думал, что его можно было бы назвать «баником» или каким-то таким термином. Он видел обнаженных девушек, это тоже не было для него шоком. Конечно, нет. Но настолько красивую девушку он видел впервые. Настолько красивую, что все вокруг взяло и умерло, потеряло гребанный смысл или никогда и не имело этого смысла. Ничего не осталось. Он уже не старался контролировать себя, он не мог. И сейчас, видел бы его кто-то – тот, кто всегда умел взять себя в руки, кто всегда делал так, как он хотел, он был не в себе. В нем не было этого желания делать так, как хочет только он. Было желание слышать ее, себя, теряться в ней, слышать ее хриплые выдохи, ее рваное дыханье. Видит Бог, в которого ни он, ни она не верят, что такого никогда не было. У него такого никогда не было, чтобы сейчас, прижимать ее – грудь к груди, закутавшись в оделяло, до сих пор дрожа. Он смотрел на нее, на эти еще более яркие глаза, хотя, думал, куда уж ярче, он смотрел и не понимал толком, как такое возможно. Он и она. Здесь и сейчас. И до невозможности хорошо. Настолько, что впору было бы петь, хотя, опять же, ни он, ни она не умеют. Вероятно, если бы сейчас ей сообщили, что половина земного шара взяла и вымерла, она и не отреагировала бы толком. Просто бы кивнула, или просто бы покачала как-то еще головой или просто сказала бы нечто вроде «отлично, ладно» или, наоборот, «мне жаль». И то, и то было бы искренним и то, и то она бы толком не поняла. Она никогда не доходила до этого, когда даже встречалась раньше, хотя, вспомнив ее «два с половиной» свидания и пару недо-поцелуев – смешно и упоминать о таком. Ханжой она не была никогда, и, думая про «первый раз», тоже не полагала, что это надо как-то планировать или представлять. Просто – время. Вот так, всему и свое время. Не важно, в двадцать, сорок или еще когда-то. И не важно – с кем. То есть, важно, конечно. Просто главное – верить. Но не только в себя и не только человеку рядом. Надо верить в них, как в пару, как в нечто большее, чем просто «он и она», надо верить в пресловутое «мы». Она верила. Выводила узоры пальцами на его груди и верила. Надеялась, хотя - зачем лгать, верно? – она знала, что он тоже понимает ее в этом, он тоже верит в «мы». Единственное, отчего она долго не могла уснуть, все так же были непонятные мысли, непонятное предчувствие, которое ее изводило. Артур как чувствовал, незаметно подтянул ее повыше, устроил голову на своем плече, и долго рассказывал, что все будет хорошо. Он рассказал ей. Про свою семью, без утаек и недоговорок. Она была первой, кому он рассказал, даже мать не знала такой цельной версии. Он рассказывал ей о прошлом, и он благодарил ее. Ни за что, как он сказал. Впрочем, она была бы не собой, если бы не поняла, что благодарность была за настоящее, за будущее. Он видел в ней это понимание. И опять повторял свое «спасибо», эхом отдающееся от стен ее комнаты. Они не могли уснуть всю ночь, разговаривая, планируя, думая, смеясь и веря. Веря в «мы».

