Всё, как он сказал

Автобус привозит их не к той же остановке, а в нескольких кварталах оттуда. Другой маршрут, больше ходьбы. Чимин уже привычно цепляется за руку, когда идёт рядом. На улице не особо тихо, машины рассекают воздух звуком шин и моторов, прохожие разговаривают по телефону или толпами между собой. Но в морозном воздухе вечерней окраины Сеула всё это звучит эхом, как в пустой комнате. — Хён, давай в Дайсу зайдём? Купим молока, и я сделаю тебе какао, как ты хотел? — предлагает Чимин, прорываясь голосом сквозь сеульский гул. Юнги слышит. И чувствует, что не хочет спать, не хочет ложиться сегодня, чтобы этот вечер никогда не кончался. Что ждёт впереди? Что было до? Всё отходит на второй план, у него так долго не было сейчас. Он улыбается, у них обоих на щеках морозный румянец, малиновые яркие пятна посреди холодных бледных лиц, на фоне растоптанного снега, серых бетонных трущоб и ядовитых вывесок магазинов, заполонивших каждый метр. — Пойдём… Чимин водит его по круглосуточному, держит две пачки какао, потому что вспомнил, что самого главного нет тоже, и спрашивает, что выбрать, что бы Юнги сам хотел взять? Мин тычет в пачку с красивой упаковкой, как в детстве, когда он не смотрел на цены и не копался в глубинах содержания, когда вёлся на обложку и вкусом были его ожидания, а не реальность. Младший не выдерживает, Юнги выглядит таким глупым и счастливым в этот момент, он треплет Мина по шапке, но тот принимает всё, как должное. Они берут самое жирное молоко и маленькую пачку корицы: Чимин говорит, так вкуснее и, что корицей пахнет кола, разве это не забавно? Юнги дёргает его за рукав и просит положить на кассу ещё «вон тех мятных конфеток», и он их получает, потому что очень мил и хорошо сегодня себя вёл. На языке сладко и холодно, на улице жгуче морозно и горько, так, что хочется укусить воздух и смешать вкусы. На часах начало шестого, так рано, но уже так темно. Небо заволочено облаками, да и если бы нет — звёзд не увидеть в городских огнях. Это все знают, но Юнги почему-то смириться не может. Глупости какие. Расчищенные тротуары кончаются, когда они с Чимином загибают в неприметную часть их района, где дома впритык друг к другу, да этажей у них не больше пяти. Старая часть Сеула, которую ещё не снесли. Когда-то в конце прошлого века в районе Мапо были построены первые шесть многоэтажек, и тогда их не приняли в обществе, большая часть квартир пустовала и из-за этого зимой рвало трубы — мёрзли. А теперь взгляните на новый Сеул, где на той эпохе поставили крест, где будущее за гигантскими высотками, а старые пятиэтажки гниют и жухнут под слоем пыли, дожидаясь того времени, когда в них никто не будет нуждаться. Юнги дышит ночью этого заброшенного места, где нет ни души, кроме него и Чимина. Все люди здесь рвут спины на работе вдали отсюда, либо пришивают игрушкам глаза у себя в квартирах, чтобы выжить. Но Мин отталкивает мысли о других и обращается во слух: пакет шуршит в его ладони, из-под шагов хрустит снег, Чимин очень громко дышит, в нескольких метрах от них жужжит электростанция. Ночь — лучшее время, особенно летом. Он бы хотел увидеть ещё разок августовскую ночь, покурить в неё сигарет, насладиться арией тяжёлого тёплого ветра, сорной травой у фундамента дома, связками проводов, которые тянутся вдаль, провисая посередине (как их произвели такими длинными? Это же какие мотки там были!), красными стрекозами, которые тоже кусаются и весьма больно. Он хочет всё это сейчас. Струна внутри неуверенно дёргается и издаёт искажённый, скрипучий звук — не трогали уже очень давно. — Мы можем посмотреть фильм, как думаешь? — предлагает Юнги. — Здорово, хён. Только не ужастик, я сегодня насмотрелся уже… — Почему из нас двоих жалуешься именно ты? Это я был на грани смерти пару часов назад. Пак спотыкается, но виду не подаёт. Юнги до сих пор на этой грани, обрекает сам себя, да ещё и смирился. Он сейчас говорит, словно ничего этого нет, но Чимин именно этому и радуется. Разве он не всё сделал правильно? Но что делать дальше? Не перегнёт ли он палку, дав Мину возможность сыграть ещё раз, не сломает ли всё окончательно? — Эй, ты чего притих? Я просто шутил, не забивай