монохром

      Красоты нет. Не было. И не будет.       Все вокруг вязкого, черного цвета. Он липнет к его черным волосам и покусывает черные бока. Лодур не может сказать страшно ему или нет, но вся эта мера — вынужденная. Тор попросил у него один секс, и Лодур ему позволит. В плату возьмет окончание общения. В плату возьмет его отчуждение.       В плату возьмет его холодность.       В назначенную пятницу — все было спланировано заранее, они договорились, ублюдок пообещал не лезть пальцами ему в душу и в вагину, а еще не трогать клитор — они вместе возвращаются из школы, и Лодур даже не пытается свернуть к себе домой. Он послушной, серо-черной овцой ступает за Тором, ждет пока Тор откроет дверь и после заходит за Тором следом в его квартиру.       Говорит сразу, без расшаркиваний:       — Локи нужно в душ.       Ему не хочется делать из всего происходящего трагедию и не хочется боятся. Но страх клубится внутри сигаретным дымом — его черные, дымные пальцы тянутся выше и выше. Вновь и вновь стискивают его глотку.       Еще внутри колется черный морской еж неуместности — его иглы пронзают альвеолы легких. Его иглы пытаются перебить ему, Лодуру, трахеи.       Тор говорит:       — Я думал, Локи захочет поужинать, прежде чем…       И это некрасиво. Это неправильно. Этого Лодуру не нужно. Он ведь знает, что Тор пытался его обмануть с этим своим «один раз и я тебя отпущу», но вестись на этот обман он не собирался. Потому что знал, что отношений не заслуживает, как и заботы. Лодур ведь Тору ничего путного не принес, кроме раздора внутреннего и внешнего.       А Тор решил попытать удачу. Но удачливым не был. Какая жалость.       И это не было для Лодура самотравлей, скорее обычной нормальной самокритичность. Если Тор хотел быть счастлив, Лодур ему был не нужен.       И ведь Лодур хотел, чтобы Тор был счастлив.       — Ты сказал Локи: один секс. Локи пришел. И Локи нужно вымыться. Прекрати этот фарс.       Оборвав его коротко, Лодур недовольной, сигнально-черной лошадью мотает головой и разворачивается в сторону ванной. Тор не пытается его остановить и не вскидывает руку в таком драматичном жесте. Он кидает что-то про смену постельного белья, одежду и… Лодур его просто не слышит.       Закрывается/запирается в этой полной темноте. Некрасивой. Неправильной. Неприятной.       Вымываясь медленно под ледяными, колючими черными струями, он не открывает глаз и корчится от ледяной, черной боли — бровями, губами, лбом. Этот секс все сломает и все разрушит, и как бы Лодуру этого не хотелось, но так будет лучше. Так будет правильнее.       Он тоже будет — делать то, что должен. Точнее уже делает.       В какой миг Тор запирается внутрь черной-черной ванной — надо было закрыть черную дверь на черную щеколду, надо было запереться где-то в другом месте и никогда-никогда его не покидать, надо было оставаться с безопасности, вместо того, чтобы вновь самолично идти на казнь — и наверное приносит ему черные вещи. Стоящий в прозрачной душевой кабинке Лодур, не оборачивается/не прикрывается/не открывает черных глаз. Он продрог уже довольно сильно, и, кажется, этот холод помогает ему.       Он цвета черного янтаря, и он заставляет Лодура костенеть. Чтобы после не развалиться, чтобы не допустить ошибки и чтобы не сдаться. Ему нужно для этого так много сил.       Ведь он тоже хочет урвать свой кусочек хорошего отношения.       И это заманчиво как сладкая, черная лакричная палочка — она вкусная, но Лодур не сможет остановиться. Он съест столько, что у него вывалятся все зубы и откажет желудок, его накроет сладкая кома. Он не сможет насытиться. В итоге он разрушит все.       И будет лишь неприятнее. Некрасивее. Неправильнее. Чернее.       Тор проходит в ванную, и все, что Лодур может — слушать. Прислушиваться. Не дышать. Не делать резких движений. Он чувствует себя так, словно его сунули в черную клетку к дикому черному зверю.       Вначале ему нужно прикинуться слабым, чтобы после неожиданно убить этого черного монстра. Монстра, который кормил его. Монстра, который утешал его. Монстра, который заботился о нем. Монстра, который позволял ему спать в своей постели.       