Всё, как он сказал

Проходит два часа с тех пор как Юнги закрывает за собой дверь, слыша всхлипы Чимина. Он понимает, что задел его, что зря пошёл и выложил всё, да ещё и возложил ответственность, которая парню просто не по силам. О чём он думал? Наверное, просто хотелось поделиться хоть с кем-то, быть не одному в это время. Никому бы не хотелось остаться в конце жизни никчёмным, ненужным и таким одиноким. И если со всем остальным Юнги может мириться, то с одиночеством трудно. Чимин не виноват в том, что он единственный в жизни Юнги, к кому тот может обратиться. Это целиком и полностью ответственность Мина. Что с этим делать, он не знает. Просто вбивает объявление на сайте о продаже ноутбука. Прощается со всем теперь ненужным, тем, чему он посвятил свою жизнь, а оно вот так просто потеряло свою актуальность. Всем им с рождения приходилось смотреть на мир шире, знать, что смерть — это ещё не конец, что есть нечто большее, чем школа, институт, работа, и смысл жизни вовсе не в этом. Но не для Юнги. Для него всё было здесь, и потеряв это, он больше не может выносить жизнь. Память ноутбука забита его прошлым, всем, чем он дышал. Когда-то он планировал после смерти подарить эту часть себя кому-то самому важному, оставить жить свои мысли и идеи, передать интеллектуальное наследство для потомков. Сейчас ясно, как день, что ничто не может быть важным, кроме тех вещей, которые ты забираешь с собой на тот свет. Не имеет смысла собирать чемоданы на пороге смерти. Он жмёт «отформатировать жёсткий диск», отправляя в небытие весь свой смешной ненужный опыт. В районе часа ночи в дверь скребутся. Кто ещё это может быть кроме Чимина? Это вызывает смесь разных противоречивых эмоций, которая в сумме равняется плохому предчувствию. Нельзя предугадать, что человек скажет в подобной ситуации, какие мысли роятся в его голове. Дверь отворяется не смотря на молчание, и в проёме показывается вспухшее и красное от слёз лицо Чимина. У Юнги в груди ёкает от стыда. — Хён, я зайду? — Да… — никогда раньше Чимина не останавливало отсутствие разрешения. Не то чтобы он был хамом, но ничто не мешало ему звать Юнги на воскресную молитву или приносить еду, оставляя её на письменном столе. Сосед кивает и тихо ныряет в комнату, оседая пером на кровати рядом с Мином. Юнги не успевает отреагировать и зафиксировать, как Чимин уже обволакивает мягкими объятиями, заключая тело в кокон из своего кардигана. — Я всё решил, хён, — он гладит Юнги по сгорбленной спине, но тот не может расслабиться и получить от этого то, что Пак вкладывает. Он просто не может, Чимин сейчас как хлопушка с неизвестным содержанием. — Что решил? — Мы обсудим это утром, ладно? Я просто… вроде пришёл пожелать спокойной ночи. И извини, что накричал, я не хотел тебя обидеть, — хоть никаких звуков Чимин и не издаёт, Юнги всё же чувствует, как он плачет и обнимает в ответ. Это всё странно, и Чимин всё ещё держит его в подвешенном состоянии, но вот он опять плачет, вот за что-то извиняется, и у Юнги сердце болит. — Ты не обидел. Ты был прав. Я трус, и я не должен был тебе говорить. Мне стоило уладить всё самому и просто съехать. — Не надо, — Пак отстраняется одним резким движением. — Незнание — это самое худшее. Ты всё правильно сделал, и я тебя не виню, — его голос тихий, сорванный, но решительный, а взгляд тёмный и прямой. — А теперь спи, пожалуйста. Уже поздно. Чимин оставляет его так. Мин озадачен, но каким-то магическим образом визит соседа его успокаивает, создавая иллюзию того, что всё будет хорошо. В груди разливается тепло от его добрых слов, а на глазах выступают слёзы. Юнги не пускает их дальше, отвлекает себя расстиланием постели. Он слишком давно не позволял хорошему случаться с собой, и Чимин заставил