голову, — говорит, а сам тихий, посеревший. — Нет, всё в порядке! Правда, — частит Пак. — Хён. Я на самом деле ещё кое-что хотел сделать. Но знаешь, это было глупой идеей, поэтому не стал. — И что же? — в груди просыпается любопытство. — Тебе бы не понравилось. Я имею в виду, если ты не хочешь расстраиваться сейчас или думать о прошлом, то я не должен говорить, — он буквально тараторит, и Юнги не цепляется за смысл этих слов, не успевает и не хочет. Его мысли текут совсем иначе, намного медленней, и он попросту не может влиться в струю чужого беспокойства. — Не тарахти. Просто скажи, как есть, пока я ещё могу это услышать. Это режет без ножа, тонкое напоминание, что время ограничено, маркер того, что Юнги так и не нашёл надежду. Мин, должно быть, и в ус не дует, как больно делает Чимину своими словами. Пак закусывает губу. — Хотел найти твоего бывшего парня и надрать ему зад за то, что он сделал. Из груди Юнги выбивает воздух. Он останавливается и огибает соседа, опуская тяжёлые ладони тому на плечи, и заглядывает в глаза. — Что ты хотел сделать?! — Побить… — он виновато отводит взгляд в пол. Действительно идиотская идея. — Как хорошо, что ты передумал. В полицию угодил бы, а твои бедные родители выплачивали бы штраф, чтобы в тюрьму не попал, глупый. От сердца почему-то отлегает. Юнги беспокоится за него. За него, а не бывшего. Это и должно быть таким приятным? — Тебя совсем не волнует, что я хотел ему врезать? — Нет. Он поступил по-свински. Но по отношению к себе — как надо. Своя жопа ближе. А ещё у этой жопы есть родственники, друзья и карьера. Будь у меня шанс, я бы тоже это сохранил. Что волнует Юнги на самом деле, так это почему Чимин хотел избить того, из-за кого у Юнги сейчас ровным счётом ничего нет? Думал, ему станет легче? Мин возвращается к утренним сомнениям. Пусть он год жил с головой в заднице, сегодня Чимин заставил его выйти наружу. Он не слепой, но и не догматик, чтобы решать на основе своих мыслишек, что там в голове у других. Нерешённость этого вопроса волнует вовсе не в хорошем смысле. — Ты говоришь об этом слишком спокойно… Они продолжают неторопливо идти дальше. — Потому что не его поступок сделал со мной это, а я сам. — В каком смысле?! Он же заявил, что ты его преследовал, что он не гей, и люди накинулись на тебя, как голодные собаки, а семья. — Хватит, — резко одёргивает его Юнги. Из чужих уст слышать это ещё хуже. — Сначала был скандал с плагиатом, а потом уже всё это. Я ненавидел себя, и люди, которых я считал близкими, бросили меня в один момент. Это меня добило, но если бы не моя гордыня, я бы так сильно не отчаялся из-за этого. Чимин притихает, боясь спросить об одной вещи. Был ли это действительно плагиат? Крал ли Юнги чужую музыку? Юнги больше не говорит, а спрашивать на самом деле не хочется. Что он может получить от этого ответа? Он не знал о прошлом Юнги до того, как прочитал статью, не поэтому у него возникли чувства. Он не влюблялся в продюсера Мин Юнги и не разочаровывался в нём. Ничего за пределами их квартирки не влияло на это. Мин хороший человек, Чимину не оставили выбора. Словно это возможно — контролировать свои чувства, когда Юнги рядом. Вскоре они уже оказываются в квартире, и неловкая тишина нарушается шуршанием пластикового пакета, звуками молний на куртках, пыхтением. Юнги снимает тесные ботинки, разминает ступни, и ему становится лучше. Приятная усталость от насыщенного дня разливается по телу. Их разговор почти забывается, исключая маленького червя, который начинает точить Мина изнутри. Он совершил много ошибок, жил как эгоист, и в один момент так вышло, что он изобрёл велосипед, а принять это не смог, не стал извиняться, потому что ничего и не крал. В суде он проиграл, у него не было шансов. Компании это не понравилось, но контракт рвать они не хотели: ошибки бывают у всех, но не каждый приносит такой же доход, как Юнги. Всё бы улеглось спустя уже полгода, если бы он не был собой и не спалился бы перед оживившимися, почуявшими прибыль журналистами. Они, нахрен, были везде. Все говорят: не заводи отношения на работе, Юнги решил бить собственные шишки и закрутил роман с айдолом из своей же компании. Бог не порицает геев, но