монохром

      Холод. Цвета серо-зеленого чая.       Бледные, длинные руки исходят мурашками, темные волоски на них встают дыбом. Дождь льет как не в себя, и по его затылку топает в одно и то же место уже пятнадцатая безликая капля. Он считает.       И скрипит мутно-белыми, почти каолиновыми зубами, чтоб не дрожала челюсть.       Холодно.       От холода сводит внутренности, а грудину будто бы вбивает в свинцовый позвоночник болезненно. Туловище сплющивается. И не спрашивает, хочется ли ему дышать.       Но ему не хочется.       Зализанные черные патлы все мокрые. Насквозь. Да еще и слипшиеся. Мерзко. Наверное, пора бы свалить с барвинкового балкона, но так ему кажется, что серый дождь смоет с него все это. Так ему кажется, что станет легче. И поэтому он не уходит.       Но не станет ведь. И Лодур знает об этом. Он стоит, чуть ли не свесившись с края ограждения, да чувствует, как на предплечьях медленно остаются следы от его негладкого бетона. Костяшки сбиты в мясо. Глаз наливается ярким, неуместным цветом.       Антрацита.       Каждые полторы минуты Лодур сплевывает кровь. И сбивается со счета.       Количество капель, ударившихся о бледный верхний шейный обнуляется. И все начинается заново.       Снова. И снова. И снова.       Его опять выперли с работы. Вот блядство. И ведь даже непонятно, чего им не понравилось. Он прекрасно делал кофе, был спокоен, молчалив и безучастен. Не улыбался, не заигрывал, всем давал свой номер.       Точнее номер своего бывшего. Ну, точнее одноразово-многоразового. Того самого, что остался в Амстердаме, и скорее всего все еще боится, что его посадят за растление малолетних. Под конец их отношений Лодур ведь пригрозил ему без страха и жалости — их в нем тогда уже не было вместе с тем/другим/важным жизненно.       И Лодур до сих пор думает, что это смешно. Лодур уверен, что это весело.       И холодно.       Он делает вдох — хрипит. Грудину сдавливает без жалости, словно плитами оловянного цвета или настоящего олова. И дышать становится сложнее. Все силы уходят на то, чтобы удерживать собственную бледную тушу от крупной, припадочной дрожи.       Футболка — облепила его расплавленным марганцем, вгрызлась в позвонки, соски и ребра — на спине уже вся мокрая, но это утверждение не верно. Он промок еще пока несся домой по улицам. Пару раз чуть не врезался в велосипедистов, молча матерясь так, что под ними земля уж точно должна была разверзнуться. Двухколесные ублюдки.       А его руки влажные. Мокрые. Склизкие. И замерзают. Сжать руку в кулак больно, обе — болевой шок. Он сжимает их. Разжимает. На ногах выстаивает. Антисептика без цвета, но с запахом резким, порывистым в доме нет, а скорую вызывать — смешно. Дождь делает больно, но Лодур не уходит из-под него.       Капля падает с кончика носа. Прозрачная.       Раз. Два. Раз. Два.       Джинсы мокрые тоже. Надо бы вытащить из заднего кармана деньги — что ему швырнули буквально в лицо, когда увольняли, хотя стоит сказать, что он даже не был виновен в той драке, но будто бы кто стал его слушать — да телефон, ведь на новый денег нет. И не будет. Теперь нужно искать новую работу.       Джинса цвета серого шифера липнет к бедрам. К нему самому липнет подавленность и неприятности. Хочется безлико рассмеяться в голос и выстрелить в голову.       Одновременно желательно.       Холод цвета серо-зеленого чая окутывает. Медленно потянувшись назад, Лодур пошатывается, трясет мокрой головой, словно пес, и расшвыривает капли вокруг. Пряди бьют по мертвецки-серому лицу без жалости.       Но мотать башкой Лодур не прекращает. Вряд ли волосы так высохнут. Но хуже ведь никому не станет. Пол на балконе мокрый — мертвый — и так, хуже уже не станет. Хорошо еще, хоть дырка для слива дождевой воды есть.       Он перебирает длинными, костлявыми пальцами ног по воде с защитным оттенком кафельной плитки, а затем ступней толкает лужу в сторону слива. Уже опустив голову смотрит, как вода волнами сваливает. Моргает пару раз. Без капли, долбящей в верхний шейный, кажется, что мир вокруг разваливается.       Но и с ней он тоже разваливался. Было просто не так заметно.       