***

Зарина сегодня была сама не своя, так думала ее мама, Ксения Даниловна, как только увидела дочь. На протяжении всего месяца, Зарина была более менее активной – она часто ходила в кино, несколько раз была в галереях, боулинге и всем таком прочем, она стала практически такой, как раньше. Больше у нее не было «замкнутости», она спокойно общалась с молодежью. Да что там, Зарина вскользь, но рассказала про своего ноого знакомого, которого, и Ксения Даниловна и Владлен Игоревич окрестили ни много, ни мало, волшебником, потому что Зарина стала летать. Конечно, им бы хотелось его увидеть, хотя бы одним глазком, однако, понимая дочь, торопить ее не хотели. Сегодня же произошло что-то странное. Зарина выбралась из дома к восьми утра, ничего никому не объяснив, не рассказав, хотя еще вчера она вполне хорошо общалась с родителями, отлично рассказывала, как и что происходит в ее жизни, делилась смешными историями. Однако, стоило ей вернуться сегодня около двух часов, как она, вихрем пронеслась к себе в комнату, зычно хлопнула дверью и больше так и не выходила. Как только мама подошла к ней, Зарина попросила не беспокоить. Сказала таким голосом, как пару месяцев назад, когда закрылась в себе. Мама решила позвонить Арине, однако та не отвечала, да и беспокоить старшую дочку в субботу казалось кощунством - она знала, что Арина работает, особенно, зная, что она сова, а писать домашнее и прочее именно ночью, она вполне могла «зависнуть» до утра и решить отоспаться днем. Главы семейства дома не было, и Ксения вынуждена была проводить вечер за телевизором, который работал на минимальной громкости. Уйти, когда Зарина снова такая – она не могла, а по дому все уже давно было переделано. Зарина проявилась в комнате неожиданно, вопреки тому, что Ксения прислушивалась к дочке, не услышала шагов. - Мама, ты звонила Арине? - Да, Зарин, - она кивнула, изучая бледную кожу девушки, - она не ответила. Но, возможно, суббота? Арина же всегда была совой. Зарина дерганно кивнула и тут же развернулась. - Зарина… - Мам, потом, - говорить, как рубить, она давно научилась. И умела, слава богу, рубить и по поводу и без него. И, казалось, она умела остановить всех, кроме – неожиданность, да – него. Станислав Чертов. Как давно она поняла, что влюбилась? Давно. Наверное, глупо было отрицать это после того свидания на крыше здания обсерватории. Она хотела смотреть на звезды через телескоп, а здание было некстати закрыто на реконструкцию. Стас неожиданно увидел пожарную лестницу, обещал ее подсадить, а потом – подстраховать. Раньше она бы не рискнула, но сейчас – да, просто когда потом будет такой шанс? И какова вероятность, что она сможет потом сделать нечто подобное вообще? Они даже не целовались, однако. Зарину это обескураживало. То есть, они так хорошо понимали друг друга, они звонили друг другу, писали, звали гулять и без зазрения совести звонили друг другу в три часа ночи. Она чувствовала, что ему комфортно с ней, однако это «комфортно» и пугало. То есть просто комфортно – это дружба, по крайней мере, Зарина так думала, а ей. Ей хотелось любви. Настоящей, как в книжках и романах, которыми травила себя весь месяц. Если бы только видела ее Арина – засмеяла бы, по-доброму, без скептического взгляда, но, да, засмеяла бы. Ко всему прочему, Зарина ничего не рассказывала про Стаса сестре. Не потому, что не хотела. Наверно, внутри еще боялась осуждения. Не потому, что влюбилась, конечно, нет. Потому, что врет еще плюс одному человеку. Да и Зарине было сложно. Он считал, что она обычная, так и было. И только Зарина знала, что ничерта, она – бомба замедленного действия. Как полюбила шутить в последнее время – медленный газ, но не тормоз. Она смотрела на трезвонящий телефон, борясь с собой, чтобы не ответить. Ей не не хотелось. Она не могла. А телефон не замолкал. Девушка рухнула на кровать, подтянула к себе колени и, скинула его звонок. Руки дрожали, были неестественно бледными. Она не удержалась – встала, подошла к зеркалу. - Вот и все, да? – она провела по скуле, спустилась к ключицам. – Вот так, да? Она дрожала. И опять, как в тот самый раз, ревела. Проклинала давний, но, как вчерашний, июнь, проклинала друзей, поход, все. Она опять не знала, как справляться с этим. Ей было страшно. Ей было до одурения страшно. Ее колотило, трясло, она нервничала. Она злилась. Дрожала. Мысли. Такие