люди к ним до сих пор предвзяты, это не так уж просто исправить. Такой скандал грозил убить репутацию и карьеру мальчика, доход которого на семьдесят процентов зависел от женской аудитории. Компания в этот раз оказалась не на его стороне, и всё выставили в свете, удобном для наиболее ценного из них двоих. Но хуже была реакция семьи, которая от него отказалась из-за своих убеждений. Сколько бы Мин не молился, Бог не отвечал на просьбы. Юнги остался совсем один. Наверное, Чимин всё же был прав, есть смысл в том, чтобы злиться на них. Он купил родственникам дом и помог с личным бизнесом, а они даже не решились выслушать его версию! Они просто пошли молиться о том, чтобы он — Юнги! — вернулся на путь праведный! Но злости уже было достаточно, у него давно нет времени на это. Когда-то месяцев десять назад стоило прекратить беситься и начать делать выводы. «Если умеешь делать что-то хорошо, не делай это бесплатно» — вот, как он должен был тогда поступить. Юнги умел делать многие вещи, его не брали на работу из-за опороченного имени, но он всё же мог заняться фрилансом анонимно, чёрт возьми… Юнги закусывает губу почти до крови, и чувствует, как локтя нежно касаются, отвлекая его от плохих мыслей. — Хён, о чём ты думаешь? — спрашивает сосед. Он внимательно, но осторожно смотрит Юнги в глаза и убирает руку, возвращаясь к своим делам. В кастрюльке греется молоко, и Чимин достаёт две щербатые кружки, вертит одну из них в руках и говорит: — Никогда не замечал, что у неё такой необычный цвет. И что она с надломом. Она у меня уже лет шесть, и я к ней так привык, что не обращал внимания, а теперь она кажется мне совершенно незнакомой, как будто новая. Мин промаргивается. Это заставляет его вернуться к реальности и уставиться на ярко-малиновую кружку в руках Чимина. — Ты прав. Такое бывает. Однажды я посмотрел так на многие свои вещи, но так же я понял, что они мне не нужны. С двенадцати лет в моей квартире стояла копилка. Это был подарок на день рождения, и она была свиньёй-офицером. Совершенно нелепая безвкусная вещь, я никогда её не любил, — на этих словах Чимин едва заметно мрачнеет. — У неё даже закупорка потерялась, она просто стояла и пылилась долгие годы просто по той причине, что подарок выбрасывать нехорошо. Но я выбросил, и стало легче. У Чимина создаётся ощущение, что он не так всё понял или принял свои же слова слишком близко к сердцу. Что Юнги совсем его не слушал. Но Юнги переводит взгляд с кружки на Чимина и заглядывает внутрь; становится не по себе. Пак не выдерживает этого взгляда, ставит кружки и рыщет в сушилке, доставая оттуда две чайные ложки. Он отвлекается на добавление сахара и какао порошка в молоко, запоздало понимая, что чайные ложки в таком случае не понадобятся, да и вообще: он совсем забыл, что Юнги не любит сладкое. Относится ли это к напиткам? Зачем он положил так много, не спросив об этом?! — Чимин-а, ты — не та копилка. И не побитая кружка тоже, — Мин старается не думать о том, что ошибся в определении мыслей Чимина. Он подходит к плите и вынуждает Пака подвинуться. — Присядь, я тут закончу. Он помешивает какао, не давая образоваться плёнке или пригари. Что-что, а готовить он умеет. Первое время в колледже заставило его научиться. Он не делал этого дома никогда, потому что не было особой нужды, а тётя постоянно твердила, что готовить должна жена. Юнги был в корне с этим не согласен, а когда узнал, что кулинария простых смертных — не такая уж наука, и у него легко получилось её постичь, то понял, что был прав — его еда нравилась ему гораздо больше, потому что учитывала все его вкусы. Если хочешь сделать хорошо (для себя), сделай это сам. Как только на поверхности начинают появляться первые серьёзные пузыри, он снимает кастрюльку с плиты, нервно выискав прихватку. Слишком занятый этим и своими воспоминаниями, он не чувствует дискомфорта от молчания Чимина. Кружки наполняются приторным напитком (Мин не ест сладкое, но Чимин уже положил туда сахар, будет глупо переделывать), и Юнги ставит их на небольшой квадратный столик, застеленный клеёнкой из фикспрайса. — Так что, ты хотел набить моему бывшему морду? — спрашивает он, пытаясь быть весёлым и