Всё, как он сказал

Юнги не верит в Бога. Да, он существует, сверхъестественное создание, все-отец или все-мать, но на взгляд Мина, как родитель, он проебался. Людей выбрасывает в этот мир одинокими и голыми, жизнь наполняется неслучайными для большого плана связями, но у тебя всегда есть право выбора; тебя болтает по пространству и времени в океане вопросов, и первое время задаются они Богу. Бог молчит. Он не какая-нибудь выдуманная зубная фея, чтобы давать тебе монетку в обмен на потерю. С годами вопросов становится меньше, до тех пор, пока не наступает тотальная тишина. У Юнги остался только один: зачем он продолжает, когда его жизнь рационально не обоснована и экономически невыгодна? И лишь на этот раз Бог ему ответил. Они одеваются в узком коридоре, когда Чимин замечает. — Ты что, в кедах ходишь? Зимой?! — Мин бесстрастно завязывает шнурки, пропихивает их между ступнёй и тканью обуви. — Перестань, хён. Я дам тебе свои запасные. Как ты ещё воспаление лёгких не подхватил при таком отношении? Снимай, — Чимин приседает на одно колено перед ним и тащит обувь, направляя ногу в коричневый ботинок. Юнги от этого чуть пошатывается и цепляется костлявыми пальцами за плечи Пака, как за соломинку. — Твой план состоит в том, чтобы быть моей бабулей? Сосед трёт нос и втягивает сопли — сам тоже простыл, а туда же. — Обо мне печётся мама, а о тебе — никто. Несправедливо, что о таком хорошем человеке никто не заботится. Но это делаешь ты. — Ты меня не знаешь, Чимин. Кто сказал, что я хороший? Может, на самом деле Бог решил убить меня в наказание за что-то ужасное. — Конечно, за ужасное. Ты же отказываешься жить, что может быть большим грехом? — последний узелок на шнурках затягивается и тепло ладони с икры медленно начинает исчезать. Разочаровывает. — Формально ты прав. Чимин встаёт и прижимается так же неожиданно, как и прошлой ночью, приглаживая Юнги ладонями к себе, направляя за затылок лицом в основание пряно пахнущей шеи. Опять крепко, тело к телу, интимно близко. Так, что Мин через футболки чувствует горячий живот и ходящую дыханием грудину. — Ты не заслуживаешь плохого, ты должен жить и быть счастлив, должен просыпаться и знать, что есть чего ради. Ты милый, сильный, талантливый, очень красивый, хён. Золотой и самый лучший. Ты лучший сосед и друг. Я же знаю, что это был ты, когда я засыпал на кухне с учебниками, а просыпался в своей кровати. И когда закрывал мою форточку, чтобы я не простудился. А ещё, когда заклеил мои сапоги, ведь у меня не было других и денег тоже не было, — голос срывается с шёпота на зажатый фальцет, а Юнги дышит чужим жаром, без возможности вдохнуть кислорода. В груди всё сжимается. Какого чёрта он его жалеет, какого говорит всё это? — Прости, что молчал раньше. Я должен был, если бы я только позаботился о тебе прежде… — Не всё на этом свете зависит от тебя, ты не можешь предотвратить что-то неприятное, думая, что надо постараться. Иногда это просто не срабатывает. Чимин разъединяется с ним, по воинственному взгляду видно, что он не согласен. — Я буду бороться за тебя до конца. Он не шутит. Что-то странное есть в этих словах, во всём поведении Пака. Юнги чувствует двойное дно. Чимин не договаривает, соскальзывает с темы, и вообще слишком добр. Да, Мин делал всё это, заботился тихо, хоть и понимал, что очевидно. Обувь не чинится сама собой, как и дверные замки, как не летает тело само в кровать, и не находится жаропонижающее в аптечке. Но он понимал, что если самому ничего не надо, то почему бы не дать это ребёнку из соседней комнаты? Он хотел быть полезен хоть в чём-то. — Мы должны идти, иначе опоздаем. Юнги оставляет эту мысль на потом. — Не откроешь тайну, куда? — Так, пара мест… Я надеюсь, тебе понравится. Чимин тепло улыбается. На сердце у Юнги сухо, как