Их жизнь не была сказкой просто и уже точно не могла быть сказкой про «Красавицу и Чудовище». Потому что Лодур не был красавицей — был уродиной. Уродом быть уже не мог. Никогда не сможет.       Тор проходит внутрь и раскладывает черное полотенце да какие-то черные вещи, которые Лодур не станет надевать. Он выйдет к нему нагишом, после того, как вымоет себя изнутри и немного растянет. Лишь немного — хоть сколько-нибудь.       У него не было нормального секса уже два года, и он успел позабыть, каково это — готовиться. Каково это — волноваться. Каково это — загадывать на перед и заранее придумывать, а с чего бы начать. Тронуть его за плечо? Погладить по голове? Поцеловать? Заглянуть в глаза? А может…       Лучше ничего не делать. Да. Лучше не делать ничего, и Лодур знает, что ничего не сделает. Он зайдет, заберется на черную постель, на четвереньки, а затем опустит свою черную голову.       Затем закроет черные, без единого лучика света надежды внутри глаза.       Уже через десяток минут он именно так и сделает, а в тот момент лишь услышит:       — Я не собираюсь трахаться с холодным трупом. Сделай воду погорячее, или я вымою тебя сам.       Черный голос Тора будет звучать обозленно. И Лодур будет знать, что он нервничает, но легче ему от этого не станет. Он выкрутит горячую воду до упора и, стоит только черной двери за Тором закрыться, заскулит от боли в черном, обожженном теле.       Физическая боль перекроет внутренний антрацитовый скулеж.       — Локи готов. Начинай.       Зайдя в комнату, Лодур видит, что Тор стоит у окна и балконной двери. Он, похоже, даже смотреть на него не может, но Лодуру это совсем не мешает устроиться в не столь удобном, исходном положении. Он сразу опирается на локти, чтобы после не упасть.       Он сразу закрывает глаза, чтобы не видеть, когда все начнет рушиться.       — Не думаю, что Локи будет готов в ближайшее время. Но это, впрочем, уже не важно.       Тор передвигается по комнате неторопливо. Судя по шороху, он, кажется, снимает футболку. Пока Лодур светит воспаленными/обожженными черными плечами и позвонками, яркими/грубыми, Тор подступает к постели.       Каждый его черный шаг вкручивается Лодуру в голову раскаленным, черным лезвием. А затем разрезает его черный разум надвое.       Матрас под ним прогибается совсем немного. Лодуру не стыдно и даже не страшно — не теперь. Этот черный ритуал им изучен. Этот черный ритуал был пройден им уже множество раз. Никакой нежности и никакой смазки — вот что Тор ему пообещал.       Еще обещал не лезть в душу.       Еще… Много чего он обещал. И ничего почти что не выполнил.       — Все будет в порядке. Я не буду делать…что-то странное, ладно.       Его ладонь ложится Лодуру между лопаток. Между черных, омерзительных и обожженных лопаток ложится его ладонь и сильные пальцы раскрываются веером на коже. Они гладят, ласкают и осторожно касаются — Лодур не откроет глаз. Лодур не поверит. Лодур не доверится.       Тор лжец и сумасбродный игрок, раз думает, что ему столь многое позволено. Однако, это не так. Он все еще не избранный и избранным никогда не станет. У него ничего не получится.       Но его черная ладонь скользит ниже. Черные пальцы касаются черных, выступающих позвонков, и дотрагиваются неспешно. Они подрагивают. Они волнуются. Они переживают.       О нем? Пустая трата времени и существования.       Но Тор все равно это делает. Он ведет ладонью до копчика, а затем прижимается к коже в том черном месте всей плоскостью ладони. Он замирает так, просто держа руку в одном положении. И вздыхает тяжело/дочерна.       Вдохнув чуть глубже, Лодур почти чувствует запах его страха. Он чувствует этот его ужас и шок. Этот его… Его…       Когда Тор склоняется и целует его в черное плечо, Лодур даже и не дергается. Его изнутри уже заполнила эта черная, мутная вода, и она исходит кругами от этого чужого движения. Она колышется, вздрагивает и замирает неестественно мгновенно.       Густая.       Тор целует вновь. И вновь. И вновь. Его касания губами толкают эту черную мглу внутри Лодура, и та вздрагивает снова. Она покачивается, будто вино в прозрачном бокале — облизывает стенки его оболочки изнутри. Но не оставляется следов. Совсем не оставляет за собой следов.       — Переворачивайся. Мы договорились на один раз, но ты играешь по моим правилам.       Черным-черным голосом Тор говорит это, и Локи понимает, что хочет закрыть и так закрытые глаза. Ему неприятно. Он знает, что это некрасиво. Но он вдыхает черный воздух, фильтруя свои черные легкие, а затем упирается черными ладонями в черную постель. И он не перечит.       Просто потому что боится: если вдруг раскроет свой черный рот, точно попросит остановиться. И не ломать его. Не возвращать его туда, где ледяная капля бьется в верхний шейный, а руки сбитые — алые.       Только бы не возвращаться туда. Только бы не уходить из этого места, каким бы черным оно ни было. Каким бы неприятным не являлось. Каким бы некрасивым не оказывалось.       Неловко и неуклюже Лодур двигается, переворачивается, раздвигает черные ноги в стороны. Он держит глаза закрытыми, но этого ему не достаточно — ему хочется закричать. Ему хочется заорать и выматериться. Истерика клокочет в его черном горле от того, настолько это унизительно.       И ужасно.       Беспросветно черного цвета.       И все же Лодур двигается, переворачивается, раздвигает ноги… И все же он опускает поверх глаз черное предплечье, чтобы не было видно его дрожащих черных ресниц и чтобы не было все-все понятно по его скорбно изогнутым черным бровям.       — Все в порядке.       Говорит Тор, и лжет ему. Тор лжец, когда целует его в колено, когда гладит его по голени и когда другой рукой тянется к его черной щеке. Она мокрая, в черных, влажных подтеках, но Лодур ничего не скажет и ничего объяснять не станет.       Его попросили выйти на торги и показаться во всей его черной не-красе — он показывается. Он терпит. Он не скулит.       Но ничего говорить не станет.       Пока Тор будет лгать и дальше.       — Ты набрал немного…веса. Теперь мне даже есть за что подержаться.       Его черный смех омерзителен и пагубен. Он бьет Лодура по бедрам и вписывается ему кулаком в живот — живот Лодура вздрагивает. Этот самый черный смех его не жалеет и бьет вместо Тора, не дожидаясь, пока тот сам сподобится. Пока он насытится, перестанет касаться черных коленей, целовать их и гладить голени.       Тор никуда не торопится.       Тор совсем-совсем никуда не торопится.       А Лодур лишь терпит и ждет, когда же эта черная вода внутри него вновь качнется. Но она больше не качается. Она медленно густеет и высыхает, обращаясь грязью. Беспросветно черной. И липкой.       Пока Тор осторожно касается его черных коленей. После переходит на черные-черные бедра.       Неуютно.       С каждым движением и каждым мгновением Тор становится все смелее. Его черные руки переходят на черные бедра Лодура и вроде бы сочетаются, но остаются неуместными и неправильными. Его руки остаются той самой частью, которую нужно срезать, соскоблить и удалить к чертям.       Лодур чувствует это явственно. Но не произносит ни единого слова. Внутри его тела происходит реакция прямой зависимости — грязь становится все более густой, а Тор дает своим руками все больше воли. Неприятно и пугающе.       Его руки касаются бедер, пальцы обнимают черную кожу, вдавливаются в нее, карамазную, и пытаются прочувствовать. Только вот чувствовать там совсем нечего. И словно поняв это, его руки скользят выше. Они касаются черных ягодиц, оставляют на них свои черные следы, а затем тянуться к черным-черным бокам. Касаются черных-черных ребер.       Те слишком крепкие, и их не сломать. Их не сломить.       А все же Лодур чувствует, как они вот-вот рассыпятся пылью прямо внутри него, черного/капризного/неприятного/нежеланного. И он почти что не дышит. Он не чувствует, как из глаз скатываются далеко не первые, горячие черные капли.       Но знает об этом: на момент, когда Тор нависает и целует его в черную шею своими черными, горячим губами.       Неприятно.       Совсем некрасиво.       И совсем не вовремя.       У Лодура вздрагивает живот, потому что рыдание отбивается от стенок в грудине, но он не покажет его. Не даст его услышать. И всегда будет знать, что эта нежность не для него. Не для его выхоложенной одиночеством грудины, не для его обскубанной нижней половины тела и не для его сучьего, сраного характера.       