завести разговор. Юнги чувствует, что очень многим обязан Чимину и не только за этот день. Чимин — человек, которого ещё надо заслужить, а Мин и пальцем не шевельнул, чтобы это сделать. Ему просто повезло найти человека, который уже заплатил залог и искал кого-то на подселение в двухкомнатную квартиру, потому что прошлый сосед решил съехать. — Я подумал, ты на него злишься, — Пак отсёрбывает практически кипяток, морщится, но не выплёвывает. Вот тупица. — И это, вроде как, могло тебя тяготить. Но я оказался неправ. — Верно, — Мин встаёт и заглядывает в холодильник, чтобы достать пакет со льдом для их какао, и натыкается на контейнеры. Он привык ничего не есть за день, достигая тошноты, но сегодня у него был относительно активный и стрессовый день, горячим шоколадом он не обойдётся. — Ты, должно быть, тоже голодный, — он бросает пару кусочков льда в чиминову кружку, дабы немного снизить температуру. — Утром наготовил на целую армию, так что я разогрею, — он останавливается. — Ты спал сегодня вообще? Чимин слабо улыбается ему, размешивая хлебной палочкой из корзинки на столе свой напиток, и отрицательно качает головой. — Я слишком нервничал. Сначала побежал в церковь, чтобы помолиться, но это, наверное, зря было, если Бог говорил с тобой сам, — парень смотрит в своё отражение на поверхности горячего шоколада. — Потом начал составлять план. Было слишком много мыслей, — он вздыхает и начинает есть размякшую палочку. Юнги в это же время вываливает на сковородку холодный рис, застывший кубом в форме контейнера, и добавляет кимчи. Жареный рис с кимчи — не так уж и плохо для ужина. Он вслушивается в слова Чимина, который продолжает говорить. — Я кое-что ещё скрыл от тебя. Юнги это знает, он сомневался весь день, но теперь всё стало ещё более очевидным. — Что же? — он не хочет слышать ответ, голос Мина звучит бесцветно. — В цирке… Я хотел напугать тебя очень сильно, когда составлял план. Но передумал. Я договорился с Тэ о деталях: хотел упасть с каната и имитировать свою смерть. — Что?! — он резко поворачивается к Чимину. Лопатка падает на пол, потому что Юнги не глядя попытался положить её куда-нибудь и промазал. — Ты совсем сбрендил?! — он не понимает, что кричит, но Чимин только пожимает плечами на это, ни капли не пугаясь. — Тэхёни сказал, что всё организует для безопасности. Я упал бы на мат под брезентом. — А если бы не дошёл? Его ведь не было видно! Чимин, я, конечно, понимаю, что ты хочешь отговорить меня не «прыгать из окна», но прыганье следом ничего не поправит! Рис начинает подгорать и Юнги чертыхается убирает сковороду с конфорки, чтобы вымыть лопатку. Он прочно утверждается в своих мыслях, и выводы ужасают. Пак Чимин в него влюблён. Он просто-напросто влюблён в Юнги, вот и весь ответ. Как такой хороший симпатичный парень мог выбрать такое жалкое существо в качестве объекта для чувств? Чимин же никак не реагирует на повышение голоса, он кажется совсем выдохшимся, хотя сейчас едва шесть. Сколько он не спал? Примерно тридцать пять часов, если вспомнить, что на учёбу он просыпался в семь? — Но я же передумал. Ты так вопил просто из-за лент, а потом выглядел взбудораженным, и я подумал, что пугать тебя сильнее будет перебором, — он утомлённо кладёт голову на ладони, опираясь о стол локтями. — Сейчас ты выглядишь гораздо лучше, так что я рад. Мин смягчается. Парень слишком вымотан, чтобы на него кричать, так что Юнги просто возвращается к плите, заканчивая с их ужином. Он раскладывает еду на тарелки и ставит на стол, удаляясь за палочками из сушилки. — Я тоже рад, но не пробуй делать что-то подобное впредь. Они тихо едят и запивают рис какао. Чимин постоянно поглядывает на Юнги, и тот решает не отвечать на эти взгляды, просто игнорируя. Он раньше думал, что натворил дел? Как же он ошибался. Теперь это стало кристально ясным: он испоганил жизнь парнишке. — Есть ли что-то из прошлого, что гнетёт тебя до сих пор? — Чимин практически клюёт носом, но говорит, пристально глядя в глаза. Кажется, он теряет своё волнение, когда устаёт, подмечает Юнги. — Я не знаю, не думал об этом. Я не застрял в прошлом, просто мне больше не нужно будущее. — Просто знаешь, хён, ты мог бы сказать