Всё, как он сказал

Утро похоже на блаженство. Чимин Дышит теплом в подушку, ещё не раскрыв глаза. Под одеялом заметно жарко, но уютно, он пригрелся за ночь, и вылезать отсюда в холодное утро совсем нет желания. Сколько он спал? После полутора нервных суток на ногах, большой отдых словно подарок его измотанному организму. Он предвкушает чудесное утро с Юнги и шарит рукой рядом с собой, обнаруживая холодную, почти ледяную часть кровати пустой. Сердце не пропускает удар, оно стукает: гулко, заметно, болезненно, будто пронзённое маленькими иглами изнутри. — Хён? Чимин открывает глаза и морщится от пробивного света. Грудь саднит разочарованием: постель рядом пуста, как будто Мина здесь никогда и не было. Он бежит проверять кухню, ванную, дёргает за ручку туалета и — ничего. «Хён, пожалуйста». Он на негнущихся ногах идёт к Юнги, но уже знает ответ. Надежда не сдаётся до самого конца и погибает беззвучно, как только Пак находит комнату старшего совершенно одинокой и чистой. Юнги оставил всё на месте, кроме себя самого. Поначалу чувств нет. Чимин спокойно заваривает кофе и пьёт его, бездумно проматывает ленту снс новостей, не смеётся на шутках и не грустит по объявлениям с ранеными животными, не злится на политиков. Он теряет чувствительность от сильного оглушающего удара, который поверг его в глубокий болевой шок. Пальцы сами ищут номер, который Юнги сам же и всучил ему ещё в первый день. Гудков попросту нет, оператор механически сообщает, что абонент вне зоны или недоступен. Чимин не верит, что старший просто вышел в магазин и у него случайно кончился заряд. Может, надо всё же позволить? Может, Юнги был прав с самого начала? Чимин не может заставлять его жить насильно. Разве он не эгоист? Он делает это всё ради себя, чтобы самому не терять Юнги, потому что боится остаться без самого дорогого для себя человека. Юнги же ему ничего не должен, он ясно дал понять, что устал и что жить больше не может. Разве Пак не был с ним с самого начала? Почему, почему он просто смотрел, как Мин страдает?! Чимина гложет совесть за то, что он такой трус; не подходил, не делал ничего, боялся толком заговорить, всё надеялся на подходящий момент, думал, что они навсегда в этой квартирке и «потом» будет существовать вечно. Умирание Юнги — его вина от части, вина его бездействия. Чимин не может перебороть себя и идёт по последним следам Юнги в квартире. Маленькая прямоугольная комната Юнги выглядит почти что нежилой. На столе лежит ноутбук и зарядка к нему, больше ничего, кровать заправлена тонким одеялом, а в шкафу висят вещи. Обыск в собственной комнате ни к чему не приводит: Юнги не оставил после себя даже прощальной записки. То, что заставляет у Чимина в груди перевернуться, находится в коридоре. Две пары тёплых зимних ботинок Пака стоят на месте, а тряпичные холодные кеды пропали. Пятидесятишестилетний старик ушёл из дома в снег и стужу неизвестно куда, без денег в одних драных кедах. Что он будет есть? Где спать? Чем согреется? Чимин оседает на нетвёрдых ногах. Это он виноват, ему не стоило так сильно давить на Юнги, Мин просто выскользнул, как влажный кусок мыла из слишком крепко зажатой руки. Юнги вчера даже в автобусе-то за себя заплатить не мог, что, если с ним уже что-то случилось? Пора брать себя в руки. Пак собирается наскоро, но берёт с собой телефон, зарядное, запасной аккумулятор и все деньги, что у него есть. Где искать первым делом? Куда звонить? Он находит фото Юнги в интернете и старит в специальном приложении. Получается искусственно, но довольно близко к реальности. Но Чимин до сих пор, не