монохром

      Смерть может быть любого цвета. Она не придирчива, переборчива и изменчива. Цвет маренго или ярко-оранжевый? Может быть цвет гавана?       Лодур не знает, как выглядит смерть. Он с ней не встречался, да ему, откровенно, и не хочется — встретиться и наблюдать за тем, как она обходит его по широкому кругу людей, которые совсем ему не дороги. Ему это не интересно. Ему без разницы.       Лето наступает неумолимо и, кажется, они сдают экзамены. Да-да, они сдают экзамены, а он все никак не съедет прочь/куда подальше, но то и дело решает судоку на чужом кухонном столе. То и дело Лодур пьет чужой чай. То и дело он моется в чужом душе.       Ничего не налаживается и ничто не становится лучше. Он никак не меняется — лишь начинает касаться Тора чаще и перестает бояться помогать ему передергивать. Цветовая схема остается перетекающе-монохромной. Временами Лодур ведет себя как убожество — он грубит. Он обзывается. Он отказывается снова и снова.       Но когда соглашается — не говорит.       Позавчера они смотрели фильм. Фильм был мерзкий, гадкий и очень дурацкий. Лодуру фильм совсем не нравился. И не начал нравится даже через полчаса — он сходил в туалет, затем вернулся. Тор, словно нарочно, поставил на паузу. Тор, словно нарочно, ждал его, но не ждал чего-то ответного.       Лодур не мог дать ему ничего. Лодур даже не пытался. И пытаться не собирался — ему хотелось посмотреть, сколько парень выдержит. Как долго вытерпит.       На самом же деле Лодур и не замечал, как все вокруг меняется вместе с ним самим. Или же замечать отказывался — как Тор прошел сквозь его высокие замковые стены, как прошел в тронный зал, как забрал клетку с перепуганной мышью и как заставил его подняться с трона. Как заставил его уйти прочь.       Но не заставил ощутить, что заклятие спало — это произошло само.       Позавчера они смотрели фильм, и вернувшись из туалета, Лодур хотел сказать Тору, какой тот ублюдок. И как же он его ненавидит. И как же ненавидит этот гребанный фильм. Он даже встал сбоку от него, рядом с разложенным диваном — нормальную кровать Тор покупать, похоже, даже не собирался, вот уродец — и даже раскрыл рот. Затем сказал:       — Убери руки, Локи некуда сесть.       Сбоку от Тора была большая часть спального места. От него сбоку было просто неимоверно много пространства, но вместо того, чтобы там устроиться с удобством, Лодур устроился у него между ног. Тор сидел согнув колени и сложив поверх руки, но так он сидел лишь до.       Когда Лодур вернулся, руки Тора ушли куда-то прочь, а их место занял он. Он устроился головой у Тора на груди, он поерзал, нарочно пытаясь сделать неприятно, ткнуться локтями в бока и заставить себя выгнать, а затем он замер. Тор включил фильм, позволяя тому играть дальше. Тор поцеловал его в волосы.       Лодур так и не сказал ему, как его ненавидит и как сильно хочет уйти. Но признаваться себе, что на самом деле не хочет, было еще слишком рано. И поэтому он просто терпел.       Терпел — как в итоге выяснится совсем немного позже — до сегодняшнего утра. Обычного и непримечательного — оно ничем не отличается от других. Кроме того, что Тор запирается. Лодур замечает это далеко не сразу. Утро пусто, как бежевый цвет — нет ни эмоций, ни чувств.       Еще больше нет парня из-за стены или парня с неиспользующимся именем. Теперь есть Тор. Да-да, теперь всегда есть Тор. И он никуда не уходит.       С некоторого момента времени Лодур просто начинает жить свою жизнь странно. Непривычно. Цвета отходят на второй план, потому что теперь он спит не в своей постели. Еще иногда он надевает не свои футболки. Еще иногда ему становится не стыдно говорить:       — Локи будет на завтрак хлопья.       Или:       — Локи нужно помыться, перебьешься дрочкой в одиночку, дурак.       Весна протекает неспешно, а ощущение глупое — словно он начинает жить чью-то чужую жизнь, пока его собственная просто пустеет, да — так и не появляется. Оно просто не приходит. Оно не наведывается в гости.       