в пустыне. Раньше бы от такой улыбки и от такого парня он бы растаял, сейчас всё кажется таким бессмысленным, не имеющим под собой никакого фундамента, никакой глубины. Единственная глубина происходящего — дырка от бублика, которая всё равно никуда не приводит. Чимин щедро льёт воду на его пустыню, но всё испаряется от раскалённого солнца, едва успев коснуться поверхности. Сможет ли тут когда-то прорости хоть один зелёный стебель? Если бы Юнги сомневался в этом вопросе, он бы не стоял на краю пропасти, из которой выхода уже не будет. После ада ждёт чистилище, а после чистилища ничего не ждёт. Их стирают. Воздух на улице колкий, морозный. Они щурятся от ослепительного снега и бредут как пингвины к остановкам. Снег хрустит уныло, заезженной пластинкой, вычитанным тысячу раз романом, который нравился сначала, и ты решил получить те же свежие эмоции, а в итоге раз за разом находил в себе всё меньше восторга. Юнги вспоминает такой свою жизнь: это уже было, это он столько раз ел, что больше ни-ни, всё повторялось и гасло, ни что не имело смысла. Есть ли вообще что-то действительно важное в этом мире? Разве что вещи, которые не должны происходить. Люди знают, что их ждёт искупление, но решаются на преступления охотно. Гнилая сущность человека. Если бы этого не было, разве не стал бы мир утопией? Где Бог правит людьми, где добродетель и спокойствие? Что ж, без гнёта насилия и разбоя тоже можно быть несчастным, ему ли не знать? Даже совершенное существо не в силах сделать мир хорошим, потому что дало населению свободу воли. Здесь нет надежды. Пак сжимает рукой в варежке ладонь Юнги и оборачивается — пришли. Остановка — три палки да курья ножка, на которых держится крыша, её обдувает ветром насквозь, так что деваться от любой непогоды тут некуда. Дешёвый район, дешёвые люди. Юнги-то уж точно, но о Паке так сказать язык не поворачивается. Студент студентом, да голова на плечах, ещё и Бога чтит, как следует, и со всей искренностью добр. Мин же позволял себе панибратство с Всевышним, возможно, за это его и заметили, а вовсе не за то, что отчаянно желал конца. Чимин рядом стоит, взглядом оглаживает. И вроде бы повернуться надо, спросить, почему смотрит, да шея не поворачивается. Ему как нервы отшибло: нет любопытства, нет восторга, нет буйной печали, даже скуки толком нет. Он под толщей воды спит беспробудным сном и мечется от грохота внешнего мира. Чимину бы больше дать, ему бы друга в квартиру подселить, чтоб домашку вместе, гулять вместе и вообще всё вместе, чтоб не скисал в одиночестве, как с Юнги, который хуже пустого места. Мин шаркает подошвой по нерасчищенному сбитому в твёрдую корку снегу и подмечает, что так тепло и хорошо на улице ему ещё не было. Немного поношенные, но аккуратные боты ему давили (у него ласты побольше чиминовых, ясно дело, хоть Пак ростом немного выше), но он умеет быть благодарным и не жалуется. В руке так и остаётся рука соседа, чего Юнги почти не подмечает, забывает вовсе, как родился с ней в ладони. — Хён, это наш, — тихо говорит и тянет старшего за собой в автобус. У Юнги нет денег, вообще ни копейки, всё отдал Чимину вчера; неприятное чувство стыда и отвращения к себе пробивает его насквозь, когда Чимин проходит в салон, прижав карточку, а Юнги оставляет позади. Он смотрит на спину в пуховике, как брошенная собака на хозяина. Разве он не жадный? Разве ему не хотелось именно этого? Попрощаться и сгинуть по-тихому? Мин неловко зовёт его, пытаясь не провалиться в преисподнюю раньше времени, и сосед спохватывается, возвращается с огромными виноватыми глазами, как будто он что-то должен. Чимин за него платит, и Юнги за это стыдно. Он чувствует себя бременем, коим и является, но парень почему-то охотно подхватывает его на руки и тащит, не давая шее согнуться