понимает, с чего стоит начинать, хоть уже сидит на остановке в ожидании любого автобуса. Надо просто добраться до метро, а там он может хоть весь немаленький Сеул прочёсывать. Думай, Пак Чимин, соберись. Куда мог пойти человек без денег? А мог ли он вообще уйти далеко? Чимин взволнованно ищет на карте ближайшие круглосуточные сауны, где можно жить за небольшую входную плату и есть бесплатный рис с кимчи. На звонок отвечает аджумма, и Чимин на чистом вдохновении травит ей историю о потерявшемся дедушке Юнги, но никого похожего на описание женщина не опознаёт. Пак пробует ещё три номера, но нигде Юнги не узнают. Чимин пропустил два автобуса и потратил тридцать минут времени, сидя на морозе, а таких мест во всём Сеуле чёртова туча и не все указаны на картах. А ведь ещё есть больницы, макдональдсы и KFC, аэропорты и вокзалы! Юнги мог спрятаться буквально где угодно! Стоп — вокзалы. Чимин хватается за эту мысль и тут же прыгает в уже начинающий отъезжать автобус. Разве бездомные не спят на вокзалах? Там тепло, открыто круглые сутки, не надо платить денег за вход! Господь, пожалуйста, услышь меня! Прошу, помоги найти Юнги-хёна. Если он хочет умирать, пусть, но разве справедливо умирать вот так — без дома и близких? Без еды, где-то в чужом месте?! Пожалуйста, позволь мне его найти, пожалуйста. Чимин не обращает внимания на людей, которые косятся на него, словно на психа и продолжает молитву, сложив руки и закрыв глаза. Его глаза слезятся из-за того, что он отступает в своих мыслях, сдаётся решению Мина. Он готов терпеть, глотать боль, глядя, как его любимый человек умирает на его глазах, лишь бы Юнги был под присмотром дома, был согрет и накормлен. Чимин не хочет давать Юнги опускать руки, не хочет, чтобы тот умирал, но то, как сейчас — ещё хуже. Он соскакивает у станции метро, вытирая влажные глаза. Сейчас не время погружаться в свои эмоции, совсем не время. Лоб изнутри словно пронзает раскалёнными иглами, но Пак игнорирует это чувство и не позволяет истерике просачиваться наружу, просит себя подождать. Юнги пятьдесят шесть, дедушка Чимина умер в пятьдесят четыре, с каждым часом Чимин рискует опоздать. Он не простит себе этого никогда. Ближайший вокзал находится в двух остановках метро. Всего есть три железнодорожных вокзала и два аэропорта, которые тоже не стоит сбрасывать со счетов: все они равно расположены у выходов из метро. Юнги мог что-то припрятать на чёрный день, продать вещь с рук или сдать что-то в ломбард, кто знает? Другое дело, что имея на руках небольшую сумму денег, он мог всё же остаться в сауне или хостеле, да жить там спокойно, пока Чимин тщетно обыскивает совсем другие места. Нет-нет. Он не должен думать об этом, он должен тщательно и постепенно отсеивать варианты. Чимин приезжает в Йонсан, он ближе всего и он немаленький, а ведь ещё есть Сеульский и Ёндонпо. Первым делом Пак покупает медицинскую маску и натягивает на лицо, прежде чем начать осматривать первый этаж. Нельзя допустить, чтобы Юнги заметил Чимина раньше, чем наоборот: если Мин действительно хочет сбежать, он будет идти до конца и просто спрячется где угодно, чтобы переждать. Часы и часы проходят на ногах и в напряжении. Чимин прочёсывает этаж за этажом, показывает людям «фоторобот», но никто не узнаёт Юнги. Даже если бы они его видели, вероятность запоминания мала: за день сотни лиц проносятся перед каждым из людей. Он тщательно обходит каждый метр и заглядывает всем пожилым чуть ли не в рот, просматривает туалеты, делая вид, что поправляет волосы, ждёт, пока все выйдут из кабинок. Даже так, всегда есть шанс банально