монохром

      Все вязкое. Цвета лягушки в обмороке.       Вязкость эта идет изнутри и будто бы обволакивает. По пути в школу Лодур сплевывает почти через шаг. Кажется, если начнет сглатывать, задохнется от вставшего поперек кома.       Город не смурый, не соловый, но где-то между и полностью погряз в бледности. На самом деле в ней погряз он сам, и не то чтобы ему это не нравилось. За исключением одних лишь глаз. Из-под вороха его черных прядей они сияют — яркие, неуместные, когда он смотрится на себя в зеркало еще до выхода, дома. Ниже пояса глаза не опускаются. Ровно на поясе всегда задерживаются.       Красный росчерк не отзывается. Никогда не отзывался — сколько бы раз он не брал в руки ножи/лезвия — и никогда не отзовется на ощущения. Лодур уверен в этом на сотку.       Пока другие это игнорируют, он хотя бы уверен.       Выпираясь из дома где-то чуть позже чем под утро, он сгорбившись тащится в совершенно не нужное ему место. Казалось бы будущее, профессия, жизнь… Ему хочется умереть уже с пару лет.       Виновата ли в этом операция?       Виноват лишь он сам.       Город цветастый — неуместный. Некрасивый. Слишком яркий. Уже давно пора бы купить солнцезащитные очки, но руки все не доходят. Лодур запахивает пальто и шипит обозленно — костяшки все перекрылись коркой цвета высохшей, никелевой сопли, но все еще болезненно тянут.       Тянут его за собой. В тот вечер. Так пугающе, пиздливо странно. Он не был уверен тогда, но после понял: тот мужик был врачом, походу.       Возможно, одним из тех, кто его обезглавил. Или же одним из ассистентов.       Сказать точно Лодур не может, но и не стал бы. Он видел только одного тускло-серого врача, и тот улыбался так дохрена понимающе уже после — когда все закончилось — что хотелось просто переебать ему монтировкой, только бы увидеть на его лице что-то настоящее.       Стоящее. Цвета пережеванной и сплюнутой искренности.       Неторопливо тащась по пустым подворотням — что много-много лучше светлых, забитых, спешащими на работу, улиц — он длинно, широко зевает. Понимает, что, додумайся он раньше, переломал бы тому мужику пальцы в фарш.       Чтоб неповадно было лезть снова. И спасать жизни таким образом.       Школа возникает перед глазами не резко, и он уже даже не дергается. В первые дни после драки еще подергивался, потому что чуть ли не каждый второй препод смотрел так, словно хотел поговорить, но сейчас все как-то устаканилось. Синяк вокруг глаза побледнел, будто от страха, а руки никто почти и не видел. Все стало такого переходящего цвета галиотиса.       Но были и свои блядские минусы: походу, кто-то растрепался. Кто-то точно, блять, не смог удержать рот на месте и полез им копаться в его, Лодура, задницу. Следом за одним ртом потянулись и другие, и теперь почти все старшие классы перемалывали его дерьмо. Пережевывали его. Перекидывались им. Перебрасывались.       До этого чертового момента все было еще спокойно. Ну, шепотки. Ну, взгляды. Ленивые, ничем не занятые свиньи, так обожающие сплетни, просто развлекались, не трогая его. И им, и ему от этого было лишь лучше.       Вязко. Его ноги во что-то ввязываются по пути, и когда Лодур доходит до класса, они окончательно идти отказываются. Просто не могут. Шаг? Не, лучше постой на месте до конца жизни. Лучше не двигайся. Лучше вскройся.       Вязкость не похожа на холод. Для холода кожа с костями не барьер, в то время как для вязкости препятствие. Увлекательное, квестовое. Его вязкость пробирается внутрь через поры. Кровотоки тут же выкручивает болью, словно они заполняются свинцом, но нет.       Они заполняются расплавленным/грязным/падшим мусгравит. Некрасивым. И мерзким. Горячим до одурения.       Неприятно.       Даже не подходя к своей парте, он уже издалека видит. Вся поверхность изрисована членами и буквами, но все же на английском. На английском — значит все в порядке. Значит ему не нужно произносить вслух на голландском:       — Локи это не нравится. Кто сделал это с партой Локи?       Значит ему ничего не нужно произносить вслух. Но нужно ведь что-то сделать? Хоть что-то? Нет. Без надобности. Совсем-совсем без надобности. Пройдя внутрь класса, Лодур проходит мимо своей парты и усаживается за последнюю, свободную. Чуть сползает на стуле, поправляет ворот толстовки.       Вязкость цвета лягушки в обмороке заполняет его руки. Они не наливаются тяжестью изнутри, но, кажется, секунда — и они начнут растекаться. Начнут восковой, горящей свечкой капать на пол или же следить изнутри подкатанных рукавов рубашки цвета серого шифера.       И когда все его тело заполнится вязкостью, а после раскапается, все увидят, что внутри у него ничего нет. Нет даже скелета. Нет стержня.       Только желание умереть, маленькой ядовитой змеей цвета его же зеленющих — сучьих — глаз свилось за ребрами, около сердца. Теперь иногда покусывает. Жалит сердечную мышцу.       