под натяжением петли. Если Бог не учтёт этот альтруизм и не отблагодарит Пака при жизни, то Юнги будет вынужден подать жалобу из ада. — Прости, я совсем забыл, — голос у парня виноватый, моська тоже. Он цепляется за рукав куртки и смотрит, как прощения молит. — Нашёл за что извиняться. Это я тебе денег должен. Но ты, между прочим, сам лишил меня подработки. — Конечно. И эти деньги нам не пригодятся, ты не умрёшь. Перестань так думать. — Я уже понял твою позицию, я сдаюсь. Делай, что хочешь. — Хорошо. Можно я задам тебе несколько вопросов, хён? — Валяй. — Как ты себя чувствуешь? — Так, словно мне все сорок шесть. — Твоя любимая еда? — Мясо. — А сладкое? — Не ем. — Что делало тебя счастливым? — То, что теперь делает несчастным. — Это музыка? Юнги на мгновение замирает. Желчь прокатывается от горла вниз. Неужели Чимин всё это время знал? И жил бок о бок с Юнги молча? — Ты знаешь меня? — Я узнал, весной… — Я надеюсь, ты не мой чёртов сталкер или кто-то вроде того. — Это не так! — рьяно защищается Чимин. — Трудно тебя не узнать, когда твои фотки пихают в новостные статьи. Я не читаю их обычно, но в конце-концов друзья обсуждали тебя в чате и скинули ссылку, — Юнги продолжал смотреть вперёд, не реагируя на его слова. — И я никому не говорил, что живу с тобой или знаю. — Наверное, мне стоит сказать «спасибо». — Скажешь, когда всё наладится, хён. — Отвечая на твой вопрос, да, это музыка. И если ты хочешь поговорить именно об этом, то не стоит. Я не хочу. — Я не стану. Но что, если я попрошу тебя помочь мне? Ты расскажешь, что могло бы заставить тебя жить? Юнги усмехается. Он реально спрашивает у человека буквально до смерти не желающего жить, как бы этого избежать? — Ну ты даёшь. А говорил, что план есть. — Это не совсем план. Я просто придумал несколько вещей, на которые ты мог бы посмотреть, — он перебирает пальцами свои варежки, уставившись на них. Юнги замечает, какие у него пухлые губы. Повезло с внешностью, девчонки, наверное, прохода не дают. — Есть ли что-то, что бы ты сам хотел сделать? — Как список предсмертных желаний? — Да, но только ты не умрёшь. — Ты слишком уверен, потом жалеть будешь, — говорит. Есть ли вещь, которую он хочет? Блюдо, которое желает попробовать? Дело, которое нужно закончить? Раньше у него была вечная беготня, желание всё успеть, страх, что умрёт когда-нибудь так и не достигнув цели, он в спешке составлял списки к исполнению, но идей становилось всё больше, они обрастали подробностями, а к ним добавлялись свежие. Смерть не дышала ему в затылок, но он переживал, что не сделал то, что положено в его возрасте, что не оправдывал своих ожиданий. Теперь у него не осталось ничего, хотя стареет он намного быстрее, а смерть вот-вот оставит свой отпечаток на лице. Может, он что-то забыл? — Любовь? — предлагает Пак, и Юнги поворачивается на голос, оказываясь лицом к лицу. — Секс? — продолжает сосед, бурно краснея. Забавное зрелище. — Ты шлюху мне снять хочешь, что ли? — Чимин жуёт губу и виновато смотрит вниз. Стыдно, наверное, теперь. — Не вешай нос, дурак. А любовь, это не мой вариант. Не хочется портить кому-то жизнь своей смертью. Да и какая любовь может возникнуть за пару дней? — и у человека, который не нуждается ни в чём, кроме сна. Любовь — это чувства, а чувства воруют энергию. А у Юнги и красть-то нечего. — Нам здесь, — говорит и встаёт, прерывая их беседу. — Ты всё ещё думаешь не о том, что тебя спасёт. Ты думаешь о других. Они идут к выходу из автобуса, и Чимин галантно подаёт ему руку, как будто он девушка или совсем старик дряхлый. Мин не отказывается, он не гордый, да и ноги теперь ощутимо слабее, чем в двадцать. — Почему бы о них и не подумать, когда о себе уже тошно. Вокруг оживлённые улицы центральной части Сеула, и люди снуют вокруг в большом