разминуться, но Чимин молит Бога и святых о помощи и надеется, что они его услышат. Он знает, что Всевышний не отвлекается на капризы, не предотвращает вещи, которые не влияют глобально, а ещё он не так всевидящ, как хотелось бы думать. Некоторые плохие вещи просто обязаны случаться, Бог не дарует нам лёгких путей. Когда он едет к последнему вокзалу, непроверенным остаётся ещё и аэропорт Гимпо, а на часах почти восемь вечера. Чимин морально выжат, его голова болит от напряжения и слёз, которые он не сдержал, а веки красные и растёртые. Какова вероятность, что Юнги поехал так далеко, чтобы просто спрятаться? Думал ли он, что Чимин станет его искать? Может, он предусмотрел и это, да убежал так далеко, в такое неприметное место, чтобы никто и никогда не нашёл бы его? Чимин трёт веки ещё разочек и набирает следующий из списка номер больницы. Пока его разум не занят разглядыванием толпы, он рассматривает все варианты. В больницах и моргах о Юнги к счастью и разочарованию, ничего не знают. Пак делает глоток энергетика, который уже начинает вызывать изжогу, закручивает крышку и кладёт бутылку обратно в рюкзак, к паре коричневых ботинок. Очередной выход из метро встречает его холодным ветром и свежестью зимнего ночного воздуха. Это немного охлаждает разгорячённую кожу лица и отрезвляет сознание. Люди спешат ко входу в вокзал с набитыми чемоданами, и Чимин просто следует за ними, потому что спешащая толпа наверняка знает короткий путь. Первый этаж не вызывает никакого энтузиазма, тут нет зала ожидания, только широкие заполненные бегающими людьми коридоры да магазинчики. Тем не менее Пак зажимает в тиски и без того воспалённый мозг и заставляет его смотреть на все лица, которые можно увидеть. Потоки человеческой массы проходят мимо его взгляда натужно, сами даже не знают, как сильно напрягают одного из них. Чимин чувствует, как его крыша едет, как череп давит на нежное нутро, потому что головная боль никак не проходит, а только усиливается от шума: в метро и в шумных людных местах. Второй этаж, наконец, наполнен рядами сидячих мест, оттуда же видно и фудкорт на третьем, который расположен кольцом. Чимин вяло проходит взад-перёд, оглядывая всех спящих и показывая фото бодрствующим. Когда он видит человека, свернувшегося боком на двух сидениях, нутро его трепещет: потёртые намокшие кеды сразу бросаются в глаза, а пуховик, ставший уже родным, встречавший Чимина на вешалке после пар и провожавший утром в коридоре, закрывает тело и голову. Пак подходит без спешки, его даже не слышно, но настигает неизбежно. Измученный, он садится на колени перед Юнги и кладёт горячую ладонь поверх бедра, обтянутого светлой джинсовой тканью. Человек дёргается и садится, недовольно вглядываясь в нарушителя своего спокойствия. Чимин обессиленно падает лицом на его колени. Как же он устал. Как же. Он. Устал. — Зачем ты меня нашёл? — спрашивает старик горько. Потому что ты моя жизнь — думает Чимин, но молчит. Облегчение и боль смешиваются и все эмоции, сдерживаемые Чимином за день просто вываливаются наружу. — Не реви, — говорит Юнги изменившимся за эти дни голосом, более низким и хриплым, кое-где скрипучим. Говорит и пальцы вплетает в тёмные каштановые пряди на макушке. Чимин плачет, подрагивая плечами, заставляя Мина расчувствоваться тоже. Ему и самому больно. Уходил, как приговор себе подписывал. Думал ли Мин, что будет так? Разве предполагал, что оставить Чимина спящим дома, а самому ждать своего «поезда» в одиночестве — это словно кусок от тела заживо отдирать? За эти дни он много думал, много чувствовал и зачем-то