Теперь по утрам Лодур выходит на балкон, чтобы подышать — не покурить. Насчет «покурить» они с Тором теперь как бы бросают. Обоих потряхивает уже второю неделю, но именно в это утро Лодур просыпается и понимает: легчает. Теплеет. Меняется.       Выйдя на балкон он затягивается воздухом до боли в груди и тошнотного перехвата глотки. От переизбытка кислорода его мозг цвета бедра нежной нимфы начинает мутнеть, а его голова цвета парижской грязи начинает кружиться.       Кроме этого именно в это утро он понимает: крепчает. То ли мороз, то ли ненависть — неизвестно. У этого нет оформленного цвета. И нет оформленного вкуса.       Тор просто готовит завтрак — себе. И в этом вроде бы нет ничего такого, но он не усаживается ни с Лодуром, ни с Локи за один стол, а вместо этого уходит прочь. То ли в гостиную, то ли на балкон, то ли вообще в туалет… Лодур не знает и не спрашивает — в нем нет такой привычки.       Она ему не привита теперь. Раньше еще была эта назойливость, эта доебчивость, эта наглость, теперь же их нет, как и у него между ног нет чего-то важного и нужного, кроме фантомной боли. Редкой. Но обезличивающей.       Фантомной боли.       В то утро ею заполняется их квартира — Лодур водится тут теперь много чаще, чем надо бы. Да-да, он водится теперь тут много чаще, а еще теперь есть «они». Это глупо и неправильно, но, видимо, почти все дни в году кроме одного Тор — тот, кто настаивает на своем.       Тор — тот, кто устанавливает правила. Тор — тот, кто добивается.       Когда-то Лодур был таким и сам, но то время кончилось. Может быть оно ждет его где-то далеко-далеко впереди, но Лодур не загадывает. Он заново учится любить — как бы стыдно это ни было — и заново учится довольствоваться малым — как бы сложно это ни было, ведь он достоин лишь одного-единственного ничего.       Все дни в году Тор является тем, кто его Лодура терпит — каждый раз подставляя вместо «терпит» «поддерживает», Лодур верит, что скоро станет легче — но именно в это утро оказывается, что Тор не бессмертный. Что он — не вечный. Что он — человек.       Не то чтобы Лодура это удивляет, но он замирает пораженно: Тор уже вернулся на кухню, на часах нет и десяти, он плачет. Это происходит так глупо и бездарно. Бесполезно.       — Все нормально?       Лодур спрашивает это в стебной, сленговой манере. Английский ложится на язык лаконично до дрожи, и у самого Лодура к себе вопросов не возникает. Тор стоит у раковины и вроде как хочет помыть посуду, но вместо этого просто стоит.       Его белесые, перенапряженные пальцы впиваются в края раковины. И ему, наверное, больно.       Лодур в это не верит. Но на самом деле этого не видит. Когда глаза раскрывает — становится слишком поздно. Слишком.       — Да, просто… Они скончались восемь лет назад. Они… Мои родители, да, и я… Я…       Лодур слышит всхлип, и к такому он готов не был. К такому его никогда-никогда никто не готовил, и дело было не в жестком воспитании отца или науськиваниях матери. Просто он никогда не был слишком нытиком. И относился к нытикам — никак.       Чужой звук, рожденный слабостью и скорбью, порождает внутри него страх. Лодур так прочно и крепко цепляется за Тора в последний месяц, что ему кажется: без него он не справится. Сам по себе он обнулится и начнется заново с того момента, где врач говорит два неказистых слова, а мать тут же ударяется в слезы.       Где-то в стороне отец пытается держаться.       У Тора отца нет. Еще у него нет матери. Он антисемейный. Он безродительный. И вот он пытается помыть посуду в годовщину их смерти, а затем срывается на позорный звук — Лодур ведет себя, как мудак, которого давно пора было выселить.       — Ты там ноешь что ли, идиот? Локи просто поражен, вау.       Его губы кривит тупая, неловкая усмешка. Надо бы подойти и что-то сделать — нормальное — но Лодур так не умеет. Он не знает, что сказать. Он не знает, как правильно коснуться.       