количестве, не обращая внимания на мороз, извергают ртами ядерные грибы обычного пара. Мин замечает новогодние украшения и ёлку, хотя праздники уже прошли. Всем так нравится этот антураж, но Юнги от него не по себе. — Я передумал. Хочу домой в плед и пить горячий шоколад. — Я устрою тебе это вечером, — он одаривает старшего тёплой зефирной улыбкой и сжимает руку. — А сейчас пойдём. Это, наверное то, чего Мин ожидал меньше всего на свете. Даже поход в стрип-бар был бы более понятен, но не — Комната страха? — Пак кивает, боязливо поглядывая на Юнги. — Не раскроешь секрет, как я должен полюбить жизнь в таком стрёмном месте? Надеюсь, ты не всерьёз думаешь, что я вдруг крикну «мамочки, жить хочу, не убивайте!» и всё поправится? — Нет, конечно. Мы тут не за этим. Я читал, что стрессовые ситуации могут помочь встряхнуться. Я надеюсь, — он начинает переходить на бубнёж. — То есть, что если всё это время твои эмоции под замком из-за всего, что случилось? И если тебя хорошенько испугать, то ты как будто проснёшься… Слова Чимина звучат разумно. Ему и правда кажется, что он не плакал и не смеялся целую вечность. Но также одно только слово «эмоции» причиняет ему боль. Эмоции — это нестабильные утомляющие качели, которые вертят тобою как хотят. Это буквально похоже на то, что кислород вокруг выжгли, и ты дышишь одним чистым жаром. Но Юнги всё же следует за Паком, продолжая придерживать его за руку. В комнате (точнее было бы назвать это лабиринтом) действительно оказывается жутко. Чимин говорит, что выбирал очень тщательно и нашёл по слухам самое страшное место. Первое время они идут в полутьме без каких-либо происшествий, и это как раз настораживает. Вокруг то и дело появляются мелкие шорохи, словно вдали, а потом Юнги замечает чьи-то глаза, следящие за ними из-за угла, и вздрагивает. Чимин рядом жмётся, похоже ему и самому не по себе. Темнота сгущается и всё труднее видеть, куда ты идёшь, поэтому Юнги орёт изо всех сил, когда скриммер появляется прямо у него перед глазами. Чимин кричит тоже, немедленно сжав в руках его тело и уткнувшись лицом в плечо. Всё проходит и Мин отодвигает их от стены, в которую вмонтировали экран для такого вот хода конём. Чем дальше, тем неуютнее. Становится тесно, словно бы они не в декорациях, а в самой настоящей пещере, откуда им больше не выбраться. После нескольких визитов актёров глотка Юнги реагирует на любой шорох и звук голоса, так что когда в его кармане вибрирует телефон, он тут же подскакивает на месте. Чимин ахает и на мгновение сжимает пальцы на его плече чуточку туже. — Тебе стоило бросить меня здесь одного, тогда бы я точно был напуган словно младенец, — сурово замечает Мин. Адреналин играет тонкими пальцами на струнах пульса неровную скорую мелодию, и, наверное, это от возраста. Они покидают жуткое место и тут же оседают на скамью в зале торгового комплекса. В глазах у Мина темнеет от пережитого стресса, а дыхание с тяжёлого постепенно переходит на более медленное. В какой-то степени это действительно отрезвляет, делает немного бодрее. Но Юнги внутри всё равно паршиво и затхло, даром, что взбудоражено. — Ну, как? — Лучше? — он не думает, что это действительно помогло, скорее всего, просто временный эффект, состояние шока из-за которого он не способен думать о прочих проблемах. Чимин радуется ответу, и его губы растягиваются в нежной улыбке. Наверное, это стоило маленькой лжи. — Не хочешь перекусить? Я голоден. — Мы будем выглядеть как сын и его бесполезный отец, — ноет Юнги, пряча за этим свою неловкость. Чимин платил за него в автобусе, за билеты на аттракцион, чтобы сделать для него хоть что-то, накормил утром своей едой, а теперь предлагает вместе пообедать здесь, где еда отнюдь не из дешёвых. — Твои родители знают, на что ты тратишь их