привязался. Кто вообще устоял бы, когда тебя любят, заботятся о тебе и скучают без? Когда ты одинок и слаб, а кто-то очень хороший подаёт тебе руку. У Юнги воздух застревает в глотке, и он морщит лицо от подступающих слёз. Он сидел тут весь день, почти без движения. Ужасно скучно, тоскливо, словно сам себя выбросил на окраину жизни. Куда-то на край вселенной, отстаивать свою очередь на смерть. Ожидать, тлея изнутри час за часом. Он сам ушёл, сам решил, что так будет лучше. Но всё это время зачем-то надеялся, что его найдут и заберут домой. Так хотел, чтобы это случилось, хотел почувствовать себя нужным. Эгоистично, несправедливо. Что он вообще хорошего сделал с тех пор, как узнал, что умирает? Чимин всхлипывает ему в колени, мочит всеми вытекающими, да за ноги цепляется. Божечки, что же он на коленях-то стоит? Люди начинают оглядываться на них, и Юнги это неприятно. Разве они имеют право смотреть на чиминову боль? — Чимин-а, пойдём домой, — говорит Мин. Он такой плохой. Ужасный, это его вина. Юнги запутался, так запутался! Боролся с Чимином за свою смерть, не хотел поддаваться, потом наоборот, шёл навстречу и снова бежал прочь. Нет в его поступках никакого смысла, логики. Он не знает, чего хочет, но всё же. Хочет. — Почему ты молчишь? Чимин, вставай, — он за плечо тормошит младшего, который накрепко вцепился ему в джинсы руками и громко плачет. — Заткнись, хён! — вскрикивает Пак, резко поднимая лицо. Он злится, и Юнги чувствует стыд. Его щёки краснеют, и он отводит глаза, избегая прямого взгляда покрасневших глаз. — Я больше не буду просить тебя жить, только не сбегай больше… — добавляет тише. Больше Чимин ничего не говорит. Он вытирает лицо рукавом и снимает рюкзак с плеч. Юнги затравленно наблюдает, как Чимин удобнее устраивается перед ним на коленях, как достаёт пару коричневых зимних ботинок, тех, которые немного жмут. Пак громко прерывисто дышит ртом, потому что нос забит, и берётся за лодыжку Мина. Юнги как ошпаривает, и он всем телом пружинит назад, но Пак сжимает ногу до боли, не позволяя шелохнуться. Он зол просто чертовски, это видно по каждому его ломанному движению. Маленькие пухлые пальцы совсем не нежно стягивают один кед, а затем и мокрый носок, зажимают в горячих недрах ледяную ступню, согревая и разминая. Юнги понимает, как виноват, понимает, что Чимину есть, за что сердиться, и позволяет ему делать то, что тот хочет. Люди пялятся всё больше, наблюдая за странноватой сценой, но Мин этого уже не замечает. Пак снимает свои собственные сапоги и носки, надевая обувь обратно на голую ногу. — Они плохо пахнут, но ты потерпишь, — тоном, не допускающим возражений. Даже у любящих людей нервы не железные и всепрощение заканчивается. Ноги Мина надёжно упаковывают сначала в носки, а потом в ботинки. Закончив, младший хватает расшнурованные кеды, которые словно пожевал чей-то пёс, и выкидывает в мусорный бак. Он возвращается к Юнги и протягивает руку, мол, пошли. Юнги сглатывает и берётся за ладонь. Вставать трудно, все суставы словно взбунтовались против него, а мышцы дряблые и слабые. Он с кряхтением поддаётся, и Чимин, не смотря на гнев, плещущийся на дне зрачков, помогает, подхватывает под руку и идёт медленно, чтобы подстроиться под неуклюжий ритм Юнги. В такси они едут в гробовой тишине и порознь, Пак отсаживается к окну, отворачивается всей позой и следит за пролетающими в темноте огнями фонарей. Юнги хочет что-то сказать, но не знает, что и, как тут подступиться. По квартире Пак ходит тяжёлой грозовой тучей, от чего становится физически холоднее, а все звуки прибавляют в