Без жалости.       Урок должен вот-вот начаться, и ему кажется, что он знает, кто именно еще должен прийти. Тот, на чье место Лодур сел. Тот, кто, скорее всего, начнет драку или ссору.       Тот парень — с красной полосой вокруг пуза и светлыми, не входящими в привычный монохром Лодура волосами — не любит, когда кто-то занимает его место. Тот парень — давший ему сигарету и все еще не сселивший его с жилплощади за шум — не любит, когда происходит что-то из ряда вон.       И при этом оказывается впутан в это.       Вокруг естественно шушукаются и пялятся. Малые дети, любящие пожрать говно за бесплатно. Лодуру не жалко. Хотят перемывать ему кости — пусть перемывают, но только дело в том, что все его кости давненько вымылись.       И не то чтобы это было исключительно его виной.       Кинув рюкзак где-то у ножек, он стекает тушей пониже. Весь кабинет яркий, как впрочем и корпус, но он научился не видеть этого. С самого первого дня, только зайдя сюда, научился закрывать глаза, а открыв — видеть лишь монохром. Серый. Защитный. Маренго. Бурый.       Какой, блять, угодно цвет из всей палитры, но грязный, вязкий, тошнотворный. В его жизни уже не было цветов приносящих радость и быть не могло. Его жизнь напилась горем/тоской/отторжением/непринятием, и места настоящим ярким цветам в ней больше не было.       Было место холоду. Еще — вязкости цвета лягушки в обмороке. Никто ничего не увидит, и это Лодура успокаивает. Вязкость цветет и булькает внутри него, как рак — снаружи его руки бледные, а кожа тонкая.       Но внутри вен расплавленная мусгравитовая грязь, и кровотоки вскипают, а после лопаются. Он кончиками пальцев тянет подвернутые рукава рубашки ниже. Неказистый. Некрасивый. Бесполый. Безродный.       Никто ничего не увидит. На улицах холодает медленно и бледно-грязно зеленый цвет газона сменяется цветом пожухлой, страшной листвы. Ужас. Морок.       Тошнота подкатывает очередным комом, и Лодур поводит плечами. Он развалился на стуле, вытянул длинные ноги вперед, и осталось только глаза закрыть. Но он никогда не закроет. Не сейчас. Не сегодня.       Поверх тела рубашка, поверх той — толстовка. Тепла нет ни грамма, ни капли, но так никто хотя бы не догадается, что он — худющее подобие нормального человека. Возможно, уже анорексик, но Лодур так давно не взвешивался.       И так давно нормально не ел.       Почему? Да, потому что, блять, не хочется. Ни жрать, ни пить тем более. Но без воды никак.       А еще он обещал матери.       Не то, что будет ссать сидя — ведь теперь никак иначе, никак по-другому, он ведь просто уродец глупого смешного цирка да еще и работает за бесплатно — а то, что будет пить. Да-да, пить он будет, ведь его ма-ту-шка не хочет, чтобы он умер от обезвоживания.       Цвета плесневелой испуганной мыши.       Но вот он тянет подвернутые рукава пониже. Рубашка крайне уебская, как впрочем и толстовка. Еще на нем уебские джинсы. Кроссовки будто бы большеваты для костлявых, омерзительных ступней.       В какой-то миг глаза ускользают от входа в класс. Лодур засматривается на кофту какой-то девчонки. Она цвета влюбленной жабы, и он понимает, что с удовольствием бы ее сжег.       Именно кофту. Хотя, кто знает.       За мгновение до того, как он, наконец, заходит, взгляд Лодура — словно охотничий пес цвета парижской грязи, учуявший добычу — бросается к дверям. Преподаватель по латыни привычно опоздает на пять минут, потому что утренняя кружка кофе — которая скоро убьет его совместно со всеми остальными, выпиваемыми за день — много важнее учеников и каких-то там правил.       Теперь Лодур знает, что его зовут Тор. Он висит — жаль, не под потолком — на доске спортивного почета, кажется, класса с шестого. Да еще VWO* сдал на одни из самых высоких баллов во всей параллели. К тому же высокий, красивый, с этим прищуром недобрым…       Лодур смотрит ему в глаза, пока парень идет по рядам в сторону своей парты. Когда подходит, он просто указывает ему на одну-единственную, свободную, разрисованную, что находится впереди. Без единого слова. Глаза в глаза.       У него глаза голубые. Лучистые. Холодные. Но все-таки слишком уж яркие, пусть лучше закроет их или вырежет. Вслух Лодур ему этого естественно не советует. Все еще ничего не говорит.       Он и рад бы сказать что-нибудь, но у него рот вязкостью заполнен. Переполнен. Язык прилип к небу. В глотке уже побулькивает. Поэтому он смотрит. И готовится держать удар, своими изодранными руками. Готовится закрывать ими свою давненько прохудившуюся грудину.       Парень — можно было бы и Тор, но нет, нельзя, он опасен, с ним нужно быть настороже, потому что эта блядская красная черта поперек пуза, эта блядская красная — лишь хмыкает, оставляет ему легкий подзатыльник и грубое:       — Придурок.       