деньги? — он чувствует себя настоящим скрягой и тем, кто считает чужие средства, но разве он не имеет права говорить это, если Чимин собирается тратить их на него? — Ты за кого принимаешь меня? — парень кажется рассерженным, хмуря брови и поджимая губы. — Я подрабатываю. Недавно я чинил стиральную машинку, это не бесплатно. Инженеры много где нужны. — Ты учишься на инженера? — Юнги никогда не интересовался, хотя сам Чимин часто расспрашивал его о жизни и интересовался делами. Теперь ему стыдно за то, что не уделял своему добродушному и заботливому соседу никакого внимания. Он и не должен был, но всё же. — Конечно. Я думаю, это очень важная профессия. И мне нравится разбираться со всякими механизмами, — он не ждёт ответа на вопрос, а просто направляется к эскалатору, очевидно, чтобы попасть на этаж с фудкортом, Юнги автоматически следует за ним. — Всё состоит из частей и деталей, если собрать их верно, то механизм заработает. Это похоже на волшебство и словно повторяет божий замысел. Как солнечная система похожа на строение атома, так любой механизм похож на строение тела или растения. Если лишить человека органа, то тело начнёт сбоить, как если убрать у швейной машины петлитель или зубчатую рейку. Пак увлечённо рассказывает о своей профессии, и Юнги остаётся наблюдать за его сияющим лицом. Он чувствует себя удивительно спокойно, слушая монолог парня, следуя за его высоким, но сухим и тёплым голосом. Нерешительная, едва живая и тусклая улыбка касается его губ в этот момент. Едят в относительной тишине, которая кажется Юнги уютной. Потом идут к метро, и Чимин расспрашивает его о вещах, которые Мину нравятся или могут сделать счастливее, особенно о тех мечтах, которые у него были раньше. Из-за расслабленной и доверительной атмосферы между ними Юнги расслабляется и понижает градус скептичности. Даже рассказывает, что как-то классе в восьмом мечтал собрать команду, украсть корабль и стать пиратом из-за того, что очень сильно впечатлился аниме «Ван пис». Приятные воспоминания невинных и безответственных дней его жизни. Тогда он был просто Юнги или же улиткой, усердно учился благодаря дисциплине, которую привил ему отец, просто делал, как положено и не беспокоился ни о чём. У него было всё, даже немного друзей, с которыми они сидели в кафе, и все с тогда ультрамодными причёсками, над которыми и по сей день люди смеются. В нулевых всё было с налётом новизны, но спустя годы стало ясно, каким несовершенным, полным излишков, был тот короткий, но яркий период. Юнги говорит это всё Чимину, тот смеётся и ищет свой старый аккаунт в фейсбуке, где зарегистрировался, потому что модно, показывает свои старые фото. Юный, загорелый брюнет в деланой позе (как и его одноклассники) с вот такими щеками и в узких очках. Сейчас намного изящнее, красивее, взрослее. Юнги сравнивает его внешность переводя взгляд с фото на лицо Пака и замечает то, чего странным образом не видел раньше: Чимин ведь и правда красивый. Они вместе преодолевают ещё несколько остановок, но уже на метро. Там шумно, и они почти всё время молчат. Юнги замечает, что Чимин стал как-то тише и тревожнее. Вспомнил о реальном положении дел? У Юнги на лице начерчен приговор, спрятан в морщинках у губ и в уголках глаз, трудно забыть об этом. Пак привычно за этот долгий день оплетает руками руку Юнги и жмётся близко, боится отпустить, хочет знать, что он всё ещё тут прямо здесь и сейчас. Снова улица, но уже не такая оживлённая, после обеда солнце заваливается куда-то набок, грозясь уже в скором времени скрыться за горизонт. — Это тоже сюрприз? — Да. Но он тебе понравится, когда увидишь. Мы уже почти пришли. Пак сворачивает за угол и ведёт к широкому зданию, обклеенному плакатами. Вблизи можно разобрать несколько афиш с постановками и