Воды на полу становится не то чтобы меньше. Переступив с ноги на ногу, Лодур босоного, влажно шлепает, а затем поднимает руки и тянет футболку прочь. Получается медленно, с короткими тресками ткани и будто бы болью — словно кожу с себя сдираешь.       Чтобы просушить.       Но он все же сдирает и даже без крови. Ткань не оборвавшимся, продолжающимся движением срывается прочь и накрывает изодранные/избитые руки. Марганец тут же облепляет их, словно второй шкуркой. Шипение выходит откровенным.       Откровенно задолбанным.       И словно нарочно глаза — неуместно яркие и ненужные — вскидываются резко. Попадают в самый центр зрачков придурка, стоящего по ту сторону. Он пялится беззастенчиво, разглядывает нагло. Лодур так мерзко приподнимает уголок губы, но не спрашивает, хочет ли парень подраться. Футболку встряхивает, комкает, выжимает.       Он не знает, как долго стоит этот парень. Заносясь на грифельного оттенка балкон и засовывая уже мокрую голову под серый дождь, Лодур не осматривался. Глаза закрыл и ладно. Почувствовал первый топот капли по позвонку. Выдохнул.       Но то было давно. Сейчас уже сгинуло.       Сейчас — ледяная вода с футболки льется прямо на ступни. Но это херня. Все и так в жопе. Хуже не будет.       Теперь футболка выглядит мятым комком черноватой туалетной бумаги, и Лодур отворачивается к сушке. Она должна была быть раскладной, с двумя открывающимися крыльями, но когда он въехал, крыльев уже не было.       Ни у него. Ни у сушки.       Скинув футболку на прутья, Лодур потянулся к задним карманам и вытащил пачку денег, телефон, жвачку. Сигареты кончились еще вчера, и надо было зайти за ними по пути домой, но домой он бежал.       Не из-за дождя.       Кинув все это на единственный кварцевый табурет — спасибо, сухой — на всем закутке балкона, он вновь глянул туда, где был тот парень. Тот парень никуда не делся. Стоял. Смотрел. Теперь еще и курил.       Холодно.       От холода бедра напрягаются так судорожно раз за разом, челюсть норовит вот-вот сорваться и застучать на весь чертов район, а соски твердеют. Это стыдно? Не то чтобы.       Это физиология.       А холод — это смерть. Но кутаться не во что. Можно было бы в плед, но уходить с балкона не хочется. Уходить с балкона нельзя. Прошлепав пару шагов до ограждения, Лодур вновь опускает на него предплечья и смотрит вперед. Пока дождь заливает глаза, он пытается рассмотреть что-то за углом подворотни, куда выходят окна.       За углом подворотни пирс. Дождь херачит по воде в канале. Людей нет. Велосипедистов тоже нет.       Иногда ему начинает параноидально казаться, что они — со своим омерзительно ярким транспортом — выходят на улицы только ради того, чтобы встретиться ему. И наехать на него.       Наехать так же, как наехал тот мужик в кофейне с час назад. Видите ли, этот бариста — шлюха, но отказывается давать ему. Здрасте, приехали.       Ему хотелось бы спросить, откуда вообще пошла такая информация, но спросить Лодур не успел. Вначале его схватили за грудки, после его кулак врезался в надменное, обозленное лицо. Мужик ведь даже не был пьян. А администратор бежал к ним словно в замедленной, даже покадрово черно-белой — как в немом кино — съемке — Лодур видел его боковым зрением, пока начищал это мерзкое лицо неудавшегося гостя.       Начищал так, как привык начищать чашки — до блеска белесых, словно бы даже слоновьих, костей. Только человеческих.       И курить не хотелось, хотелось заорать. Хотелось затопать ногами. По сути-то вроде и проблем не было. Оплата за аренду была на руках, на еду тоже деньжата еще были. Когда сзади зазвонил телефон, он даже не стал оборачиваться.       Мелодия матери.       Прелестно. Прекрасно. Спасибо большое.       Никогда ему было не понять, каким блядским чувством она ощущала, что он вновь проебался. Просто вот никогда.       Челюсть все-таки задрожала. Лодур опустил голову, перебитые пальцы вплелись в мокрые волосы, зачесывая их. Взгляд по-дурацки потянуло в сторону, а следом за ним и голову.       Парень все еще стоял. Все еще курил. Все еще рассматривал его.       