Эту нежность Тор приберег для кого-то другого. Ту самую, со вкусом которой каждый его поцелуй в шею и каждое движение языка, неспешно вылизывающего кадык. Если бы Лодур мог говорить, он бы предложил Тору купить себе ошейник и сесть на цепь, чтобы не вел себя столь по-собачьи.       Суть была, правда, в том, что Лодур не мог говорить. И вряд ли хотел сажать Тора на цепь.       Но Тор ведь был ублюдком со своими ублюдскими черными глазами, со своими осторожными черными руками и со своими горячими черными губами — Лодур чувствовал, как этот будущий мертвец оставил ему засос за ухом. Там, где нежно. Мягко. И очень ранимо.       Лодур не хотел быть ранимым, но к тому моменту, когда Тор спустился поцелуями по его груди к низу его живота — целуя влажно/вкусно, с оттягом и не отстраняясь, даже после конца поцелуя — и когда в его исчезнувших черных руках щелкнула крышка тюбика смазки, он вздрогнул всем телом. Незаметно. Эта глубинная черная дрожь пробила его насквозь, а и так дрожащие губы искривились. Он повернул голову на бок.       Он чувствовал, как его черные слезы из одного глаза переваливаются через переносицу и заливаются в другой. Точно такой же. Мокрый.       — Не бойся, хорошо?.. Все будет в порядке. Я буду аккуратен. И осторожен.       Тор говорит это вслух своим черным-черным голосом, но Лодуру этот голос не нравится. Он не может слышать его, а чувствовать может лишь черную-черную грязь внутри. Она почти застыла. Его начинает тошнить.       Черная тошнота появляется в тот самый момент, когда Тор черными губами целует его в черное колено вновь. И это вновь некрасиво само по себе. Если бы Лодур признался, что физически ему приятно — было бы только хуже.       Хотя нет. Хуже было уже некуда.       Возбуждение было ленивым и отчетливо отвергаемым — оно покалывало нежную черную кожу, жглось под ней и ютилось в паху, все никак не успокаиваясь. Даже когда Тор осторожно потер влажным большим пальцем дырку и не спеша надавил на нее, Лодур задрожал всем телом от ужаса и отвращения к своему бесполезному, тупому телу. Чтобы тут же прикусить свою черную-черную щеку изнутри до боли. И не выдохнуть так жадно/жарко\жалобно.       Он не мог позволить себе сломаться. Или раскрыться. Эти слова давно уже стали синонимами.       И все же он был здесь. Он лежат с мокрыми, медленно опухающими глазами, то и дело напрягал бедра от этих горячих, забытых и неспешно усиливающихся судорог внизу живота, а еще знал, что никуда после не денется. Он знал, что Тор поступит правильно. Тор поступит правдиво.       Будет осторожен.       Но это не отменит того, что его правда — неприглядная. Она некрасивая, пугающая и просто ужасная. Его правда — Лодур. И он не знает зачем пришел сюда, он не знает зачем лег на эту постель, он не знает зачем позволил себя перевернуть и развел ноги.       Всем своим черным сердцем Лодур верил, что Тор надругается — и будет последним, кто увидит его живым. Да-да, Лодур верил в это, хотя и сам не мог понять в какой момент схватился за Тора.       Сказал:       — Ты последний. Ты последний остался.       И Тор его услышал. Этот тупоголовый, безликий и яростный пьяница услышал его. Чтобы в итоге оказаться тут: осторожно гладить его по бедру и медленно, методично-медленно растягивать пальцами.       Погрязший в грязи Лодур верил, что Тор проблюется вновь. Он верил, что Тора вновь стошнит и он откажется или что он просто изнасилует его. Что он просто… Просто сделает это.       И больше справляться Лодуру не придется. Не придется вставать по утрам. Не придется учиться холодить грудину до того, как она сама вскинется резкой болью — когда разум вспомнит, что ничего уже не осталось.       Как и спасения.       Как и надежды.       Как и ощущений.       Лодур надеялся на это всем своим сердцем, потому что выносить больше он был не в силах. Он просто хотел лечь. И не вставать. Заснуть. И не проснуться. Эта черная истощенность была ужасающей, и Лодур жил с ней последний год точно. Поэтому и не строил никаких планов на выпуск и дальнейшее обучение.       