И как правильно посмотреть.       Тор каменеет всем телом, а затем просто срывается и, несясь прочь из кухни, пихает его к стене со всей силы. Лодур не видит его лица и не идет следом — Лодур становится и домывает посуду. После Лодур возвращается в гостиную. Еще чуть позже Лодур достает учебники — завтра у него последний экзамен.       Единственный раз, когда они говорили об этом, мертвом, был еще где-то вначале — Тор врезал ему за какую-то дико тупую, ответную фразу. Тогда Лодуру не было стыдно, как впрочем и сейчас, но он почему-то не мог сосредоточиться на чтении. Одно и то же предложение по десятому кругу все никак не хотело проглатываться.       Лодур просто хотел верить, что у них как бы все получится.       Но просто не мог.       Запах сигаретного дыма забрался в гостиную далеко не сразу, а когда все же это случилось, он заставил Лодура окаменеть. Его взгляд замер, а руки коротко дернулись — не то чтобы ему хотелось курить. Нет-нет, не то чтобы ему хотелось курить, просто прямо в этот момент там, на балконе, Тор курил.       Но ведь Тор изначально держался много лучше него, разве нет? Разве не был Тор тем, кто предложил/заставил/смотивировал? Разве не был он тем, кто пригрозил?       Странная, пугающая мысль заставляет Лодура подорваться с места, но Лодур понимает, что не смог бы оформить эту мысль в слова. Потому что она: лишь волнение, рассыпчатое и неуловимое.       Как смерть. Без оформленного цвета. И запаха.       Лодур чувствует ее близко — дышит ей прямо в затылок — когда вываливается на балкон. Тор не пытается сделать что-то странное или дурацкое, он просто стоит и курит. Его голова опущена, но он смотрит вперед — даже не видя его глаз, Лодур знает, какой у него взгляд.       Лодур знает о нем многое теперь. Еще Лодур с ним спит в одной постели. И позволяет ему касаться себя. Редко-редко.       Гарант доверия растет неумолимым комом снега, который никогда не скатится ему на голову — Лодур пытается верить в это. И просто не может.       — Локи может посмеяться… Да, Локи может поясмеяться, а затем он может проваливать, ясно?!       Тор начинает говорить первым, а Лодур лишь прикрывает за собой балконную дверь. Выражение его лица становится странным, словно бы ломким — его лицо к такому не приучено. Оно так не умеет, и поэтому выражение выходит неловким. Неправильным. Некрасивым.       Пока Тор задыхается истерикой, пытаясь не реветь и наорать на него одновременно, Лодур переступает по плиткам балкона цвета маренго. Его босоногие движения отдаются смешными лягушачьими хлопками.       Шлёп.       Шлёп.       Шлёп.       Только Тор не смеется. Хотя он умеет, и об этом теперь Лодур знает тоже. Он знает о нем многое. А о себе знает только одно — что мудак.       Этого на самом деле более чем достаточно.       — Я вообще… Я не знаю, зачем я с ним… Зачем я с тобой связался, ты же внутри пустой! Ты каменный! Тебе не больно и ты вообще ничего не чувствуешь, а я… Я чувствую, понимаешь?! Я чувствую…боль!       Его разрывает и на последней ноте, на последнем движении, на последней фразе… Лодур слышит его больной, раненный вой, и вновь отдается чему-то, что его сильнее. Возможно, это инстинкты — защищать раненного члена стаи. Возможно, это просто человечность.       Лодур не знает и не думает — Тор выгоняет его, не оборачиваясь. Тор срывается и курит. Тор не может мыть посуду, потому что его колотит холодным потом.       У него никого не осталось.       И сегодня гребанная годовщина.       Лодур вжимается в его спину и стискивает так, чтобы захрустели ребра — Тор давится собственной агонией и дрожащей рукой роняет сигарету на пол, им обоим под ноги. Тушит ли ее хоть кто-нибудь?       Не в это утро. Не в этот момент. Не в этой альтернативе вселенной.       