надпись, выложенную золотыми буквами: «Театр». Они идут на постановку? Что-то жизнеутверждающее, что должно повлиять на его ощущения? Разве это может помочь? По крайней мере… это может сделать один из его последних дней на земле более счастливым, чем он мог быть. Забота о поиске смысла жизни — это не его инициатива, почему он вообще стал оценивать свои шансы не умереть? Зачем ему знать, способна ли театральная постановка спасти его жизнь? Но вопреки ожиданиям, Чимин минует билетную кассу сразу после того, как они оставляют куртки в гардеробе. Юнги молчит, взяв на себя позицию наблюдателя, в то время как Пак оценивает интерьер и приятные коричневые оттенки стен. В груди отчего-то всё сжимается от неизвестности, Юнги не любитель сюрпризов. Ему и предыдущий не очень понравился — стресса и без того в его жизни немало. Дверь открывается и они оказываются прямо перед сценой. — Мой друг тут работает, — произносит Чимин шёпотом, а его тихий голос неминуемо отражается от стен. — Это цирк, но тут выступают только люди. Они против мучения животных ради забавы человека. Мин оглядывает помещение. Всё вокруг выглядит немного пустым, в состоянии подготовки: масштабный разноцветный занавес собран на карнизах, на самой сцене лежат маты под натянутым канатом, а пол застелен непрозрачным полиэтиленом. Не с первого взгляда можно заметить свисающий на верёвке обруч под потолком, вместо которого тёмная бездна, а из неё выныривают какие-то балки да лампы. Из-за кулис выбегает парень, а Чимин отрывается от телефона и машет ему. — Тэ, мы здесь! — он оборачивается к Юнги. — Мой друг — Ким Тэхён, он акробат, пошли. — Ладно… И его снова увлекают за собой, заставляя забраться по ступенькам на сцену. — Это не то чтобы особенный сюрприз. Просто тут много всяких классных вещей, а ещё есть волшебство. Хочешь, в тебя пометают ножи? Юнги передёргивает. — Ну уж нет. — Разве ты боишься смерти? — Я здесь вряд ли умру от удара ножа. Меня просто поранят, и свои последние дни я проведу в тошной больнице, которая пришлёт счёт моим родственникам, и тогда они узнают, что я умер. Его лицо от слов Юнги замирает маской. — Не волнуйся, никто тебя не поранит, — говорит после секундной паузы Чимин. — Да, Хосоки хён очень меткий, у нас никто ещё не пострадал. — И всё равно нет. Я отказываюсь. — Не знал, что ты такой трусишка, — забавляется Пак. — Но на лентах подняться ты просто обязан. Это круто, — он толкает Юнги к середине сцены, а Тэхён послушно бежит к рычагам и спускает с потолка широкую петлю на канате. Чимин тут же оттесняет его к ней и, расправив словно гамак, усаживает. — Тут нечего бояться, она как качели, просто сядь и держись за бока. Тэ, поднимай! Когда шайтан-машина начинает двигаться вверх, Юнги пугливо взвизгивает. Ноги теряют опору, а давление гамака на задницу увеличивается, собирая его бёдра в кучу. Он боязливо держится за ленту и не решается шевельнуться, чтобы не упасть. Его возносят под самый потолок, и Чимина видно с макушки, а зал и сцена как на ладони. От копчика вверх по спине пробегает щекотливый холодок, заставляя тело Юнги дрожать. Ощущение не совсем приятное, но всё же невероятное. Ему и страшно и весело сиюминутно, как кубик льда за шиворот. Трясущимися руками он держится за скользкие складки алой петли и наклоняется вперёд, спина совсем без опоры. Чимин вдруг кричит ему что-то снизу, и он должен был услышать, если бы не был так ошарашен. Похоже, это было важной информацией, например, что его вот-вот начнут качать над пропастью! Юнги визжит напуганным щенком и до побелевших рук цепляется за свою единственную опору, потому что петля двигается над сценой, как ему кажется, с бешеной скоростью, а потом начинает качаться. Он орёт, не прекращая, и сквозь этот звук слышит перезвон чиминова смеха. — Хватит! Опусти