его ощутить разницу, как сильно он нуждается в маленьком добром слове. — Юнги-хён, просыпайся. У нас много дел, — его тормошат за плечо, и Мин подскакивает, охваченный ужасом ночных кошмаров. Липкий холодный пот пропитал футболку на спине. Чьи-то руки касаются подбородка и дрожью проходятся по щекам. Рядом сидит Чимин с распахнутыми настежь глазами, из которых сквозняк и сырость. — Твоё лицо… Мин хмурится и перехватывает себя руками, ощупывая то, что Чимин может прекрасно видеть. Он чувствует себя иначе. Глаза… Веки словно опустились, обвисли капюшонами и пот залёг меж складок кожи. Он чувствует себя болезненно усталым, но не умирающим пока. Так вот какие сорок шесть. На полпути к пятидесяти. Желудок скручивает тошнотой, хотя Юнги ничего толком не ел вчера. — Что ты тут делаешь? — голос после сна хриплый, как ржавые петли сарайных дверей. Ужас в глазах Пака уступает место решительной мысли. — Твой план — отстой, Юнги-хён. У меня есть свой. — Свой? Чимин, что за фигня? — у Юнги разочарование и усталость. Добрый сосед пытается бороться с его решением? Юнги устал от борьбы. — Что ты собрался делать? — Найти твою причину жить, конечно же. Мин умывает лицо руками и трёт пожирневшую за ночь кожу. Он, наверное, выглядит сейчас ужасно. — Ты не сможешь меня заставить, как ты себе это представляешь вообще? Его вдруг обхватывают поперёк туловища вместе с одеялом и поднимают над полом. Юнги барахтается от неудобства, застряв в тисках и душных складках, но сил сопротивляться по-настоящему у него не достаёт. — Я смогу. Иди чисть зубы, — его волокут куда-то из комнаты, и Мин просто обмякает. — Ты меня на плечо, что ли, закинул? Это не поможет. Юнги немного удивлён, но в основном безразличен к этому обстоятельству. Чимин может заставить его тело переместиться из точки А в точку Бэ, но не хотеть жить. Ничто не способно заставить. Насильно мил не будешь. — Просто почисть зубы, хён, — Пак запирает его в ванной, забрав одеяло с собой. Нет ничего такого, чтобы умыться с утра, он не тот человек, который действует вопреки, он и так бы пошёл. Всё выглядит не так уж печально, но на коже виден полупризрачный отпечаток старости: щёки не стали толще, но немного обвисли, а веки действительно опустились, сделав взгляд тяжёлым и бесконечно усталым, грустным. Губы усохли сильнее, второй подбородок отчётливо спускается по шее, а небольшой дряблый живот обвис на сухом костлявом туловище. Юнги выглядит… Б/У. Это пугает, это сбивает с толку. У Юнги в голове не укладывается, что в зеркале — он, что он действительно умрёт на днях. Для него время летит быстрее, чем для других, но ощущения всегда те же — ты не понимаешь, как в один момент оказался здесь, и где твои зелёные восемнадцать или дурные шестнадцать? Ты просто останавливаешься в один момент у зеркала и не веришь, что это случилось с тобой и уже давно. Чимин перехватывает его у ванной. — Ты не сможешь таскать меня вечно, — апатично заявляет Мин, про себя подмечая, что вечно и не получится. Он тонет в вязком болоте и не имеет желания поднять руки и уцепиться в протянутую ветку. Чимин просто не сможет. — Я смогу, — на этот раз Пак хватает его за руку и не очень нежно ведёт на кухню, усаживая на табурет. Юнги с жалостью наблюдает за действиями соседа, он видит какой твёрдой нерушимой решимостью горит его взгляд, и ему жаль, что парню придётся разочароваться, что все его действия уйдут впустую, рассеятся о бездействие Юнги. — Зачем тебе это? — Мин задаёт главный вопрос. Чем так мотивирован Чимин? Альтруизмом? Страхом, что на его глазах происходит нечто ужасное? Надеждой, что вся эта муть минует их обоих и всё будет тихо, как раньше? Чимин медлит с ответом, заполняя тарелки супом. На кухне стоит запах еды, а на столешницах