громкости и эхом бьются о стены. Он достаёт продукты из холодильника, греет еду в сотейнике и кастрюльке, щёлкает кнопкой чайника. Юнги мнётся на входе в кухню, не зная, что делать и куда себя деть. Они словно местами поменялись. Только Юнги никогда в такой роли не был. Он не умеет просить прощения, да и вообще просить. — Садись есть, хён, — просто говорит Чимин, когда расставляет тарелки и два стакана с водой. На то, чтобы варить кофе, его уже не хватает. Юнги послушно выполняет. Его тревожит то, что Чимин не смотрит на него больше и не говорит, как раньше. Атмосфера настолько тяжёлая, что давит на плечи бетонными мешками. — Прости, — Мин выдавливает это из себя, по другому выразиться не может. Он так беспомощен в этот момент, что в голове не укладывается, как такое возможно. Чимин поднимает на него глаза, а Мину от этого только хуже. Если раньше он чувствовал себя одиноко, то сейчас — поймано. Удав обращает внимание на полудохлую мышь, не шевелись она, никто не заметил бы, что это ещё можно есть. — За что? — Юнги ловит себя на мысли, что Пак похож на его тётю, которая ему маленькому задавала тот же вопрос, чтобы он со стыдом признался, где конкретно накосячил, проверяла, знает ли он вообще, за что прощения просит, или так, извиняется, чтобы поскорее всё замять. Юнги не любил этого и никогда не сможет, но доля справедливости в таких постыдных ситуациях есть. — Я не знаю, — искренне отвечает он. — Я был неправ и я это чувствую. Я жалею, что сбежал. — На вокзале не понравилось? Юнги прикусывает язык и жуёт. Он знает тайну Чимина, но не может вот так раскрыться сам. Пак ему всё же ни в чём не признавался, может, это не любовь вообще, а глубокая всепоглощающая жалость. Плевал Мин на вокзал и неудобство, без Чимина всё просто потеряло смысл. Если бы тот не начал переубеждать Юнги в ценности его жизни, вряд ли в Мине появилась бы хоть капля упрямства. На каждое действие есть своё противодействие. Юнги не сразу понял, что воля к сопротивлению у него не загнулась полностью. Мёртвые мальчики не говорят «нет», но Юнги всё ещё может. — Просто ешь, — Чимин так и не дожидается ответа и опускает ядовитый взгляд в свою тарелку, тут же обезоруживаясь. Он вообще не знает, почему так сильно разозлился и зачем показывает это Мину. Этот день просто выжрал все его внутренние силы. Чимин так испугался, что больше никогда-никогда не увидит Юнги, что так и останется потеряшкой без единой зацепки, куда и зачем идти. Он испугался за себя и, на самом деле, боялся всё это время. Теперь, когда Пак решил сдаться и позволить Юнги действовать по собственному желанию, он просто не знает, о чём разговаривать с ним. Юнги вяло зачерпывает бульон из тарелки и дует, прежде чем засунуть ложку в рот. Младший ест с той же неохотой, но исподтишка поглядывает на Юнги. Тот проделывает одно и то же почти механически, такое ощущение, что просто давится едой. Чимину становится неприятно смотреть на это и он останавливает руку Юнги, которая дрожа, поднимает ложку ко рту. Воспоминания о том, как голодного Мина просто вывернуло от одного запаха, всё ещё свежи. — Перестань. — Ты на меня злишься, и я это понимаю. Не надо начинать жалеть меня ни с того ни с сего только потому, что я выгляжу, как трухлявый пень, — Юнги всё же Юнги, а не кто-то другой. Он не может трястись от неловкости вечно. В конце концов, всё выльется в раздражение, таков уж он. — Я тебя и не жалею. Может, это тебе не надо есть через силу, если ты не хочешь? — С чего ты вообще взял, что не хочу?! Я целый день не жрал, я зверски голоден. — Тогда чего ты уже битый час один