Лодур не то чтобы к такому не привык — любил возвращать долги вовремя. Скользнул в отместку взглядом по мощным плечам, по накачанной груди, ребрам, прессу. У него были низко сидевшие, уже подмокшие серые штаны, но Лодур был уверен, что у его собственных посадка была пониже.       Как оправдание одного из этих чисто пидорских стереотипов.       Срываясь на выстукивание мертвых маршей зубами, он вновь поднял глаза к глазам. Не заметить красную полосу, бегущую по кругу поперек живота, под самой двенадцатой парой ребер, даже в полутьме было сложно. Что ж. У него была такая же.       И что теперь? Приехали.       Когда парень тоже глянул ему в глаза, то не был удивлен. Еще он не был избит. Еще был сух. Лодур не знал, была ли у него работа, но пару раз он видел его в школе и, кажется, даже на совместных уроках. У Лодура не было плохой памяти на лица, ему было просто похуй.       Даже тот факт, что этот парень был типа как его арендодателем, не сглаживал простого факта — Лодур вообще не помнил его имя. В упор. Но теперь, похоже, придется запомнить… И придется ударяться в сопли… Придется трахаться с ним… Проводить вместе время…       Отвратно. Просто примерзко.       Иллюзия выбора — это когда обычная метка, обручем сковавшая пузо, выбирает за тебя, кому тебе гланды вылизывать. И что ты сделаешь, а? Вот что ты теперь, сука гридеперливая, сделаешь?!       Лодур не делает ничего. Поднимает руки к лицу, умывается долго, даже не шипя, сдерживаясь — глаз уже пухнет, розовеет, и это не круто. Вокруг все такое серое, что этот синяк кажется тупым и лишним.       Вот даже сбитые кровавые руки уместно выглядят, потому что, кажется, там виднеются кости серые-серые.       Синяк раздражает.       Когда он отнимает руки от лица, парень протягивает ему сиги. Ровно на середине — там, где стоит перпендикулярная бетонная перегородка, разделяющая балкон надвое — лежит зажигалка.       И медленно мокнет. Медленно-медленно мокнет.       Лодур не тушуется и не медлит. Холод цвета серо-зеленого чая вылизывает позвонки и тощие своды ребер, пока он тянет на себя одну сигарету. Вылезают две, и вторую он толкает пальцем глубже, смачивая ее мгновенно каплей цвета гейнсборо с самого кончика — не извиняется. Балкон настолько мал, что ему не приходится делать и шага.       Вот Лодур дотягивается до зажигалки. Вот поджигает. Вот затягивается.       Телефон перестает звонить, наконец-таки. Он не может сказать, что устал от лжи, но скорее устал от жизни. Возвращает зажигалку на место, а с языка уже почти срывается на привычном голландском:       — Локи благодарен.       Но он затыкает себя раньше. Нет. Это не нужно. Это лишнее. Парень не поймет. Парень прикопается.       Поэтому ли Лодур отделывается коротким, английским:       — Спасибо.       Кто знает.       Парень не отвечает. И сваливает. Забирает сигареты, забирает зажигалку и забирает свои короткие, светлые патлы с собой. Закрывает балконную дверь.       Горячий, обжигающий дым не приносит удовлетворения. Он знает, что нужно бы бросить курить, потому что уже и десны съезжают к чертям, и дышать иногда больно, но это его сильнее. Или же это просто самовнушение.       Лодур не знает. Ему не интересно. Октябрь штормит, завтра снова в школу. Еще его выкинули с работы. За спиной вновь раздается трель телефона, а он не понимает, почему этот парень не наорал на него из-за хлопка дверью.       Когда Лодур вносился в свою халупу, хлопок был просто оглушающим. А он был в ярости. И ему все еще было холодно.       Ярость была подавленная. Маренговая, но бледно-бледно.       Горящий кончик сигареты выглядит лишним, и Лодур докуривает быстро. Сплевывает куда-то вниз, ниже собственного пятого этажа. Следом швыряет и бычок.       За собственную шкуру не страшно — серый дождь скроет все. Сам Лодур скрывается внутри квартиры. Вначале стягивает и вывешивает джинсы. После прихватывает с собой телефон, деньги и жвачку.       Ночь выходит монохромно-серой или где-то рядом, а красный росчерк поперек его живота вновь не вписывается в привычную картину мира. Впрочем, не вписывается в нее не только росчерк.       Но Лодур уже давным-давно перестал корить себя за это.