Знал ведь: дожить не удастся.       И ему так хотелось уйти, так хотелось погрузиться в эту тишину без пола, цвета, света и звука… Вместо этого он лежал на чужой постели, с чужими пальцами внутри себя и с чужой дрожью, которая не могла быть дрожью его черного тела. С чужим черным наслаждением внутри, которое тоже не могло принадлежать ему. И с чужой истерикой снаружи — он ведь не был тряпкой.       Но был некрасивым, ужасающим уродом.       Тор гладит его по колену с каждым движением начиная все более быстро и уверенно вталкивать внутрь него пальцы. Лодур не знал сколько их было, но чувствовал это искрометное, мечущееся внутри удовольствие.       Когда Тор спросил:       — Хорошо? Так хорошо?       Его голос был цвета бычьей крови. Ее же он был и консистенции. Лодур раскрыл рот, чтобы попытаться надышаться — грязь неумолимо закупоривала внутри него все протоки — но вместо этого почувствовал, как этот голос заполняет его. Это горячая бычья кровь, мерзкая и некрасивая, медленно перетекает по его языку в глотку и пищевод.       Тошнота разрывается перед глазами яркими, черными всполохами. И Лодур не отвечает — лишь медленно пытается перевернуться назад на живот. Ему становится нечем дышать, и его ноги дрожат настоящим тремором, когда Тор позволяет ему сменить положение.       Только перевернувшись, Лодур тут же вписывается лицом в подушку и сотрясается в первом, задушенном рыдании. Чужие прикосновения черных рук и черных глаз неприятны и болезненны на физическом уровне, но удовольствие все равно сильнее. И болезненнее.       Да-да, удовольствие все равно болезненнее, потому что это внутри его, Лодура, черной головы. Это все — сама его голова.       Холод.       Вязкость.       Боль.       Обида.       Агрессия.       Обезличивание.       Грубость.       Пустота.       Отсутствие простоты.       Жар.       Страх.       Злость.       Неуместность.       Шаткость.       Бездушность.       И, наконец, отсутствие красоты. Полное. Беспорядочное. Беспросветное.       Дальше лишь смерть. И, Лодур уверен, что она наступит. Тор не может быть настолько храбр и настолько силен. Тор не может быть настолько хорош. Но вот Тор здесь, и он целует Лодура в ямочки на пояснице, пока мягко, незаметно и неотвратимо доводит его до нежеланного оргазма.       И пока сам Лодур трясется, рыдая уже вслух и не сдерживаясь. Ему больно, потому что это неправильно. Ему неприятно. Ему некрасиво.       Ведь это все не может быть его! Он не заслуживает и не заслужит никогда. Он никогда с этим не расплатится. Только если расплачется, но ведь он уже. Уже стискивает черную подушку в пальцах, уже заливает ее черными слезами и уже задыхается черной истерикой, каждый раз, как подкидывает свои черные бедра в ответ — он больше не может сопротивляться этому наслаждению и этой сладости. Даже если они не для него.       Больше сопротивляться он не в силах. Ломает/выламывает/выкручивает/меняет — Лодур не справляется.       Он не хочет этого. Не доверяет. И задыхается напополам от усталости и тошноты — та подкатывает мерзотным комком к горлу, привкус желчи оседает на языке.       А удовольствие все заполняет его до краев — неприятно. Неправильно. Не нужно.       Лодур вздрагивает чаще, задыхается и лишь пытается не развалиться окончательно. На куски или на кровати без разницы. Он просто трясется, пробует устоять на разъезжающихся в стороны коленях — это Тор, этот Тор все продолжает таранить его чувствительную задницу, так сильно отвыкшую от того, что может быть не только больно и с кровью.       Все может налаживаться.       И это все равно больно. Это чертовски больно и ужасающе унизительно — потому что Лодур не верит. У него по щекам потоком текут черные слезы, от каждого движения чужих пальцев живот поджимается, а меж губ вырывается сдавленный скулеж перебивающийся гортанным, больным хрипом.       Горячая бычья кровь внутри него смешивается с грязью — отвратная консистенция. Она начинает бурлить, она начинает кипеть прямо изнутри него, кажется, желая прожечь насквозь. И Лодур выкручивает простыни в пальцах от этой реальной, физической боли.       