об этом мне. Ты будешь жалеть, если попадёшь в чистилище, так ни с кем и не поделившись. Юнги не может вспомнить ни одной вещи, на которую он хотел бы пожаловаться. Всё прошлое вызывает в нём только тоску и безразличие. Так что он не отвечает Чимину и идёт мыть тарелки под следящим за ним взглядом. Как так обернулось, что ещё утром это Чимин был тем, кто делал всё для Юнги (и местами даже «ходил» за него), а теперь Юнги ухаживает за Паком, заботясь о его состоянии? — Ты должен поспать. Иди в постель. — Ты будешь спать со мной, хён. Моя кровать больше, а твоя жалкая пародия на одеяло не согреет даже полярного медведя. Это не то, на что можно согласиться. Его едва начертавшийся план грозит провалиться. — Думаю, это слишком. Никто не знает, когда наступит мой час. Ты хочешь, чтобы я позволил тебе проснуться с трупом в постели? Это хуже дохлой крысы. — Я могу применить к тебе силу, если будешь отказываться. Ты же плохо спишь, Юнги-хён? Может, с кем-то тебе будет уютнее. Юнги вздыхает. Имея умысел, трудно придумывать фальшивые аргументы, которые будут достаточно правдоподобно звучать. — С другими я чувствую себя некомфортно, — пробует ещё раз. Он начинает расставлять посуду в сушилке и поворачивается обратно. — Всё равно не позволю спать тебе одному. Я тебе не верю, хён. Мин жуёт губы и смотрит в окно, тяжело вздыхая. Он соглашается на это, чем больше он будет упираться, тем бдительнее будет Чимин. Они готовятся ко сну, хотя Юнги себя чувствует довольно бодро. Он ставит телефон на зарядку рядом с кроватью, провод достаточно длинный, чтобы можно было занять себя до тех пор, пока не захочется спать (хотя он и не рассчитывает этого делать). Он предусмотрительно чистит зубы, в то время, как Пак переодевается в пижаму в своей комнате. В зеркале его ждёт кто-то, кого Мин едва узнаёт. Он старел не только ночью, но и в течение дня? Кожа истончилась, а поры на носу стали заметнее, морщины глубже, а щёки уже начали обвисать. Он нетвёрдо проводит пальцем по складке у рта и поднимает дряблую кожу, в попытке реабилитироваться, но это мало что меняет. И Чимин наблюдал за этим весь день, не подавая виду, что изменилось хоть что-то? Ни один мускул на его лице не дрогнул в отвращении, когда он смотрел на Юнги. Мина привычно колет совесть где-то под сердцем. Всё происходящее несправедливо. Бог просто должен был убить его сразу или даже не пытаться, зачем все эти условия, сроки? Чтобы Мин понаблюдал, каким бесполезным уродливым мешком с костями он станет? Чтобы ощутил, каким бременем является для единственного человека, которому не безразличен? Какую боль он принесёт Чимину своей смертью? Какую боль он уже ему приносит, просто находясь рядом вот таким, увядающим понемногу каждый час, говорящим обезнадёживающие вещи, лишающим парня веры в лучшее? Бог жесток не только к Юнги, он заставляет Чимина страдать без всякой на то причины. Они укладываются спать, и Чимин преграждает собой путь к выходу, заставляя Юнги лечь у стенки. «Ты никуда от меня не денешься» — лозунг сегодняшнего дня, но с утра Мин пересмотрел своё отношение к этому желанию Чимина. Он ковыряется в телефоне, поглядывая на младшего: тот вырубается быстро, сильно уставший после многих часов без сна. Чимин спит глубоко и спокойно, его лицо слишком простое и детское, волосы соломенные, истощённые множественным окрашиванием, нос широкий, как у деревенщин из детских мультиков, а губы большие и надутые. Упрямый простак, который нашёл себе геморрой на задницу в форме любви к человеку, который его не замечал целый год. У Чимина ещё столько всего будет, зачем ему Юнги? Мин аккуратно убирает волосы с его лица и целует в висок на прощание. Он пытается аккуратно и бесшумно перебраться через спинку кровати, и, хотя матрас прогибается слишком сильно, Чимин не просыпается и даже не шевелится. В комнате стоит приятная тишина, нарушаемая только мерным дыханием спящего, так что, постояв так немного, Юнги проскальзывает за дверь и идёт за рюкзаком, спрятанным в комнате и собранный заранее, ещё когда Юнги снимал свою уличную одежду, переодеваясь в футболку и спортивки. Много времени это не занимает. Юнги должен найти мужество, чтобы уйти прямо сейчас.