глупые жалящие ее сознание мысли вклинивались в ее голову, клевали ее, выворачивали. Она сжала руками виски. Господи, как же она устала. Просто. Банально. Устала. Бояться. И ирония. Она попробовала все вернуть себе – она нашла его, она помирилась с родителями, она даже рискнула посмотреть себе ВУЗ, в который подала бы документы, если бы вдруг – что. Она рискнула жить. Просто жить. Жить и, черт побери, радоваться каждой секундой, потому что, не важно, откуда это в ней – начиталась ли она постов в «вконтакте», или подцепила это из романов, прочитанных за все время, не важно, правда. Важно то, что она поняла, что секунда не повторится дважды, уже никогда не повторится. Она должна помнить каждую. И сколько секунд она помнила, проведенных вместе со Стасом? Много. Это и топило сердце. И опаляло больной разум. Она – ладно, она и так много дерьма сделала, ей – ладно, пусть, заслужила, но разве должна страдать Арина? Или он? Он вообще даже не в курсе? Как она вообще смела думать о том, чтобы взять и полюбить его? Как? Раньше, еще два дня назад она спросила бы, как додумалась до такого, как рискнула? Она назвала бы себя смелой, а сейчас – называла себя гребанной стервой. Ничего не изменилось. Наверное, ничего не поменяет человека, потому что она осталась такой же дрянью, как и была. Она опять заставила бы страдать того, кто был готов ради нее на многое. Ну, где перемены? И опять же, где перемены? Она так же стоит и воет перед зеркалом, зажимая рот рукой, чтобы мама, которая пристроилась к двери – Зарина знает это – не услшала слишком много. Не услышала, как ее дочь ревет, жалея себя, ненавидя себя. Стинг никогда не пел свою песню так красиво и глубоко, ну, или ей казалось. Ее телефон надрывался, а она все так же всхлипывала, тише и тише. Она успокоилась поздно, к пяти утра практически. В пять утра же написала сообщение Стасу, прося о встрече. И, еще больше чувствуя к себе отвращение, набрала сообщение Арине. «А.А. сказал – конец января» - писала она и долго не решалась кликнуть на «отправить». Она никогда не простит себе этот текст. Никогда. «С тобой все в порядке?» «Конечно» - ответила Стасу, устроившись на подоконнике и распахнув окно. «Зарина, я приеду к шести, хорошо? Днем – учеба» «Я на это и рассчитывала. Стас, спасибо». «Слушай, все будет хорошо, ладно? – он, не дождавшись ее реакции, дописал, - Заринка, мы все устроим, ладно? Я не намерен тебя терять, подруга! И уже скоро мы поговоим». «Подруга». Вот так все просто. Хотя, так лучше. Обидно только, что хотелось бы большего, намного большего. Себя хотелось отдать. Всю, без остатка, и его забрать – в себя, в душу. А – ничего. Но. Так лучше. На душе скреблись кошки. В горле – ком. Пальцы затекли, потому что были сильно, через чур сильно были сжаты на мобильнике. Попробовала она. Молодец. Идиотка. «Зарина, твою мать, что ты несешь?!» - Зара отлично представляла лицо Арины. Ее неверие, ее злость, ярость, ее искривленное болью лицо. Сестра тут же набрала ее. Зар на миг прикрыла глаза, и пальцем провела по экрану, отвечая. - Скажи, что ты пошутила, Зарина, - отчаянно сказала Арина. Тихо, правда, так, что Зарина еле услышала. Впрочем, вообще удивительно, что сестра не спала в половине шестого утра с пятницы на субботу. – пожалуйста, - еще тише, неуловимо сказала Арина с горечью. - Арина. Она не знала, что сказать сестре. Не знала. Ей нечего было говорить. Совершенно. - Я не успею, Зара, - она поти видела, как Ари качает головой. – Не успею… - Я не буду требовать у тебя что-то или просить, Арина, - железно выдавила Зарина. Арина долго молчала. Так долго, что Заре показалось, что пора бы и сбрасывать, потому что Ри ушла, оставив телефон. Впрочем, зря надеялась так выйти из «воды». - Ты должна рассказать родителям, - уверенно бросила Арина. - Я не… - Я смогу, - пересекла Ри, - дура. Какая же ты долбанная дура, Зарина, - практически шипела Арина, скидывая вызов. Зарина еще долго не могла пойти и лечь. Сидела. Думала. Хотя и не могла. Думать сил не было. Вообще ни на что сил не было. - Вот и все, - она шепнула, - теперь есть повод не ждать любимый праздник новый год, - иронично пошутила она, смотря, как медленно всходит солнце и заливает своими лучами комнату, обычно серую и холодную. Впрочем, кроме серости и холода она ничего и не видела, и не чувствовала, только продолжала опять твердить свое «вот и все».