неаккуратно разбросана кухонная утварь, в раковине немаленькая груда свежеиспачканной посуды. Часы на стене показывают половину десятого. Он так рано встал, чтобы это всё приготовить? — Ты не можешь так просто сдаться. Взять и умереть. Никто не должен так умирать, хён. — Это не ответ. Зачем тебе это нужно, Чимин? Сердце болит от этой, — он обводит рукой своё лицо, — картины? — Болит, — просто отвечает Пак глядя на Юнги грустным щенячьим взглядом, и ставит тарелку прямо перед ним, вкладывая в руки ложку. — Ешь. Юнги вздыхает. Есть не хочется. Вчера он перехватил только дешёвый хот-дог на перерыве, поэтому желудок сводит от пустоты в рвотном позыве. Говорят, аппетит приходит во время еды, но ему противно даже начинать. От запаха крепкого мясного бульона скручивает до рези, и Мин со слезами бросает ложку и бежит, сгибаясь над унитазом. Его выворачивает кислой слизью, сжимает намертво горло спазмом, и он просто плачет от боли. — Боже, господи, хён, прости! — рядом причитает Чимин, тут же приседая на колени рядом с разбитым Юнги и обнимая за плечи. От этого становится только жарче и хуже. — Я не знал, не хотел… Прости… Юнги откашливается и подбирает себя с пола не без помощи младшего, а потом промывает рот под краном, сплёвывая мерзостный вкус блевоты. — У меня в аптечке есть таблетки от тошноты. Прости меня, я не хотел, чтобы тебе было плохо. — Это не твоя вина, прекрати, — Мин выворачивается из рук и возвращается на кухню. — Ты же не ел вчера, верно? — Чимин говорит с ним осторожно, как с ребёнком, хотя теперь разница между ними — двадцать четыре года, и Юнги даже не может быть ему хёном. — Ел, — он почти не врёт, исключая то, что «ничего» и «крайне мало» — очень близкие понятия. — Если бы это было так, тебя бы не вывернуло желчью от запаха супа. Выпей порошок, пожалуйста. — Теперь ты говоришь «пожалуйста». — Выпей. Препарат, — у Пака опять слёзы в глазах стоят, словно он шантажирует этим. Юнги не хочет принимать подачки, не хочет есть чиминов суп, но делает, потому что это сохранит нервы им обоим. Он не ждёт эффекта от лекарства, а пихает в себя ложку за ложкой с бесстрастным видом, стараясь не обращать внимания на запах. Через некоторое время это становится физически терпимо и даже приятно. Он наедается очень быстро и даже пресыщается, потому что уже давно не ел много и сытно, просто привыкнув к нерегулярным маленьким порциям. — Ты очень похудел… — шепчет Чимин, наблюдая, как Юнги зачерпывает последние капли. — Ты должен быть в институте сейчас. — Я никуда не пойду, пока мы не найдём твою причину жить. Юнги откладывает ложку и отодвигает тарелку. — Ты понимаешь, что у меня всего пара дней, а, может, и меньше? Люди лечатся месяцами и даже годами, а ты хочешь сотворить чудо? — А ты не хочешь? — спокойно отвечает он. — Я не знаю о твоей прошлой жизни, но когда-то у тебя всё было хорошо, ты не хотел бы вернуть это? Что, если бы всё стало, как раньше? Тупая игла прошивает изнутри воспоминанием. Мин не отвечает на это. — Мне пора на подработку. — Забудь об этом, хён. Я же сказал, у нас много дел. Ты не можешь тратить последние часы на то, чтобы стоять в торговом центре. И что ему тогда делать? Когда он скончается, труп придётся куда-то девать. Денег, что он вчера заработал, не хватит. Может, если ноут купят… Он не из дешёвых. Чимин дурак, который ищет проблем на свою задницу, ему, похоже, плевать, что проблем будет больше, чем он рассчитывает. В конце концов, Юнги сдаётся. Что бы Чимин ни задумал, у Юнги нет сил сопротивляться. — Хорошо, чего ты хочешь? Чимин слабо, но светло, осенним солнцем, улыбается, забираясь пальцами в жухлые пряди волос Мина. — Для начала покрасим их. Юнги чувствует себя игрушкой для социального эксперимента Пак Чимина, но исключая неясные мотивы младшего, это не так уж и плохо. Чимин красит его волосы в естественный каштановый, погружая пальцы в резиновых перчатках в пряди, перебирая их и расчёсывая на разные стороны. Касания нежные и приятные, Юнги едва ли держится, чтобы не провалиться в сон. Чимин смывает краску, сушит полотенцем волосы, а потом предлагает их немного состричь, на что Юнги соглашается. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. В целом это очень приятное времяпровождение, кому не понравится, когда за тобой ухаживают? — Тебе нравится? — спрашивает Юнги, когда Пак заканчивает. — Да, а тебе? — Мне всё равно. Чимин улыбается на эту сухость и ласково гладит Юнги по волосам. — Я не собака, я твой сосед. И ты всё ещё душишь мою волю, Чимин. — Мне всё равно, хён. Если ты думаешь, что твоя смерть никого не коснётся, то ошибаешься. Не тебе её переживать, ты просто бросишь это на других и сделаешь им больно. Наверное, Юнги не стоило грубить. Но как ещё отбить у парня желание вернуть Юнги к жизни? Чем больше он возится с ним, тем сильнее привязывается. А значит, больше будет страдать, когда Мина не станет. — Именно поэтому тебе и не стоит. Никому нет до меня дела, никто не будет горевать очень сильно. В новостях вчера говорили о пожаре и смерти четырнадцати человек, ты знал? Переживаешь ли ты о них? Плачешь ли? Смерть тебя не касается, пока она безлика. Чем больше ты стараешься для меня, тем хуже тебе будет. — Извини, но ты не прав. Ты для меня не никто. — Я понимаю, — он заблуждается. Едва ли Юнги имеет представление об этом. — Мы жили вместе год, иногда разговаривали. Да, тебе будет горько, будет странно и страшно. «Вот он ходил тринадцать месяцев, маячил где-то рядом, говорил с тобой иногда, а вот ничего этого не стало в один момент». Но это лучше, чем если ты решишь узнать меня получше. Чимин смотрит на него как-то странно, Юнги не способен определить, что это значит. Но Пак молчит и не стремится что-либо ответить. Кто бы знал, что у него в голове, кто бы раскрыл Юнги карты, чтобы сделать ситуацию понятнее? А уж он бы как-то разрулил. А может, нет. Юнги не может отвечать за свои слова, обещания, даже для себя не хочется сделать хоть что-то. Чимин был прав, когда-то раньше было хорошо, но он сломался и не способен больше делать хоть что-то. Он не хо-чет. Ради жилья здесь он устроился на работу, но уже после того, как его выкинули из предыдущего жилья. Первое время было совсем невыносимо, от голода он чувствовал себя самым жалким существом на свете, а когда проходил мимо рынков и видел валяющийся на земле побитый картофель или подгнившее яблоко, тут же отводил глаза в страхе, что кто-то заметит, поймёт, что он хочет это подобрать, прочтёт мысли. А если он вернётся ночью, когда никого не будет, оно ещё останется тут лежать? Он взял себя в руки и устроился кассиром в ночную смену, но некоторые люди его узнавали. Накопил немного денег и нашёл эту квартиру. После дневного сна в сауне это стало раем на земле. Раздавать листовки в костюме — лучшая участь, это было стабильно. Он был почти счастлив жить так после ужаса бездомного существования зимой. Он полностью выдохся, больше Юнги не хотел испытывать ни горя, ни радости, только спокойствие. Но и этого он не мог достичь. Юнги ничего не может и не хочет, он устал и не в силах просто выспаться, сколько бы ни спал, наесться, сколько бы ни ел — еда в принципе по вкусу стала похожа на песок с глиной. И если уж Чимин по какой-то причине хочет вдохнуть в него кислород, то Мин умывает руки — пусть делает своё искусственное дыхание. Только сердце противно трепещет в надежде, что есть для него выход, что Чимин каким-то чудом справится. Надежда рождает разочарование. Они оба ещё об этом пожалеют.