Он не знает, чем она вызвана, и он не хочет думать. Он все еще не верит Тору — знает, что тот делает все аккуратно. Знает, что боль у него, Лодура, в голове, а не вокруг черных рук Тора. Еще знает, что тот после даже тронуть не посмеет.       Только если отнесет в ванную или вытрет влажным, горячим полотенцем.       Лодур не знает откуда все эти знания в его голове, но они пугают его. Они причиняют ему боль. Он не может поверить, что вот так все, наконец, наладится. И эта пытка кажется невыносимой, а он сдается, снова и снова срываясь на рыдание, когда вся эта мутная, мерзкая жижа внутри него подсвечивается       Этот свет, грязный и отвратительный, идет с самого дна, и выглядит невыносимо. А ощущается еще хуже.       Внутри его головы бьется громкое, слишком оглушительное «Остановись», но Лодур не скажет этого вслух. Все исчезает. Все планы на не столь далекое будущее. Все мысли. Все метания. Вся боль, кроме той, что буквально убивает его в этот момент.       Тор тычется губами ему в плечо и шепчет сорвано:       — Ты восхитительный…       Лодура выкручивает, и он все-таки рушится. Сильным толчком собственного тела он подается вперед — вместо настоящего оргазма чувствует, как его сводит спазмом, а после выташнивает на определенно свежее белье. Звук выходит омерзительный до крайности. А он задыхается, закашливается и заходится крупной, почти припадочной дрожью. Колени норовят расползтись в стороны, чтобы уронить его вниз, прямо в его собственную рвоту, но неожиданно поперек груди оказывается рука.       Его выкручивает еще одним спазмом — свет внутри становится ярче. Свет внутри становится ярче — Тор говорит:       — Я держу. Я держу тебя, все в порядке. Нормально, нормально… Я держу…       Если бы Лодур только мог ответить, он бы сказал, как ненавидит этого урода. Он бы сказал ему, как хочет, чтобы Тор умер, и как хочет, чтобы Тор утопился в собственном алкоголе.       И не сказал бы, как тихо становится внутри, когда вся рвота выходит. Возможно, это его обед и завтрак. Возможно, он отравился. Но скорее всего у него просто не все в порядке с головой и принятием своего изменившегося тела.       Хотя, кто знает.       Лодур не знает. Он все еще рыдает, только теперь Тор держит его, прижимает спиной к своей груди и убирает прилипшие к щекам и лбу влажные черные волосы. Свет внутри Лодура расползается как пожар. Он выжигает ему селезенку и разрывает яростью своей желудок, очищая от грязи и бычьей крови. Этот свет неправильный. Этот свет Лодур не заслуживает.       И никогда заслужить не сможет.       Яркой вспышкой всю тьму сносит прочь, и он слепнет полностью. Он забывает как дышать, и все, что у него остается, это сухой, истеричный рев. Он не может успокоиться. Он захлебывается истерикой, пока в пальцах трещат до сих пор удерживаемые им простыни и его собственные кости.       Это неправильно. Лодур не поверит в это. В то, что Тор пытается до него донести.       Но он не может больше сопротивляться. Он больше не может лгать, что умеет жить. Он лишь выживает, только лишь выживает, замкнутый у себя в голове.       Но на множество мгновений все в его голове слепнет. Остается только Тор, который выцеловывает его мокрые, мышиные плечи. Остается только его голос, который касается губами ушной раковины и шепчет:       — Локи переедет ко мне… Локи съедет из своей квартиры и переедет ко мне… А я буду следить, чтобы Локи хорошо ел и хорошо себя чувствовал… Локи больше не будет одинок. Локи будет…       — Н-нет!.. Локи теб-бе не верит… Лок-ки…ненавидит…себя.       Его заплаканное/зареванное лицо некрасивое, как и он весь — чуть перепачканный рвотой — только во множество раз хуже. Лодур чувствует, как Тор гладит его по руке и как пытается разжать его ужасные, некрасивые пальцы на простынях, но лишь запрокидывает голову сильнее.       Он хочет задушить себя, но не может, потому что подушка далеко внизу. Его рыдания пробиваются наружу толчками, требуя воздуха, и царапают его нежное, мягкое горло грубым комом.       А Тор ничего не требует. Тор шепчет:       — Лодур будет здесь в безопасности.       И весь свет внутри Лодура заполняется смыслом.