Его изгибает — эти больные животные звуки не могут быть человеческими. Лодур уверен, что не могут, но он чувствует их руками и пальцами, что впились в футболку Тора. У того грудная клетка ходит ходуном, а еще он задыхается.       Пока Лодур жмурится, прижимаясь ухом к его спине, он слышит, как хрипит воздух у него в гортани. Как его легкие большими кузнечными мехами не раздуваются, потому что рваные. Навсегда испорченные. Истрепанные.       Смертью. Без оформленного цвета. И запаха.       Тор опускается на пол. Просто сползает на него, цепляясь за каменные перила балкона, так и не оборачиваясь и почти не меняя позы — Лодур не отягощает собой его существование, а лишь опускается следом. Но его не отпускает.       Каждое вылетающее слово. И каждый звук скулежа.       Лодур слышит это, и внутри него рождается собственная боль. Он не знает, как она называется, но чувствует, что на цвет она как соболезнование. Как сострадание. Как желание помочь и отсутствие возможности.       — Это должен был быть я… Не они… Не они… Не-ет… Не-е-ет, пожалуйста-а…       Бессвязные звуки, пытающиеся обрести возможность быть словами, как они оба — быть нормальными соулами. Быть здоровыми. Быть счастливыми? Не в этой жизни, но разве нельзя попытаться.       Тор не может успокоится. Это самое — больное, пугающее и темное — сидит в нем уже долгие годы, с того самого дня, когда все случилось, и он все не может успокоится. Лодур никуда не торопится. Лодуру посрать на собственное будущее и на экзамен, к которому он готов не слишком на отлично — дело не в Торе.       Нет-нет, слишком уж много важности. Дело не в Торе. Оно не было в нем тогда, когда Лодур хотел умереть до выпуска. Оно не в нем и сейчас, когда Лодур просто сидит на балконе и не говорит ни единого слова.       Но все же есть кое-что важное: у Лодура есть выбор. Да-да, прямо в этот момент на протяжении всех трех часов у Лодура есть выбор из просто кучи вариантов. Какой-то английский сериал, учебник, книга, еда и… Он выбирает Тора — это важно. Он выбирает Тора и в неудобной позе на затекших ногах сидит три часа кряду.       Это даже не плата. Это даже не неудобство.       Тор хочет занять место собственной семьи в холодной могиле, и Лодур не убеждает его, что это — лишнее. Лодур не говорит, как Тор ему нужен. Лодур не говорит, что когда-нибудь боль кончится. Еще Лодур не говорит ему комплиментов и не говорит, что якобы соболезнует.       Потому что соболезнует. А когда действительно соболезнуют — молчат об этом/не трепятся. И просто делают выбор.       Вместо этого Лодур тянется выше — много-много больного, залитого соплями/слезами времени спустя — и касается губами теплой шеи Тора. Он касается чуть выше милого, выступающего позвонка, а затем ведет целую цепочку поцелуев к уху.       В них нет подтекста — они безвинные и теплые, и теперь Лодур вновь умеет так целовать, но не благодаря себе. Еще в них нет боли — в этих его поцелуях. Еще в них нет страданий. Им всего лет пять и их семья души в них не чает. Их мать любит читать им сказки на ночь, а отец — учит кататься на велосипеде по выходным.       Вот какие это поцелуи. Те, где на Рождество никто не ругается и все действительно друг друга любят. Те, где дом действительно самое безопасное место на свете.       Дотянувшись до уха, Лодур шепчет лишь несколько слов и слышит громкий, последний хрип — выдох. Он не верит, что это закончилось, но все, что могло из Тора выйти — уже вышло.       Вот что значит этот выдох. Вот что значит тот поцелуй, которым Тор задевает его, Лодура, губы, когда оборачивается. Его глаза красные, больные, некрасивые и опухшие — Лодур знает, что если сейчас ударит, Тор не поднимется. Тор сломается. Тор умрет именно в этот момент времени, именно в этой альтернативе.       Но Лодур не бьет — не из жалости. Лодур просто понимает, что здесь ему больше не от кого защищаться. Здесь он в безопасности. Здесь он выбирает то, что ему действительно нужно.       — Локи хочет быть твоей семьей тоже. Позволишь?