А затем разворачивается. Лодур сидит на ряду у окна теперь. Последняя парта — самая лайтовая и богатая, ведь ее почти и не видно за всеми этими свиньями.       Его собственная парта на две вперед, средний ряд.       Парень подходит к ней, пока Лодур пытается справиться с желанием коснуться места, куда пришелся подзатыльник — он уже откровенно не помнит, когда последний раз его трогали не из желания хорошенечко, по самому настоящему избить — и на весь класс раздается:       — И какой смертник это сделал, а? Выйди, блять, и я покажу тебе, как нужно отмывать чернила кровью.       В голосе гонор. И голос груб. Не будь Лодур фригидным, он бы даже дернулся. Обратился в слух весь. Напрягся бы весь. Свел бедра, но теперь между бедрами у него ничегошеньки нет.       Как нет и скелета внутри.       С несколько секунд тишина цветет болотной ряской, припорошенной гарью. Оттенок темноватый, но вместо того, чтобы идти в бурый, он идет в зеленый. В самый мерзкий из возможных. Тот, что на солнце еще и воняет так отвратно.       Пока парень осматривает всех и каждого, за его спиной какая-то девка выталкивает впередисидящего парня в проход между партами. Тот напуганный донельзя и сразу валится на колени. Тощий, но задиристый. Еще и туповатый.       Такие всегда получают чаще остальных.       Пока Лодур сглатывает эту издевательскую вязкость, которая все никак не хочет позволить ему дышать, тот парень — высокий, перекачанный — оборачивается. И ничего не спрашивает. Ему это просто не нужно.       Его зовут Тор, да. И ему все еще нужно место, куда он мог бы усесться на пару уроков. За парту, на которой выведен грубо и резко мат припорошенный прюнелевыми оскорблениями, он садиться не станет. Вместо этого он — Тор, так ведь — неуловимо быстро вписывает кроссовком парню на полу по лицу. Тот дергается и пищит, пока ему придавливают пальцы к полу, а затем вписывают по лицу вновь — со второй ноги.       Лодур слышит хруст, но ему все равно, хруст это пальцев или чужого носа. Он смотрит на избиение без эмоций. Без ничего. Кажется, тот парень — Тор, ну правда, может стоит уже начать называть его по имени, хотя нет, не надо — шипит что-то про жизненные уроки и расплату, которая будет настигать идиота вновь и вновь, пока он не угомонится.       Кажется, но Лодур не вслушивается. Когда приходит учитель, все парты заняты. Он сам и тот парень — он опасен, Тор точно опасен, какой бы очевидной не была их общая метка, так что нет, еще рано что-либо говорить об имени — сидят за чистыми партами.       А на полу в проходе капли крови чужого носа — багровые. И слишком яркие. Лодуру они не нравятся, а слезы и тихая, трясущаяся истерика обидчика — да. И даже слишком.       Он мог бы сделать это и сам, но по подбородку стекают капли вязкости. Еще с десяток минут назад Лодур надеялся, что они будут цвета паука, замышляющего преступление, но они серо-болотные. Вязкие. Мерзкие. Неприглядные.       Даже когда начинается урок и преподаватель замечает кровавый/неуместный/больной нос того самого обидчика-идиота, Лодур не двигается с места. Даже когда учитель уводит парня в медпункт, он не колышется. Его глаза смотрят в затылок Тору.       Первая капля вязкости проскальзывает меж губ и стекает на подбородок. Но он приоткрывает их сам. Это его осознанное решение.       И движение языка. Осознанное.       — Локи благодарит тебя.       Лодур говорит это без единого звука на чистом голландском, а от каждого нового движения языка вязкость выливается толчками и пачкает толстовку. Пятна грязные, мерзкие, неприглядные, а еще воняющие тухлятиной.       И он говорит это, смотря Тору в затылок, но в его глазах не появляется того, чего нет и в словах. Будь тон громче хоть немного, в нем был бы голод. Серость. Блеклость.       Пузырящиеся, болотные капли вязкости прижигают подбородок. Без звука единого его рот открывается вновь, и подвижный язык выталкивает наружу еще порцию этой грязи.       Цвета лягушки в обмороке.       — Надеюсь ты сдохнешь до того, как мы пересечемся вновь.       Вот что он говорит, и в нем давно уже нет никакой светлой жалости. Никакой доброты. Никакого послушания. Он позвонил матери и солгал, что у него все хорошо. Он позвонил матери и солгал, что его ниоткуда не выперли взашей.       Он весь заполнен переливающимся грязным монохромом и, без звука говоря эти откровения Тору в затылок, он не лжет. Это непривычно. Это щекотливо.       Но уже через миг бесчувственно. Вязкость поглощает все. Вязкость цвета лягушки в обмороке.       Она с болью и мерзостью распространяется по его телу. К концу учебного дня достигает сердца. Это происходит в момент, когда он уже у входной двери дома. Хрен знает откуда появляется тот парень, и они одновременно открывают соседние двери.       Он задиристо и будто по-доброму усмехается Лодуру, но ничего не получает в ответ. К концу учебного дня вязкость сковывает его сердце.       И оно останавливается. Цветом гаваны.