меня! Опусти сейчас же! — он не выдержит здесь и минуты больше. К большому облегчению Юнги, качели начинают плавно снижаться. Внизу его уже ждёт Чимин, и как только ноги Мина касаются пола, а Пак протягивает к нему руки, чтобы поддержать, Юнги с испугу, как кот, застрявший на верхней ветке дерева, запрыгивает на парня намертво цепляясь конечностями. — Хён, бо…же… — кряхтит тот, приседая под весом Юнги, но тут же подхватывает его под задницу и подбрасывает на руках вверх, чтобы держать было удобнее. — Ты дрожишь, так сильно испугался? — Заткнисьпакчимин! — его тело действительно прошибает крупной дрожью, а сердце барабанит на разрыв. Он очень давно не испытывал подобного стресса на физическом уровне, даже его уши заложило от такого мощного адреналинового коктейля. — Ну всё, всё. Теперь всё хорошо, хён, ты на земле. Ты здесь, — убаюкивает Пак, качая его тощее, но несомненно тяжеленное тело на руках. До Юнги начинает доходить вся абсурдность ситуации, он возвращается к реальности, улавливая, как басовато ржёт друг Чимина. — Я в норме, отпусти. Чимин не без неохоты выполняет эту просьбу. Хён вовсе не пушинка, но для Чимина держать его в руках подобно тому, чтобы держать вселенную. Юнги не то врезать хочется, не то убежать, краснея. Он бубнит «забудь» и усаживается, где стоял, чтобы немного перевести дух. «Что там у вас ещё» — говорит. Чимин счастливо улыбается, так, что веки смыкаются почти полностью, а в уголках появляется ряд лучистых морщинок, и милые мешочки под глазами. Время проходит насыщенно и быстро. Больше Юнги не бросают в воздухе над бездной, но дают самому пометать ножи, покрутить немного обручи (и чёрт, его поясница этого не выдерживает), даже позволяют отомстить Чимину и распилить его пополам. На шар он взбираться отказывается, зато Пак с удовольствием пробует (Юнги смеётся с его глупой растерянной рожи, когда тот пытается удержать равновесие). Вокруг них ходят члены цирковой труппы, и катается на одноколёсном велосипеде Тэхён, чем очень бесит. Когда они возвращаются домой, за окном автобуса уже темнеет. Юнги смотрит на сгущающиеся сумерки, первые звёзды, и понимает, что этот день был особенным и пока ещё остаётся. Чимин измотанно наваливается головой на его плечо и немного больно давит, но ему всё равно, потому что тело пребывает в абсолютной эйфории, кровь парит в венах, изнутри покалывает пузырьками газировки. Сначала Юнги не понимает этой мысли, не уживается с нею в одном теле. Ему хорошо. За последний год во мраке, где видно лишь на метр вперёд и больше ничего, он не ощущал подобного. За всю жизнь не ощущал. Это как чувство, если бы ты вернул однажды отрубленную руку на место. Человек, не терявший, никогда не испробует этого счастья. Одновременно настигает и страх. Юнги не знает, почему, но ему не по себе. Он копошится в своих причинах, суёт в уголь руки по локоть. Один счастливый день не значит, что ему есть зачем проживать другие. Потерять — не значит приобрести. А надолго ли потеря? Адреналин схлынет, этой ночью Юнги уснёт и не проснётся больше. Он не сможет сделать это сам. Откроет глаза по будильнику, встанет, но будет жить в своём чёрно-белом скучном кошмаре оставшиеся сорок восемь, а может и семьдесят два часа. Но если он забудет эту лёгкость, если у Чимина больше не получится (один раз в год и палка стреляет, но не больше), то какое ему будет дело? Это здравая мысль, он просто вернётся к тому, что итог его жизни будет желанен, но… Но не сейчас. Сейчас он едет в качающемся автобусе, любуясь пронзительно-синим небом, наслаждаясь теплом заботы и чужих одолженных ботинок. И ему страшно это потерять. После всё может поменяться, но в этот самый момент он испытывает острый страх, что жмущие зимние ботинки придётся возвращать. Не по размеру, да чужие.