бульон цедишь, как через силу? По худому морщинистому лицу Юнги начинают ходить желваки. Он стукает ладонью по столу и встаёт вместе с тарелкой, направляясь к раковине. Чимин смотрит на это с шоком и болью на лице, он не ожидал, что Мин просто решит выбросить то, что Пак приготовил для него со всем старанием и заботой. Но старик кряхтит, преодолевая явную боль в суставах, роется на подвесной полке и, достав оттуда ручной блендер, опускает его в тарелку с супом. Когда всё становится похоже на мерзкое однородное пюре, Мин возвращается к столу и начинает быстро есть. — Не так уж и плохо, только выглядит противно. — У тебя зубы болят? — догадывается Чимин, укоряя себя за тупость. Юнги так внезапно и резко стареет, что Чимин не может уложить в голове все эти изменения, не успевает подстроиться. — Прости, хён, я совсем не поду- — Иди нахер. Ты задрал говорить со мной этим жалостливым плаксивым тоном, Пак, — Юнги брюзжит, полностью соответствуя своему внешнему возрасту, и это Чимина почему-то смешит. Юнги вздыхает и взглядом говорит парню есть тоже. Исключая это, Мин кажется подавленным: он ест через силу, и это так очевидно, что у Чимина всё внутри сворачивается от боли, но он в воображении лепит себе крепкую оплеуху. Юнги ясно дал понять, что жалость и слёзы ему не по вкусу, Чимин должен стать сильным для него. Когда Юнги в очередной раз подносит ложку ко рту, то проливает трясущейся рукой часть на лицо и одежду. Может ли Чимин оставаться спокойным в такой момент? Он всё же такой слабый… Пак подскакивает и хватает полотенце со стола, чтобы вытереть Юнги, в то время как старший содрогается всем телом. Он опускает ложку в суп и, опустив голову на грудь, беззвучно плачет. Так нельзя. Господи, ради чего? Лицо Мина заботливо приподнимают маленькие тёплые руки и стирают с него и одежды остатки еды. Чимин перематывает сердце скотчем, чтобы продержалось хотя бы ещё один денёк, и прижимает Юнги к своему животу. Как только это происходит, Юнги сжимает кольцом талию Пака и открывается настежь, позволяет сорванному с петель скрипучему вою пролиться наконец. — Почему они бросили меня? Почему отказались?! — воспалённый голос Юнги глушит серый чиминов свитер. — Разве мало я им дал?! Я думал, тётя мной гордилась, думал, брату не плевать на то, кто я! Думал, что Джиуни меня любит, — Чимину слух режет такое ласковое обращение к предателю. Но сильнее ранит то, что Юнги говорит сейчас совсем не то, что раньше. Что он держал жалобы на других в себе, не признавался, как сильно ему досталось от них. — Я думал, что не одинок, но они просто бросили! МЕНЯ! — Он ревёт и впивается руками в свитер на пояснице Чимина, а тот обнимает за плечи и гладит по ссутуленной спине, уставившись в стенку перед собой стеклянными глазами. Пак сжимает челюсти покрепче, и лицо у него сейчас как из воска, а слёзы всё-таки переливаются через край. Раньше он хотел ударить того козла, будь он хоть трижды айдолом, но теперь желает содрать с него кожу живьём. Хочет заставить родственников Юнги пройтись босиком по углям или битому стеклу. Как они посмели так сильно обидеть его Юнги?! Как они живут сейчас, совершив такой грех?! Почему не они, а бедный Мин, мучаются от божьей кары? — А компания… Я был таким самоуверенным, считал себя незаменимым, думал, что не было проблемы, которую нельзя уладить. Они просто выкинули меня и ободрали, как липку… Каким жалким я тогда был, — шепчет Юнги. — Ты не жалкий, хён. Это они должны гореть в аду, — голос Чимина звучит задушено. — И ты не одинок сейчас. У тебя есть я, если ты захочешь. Я всегда буду на твоей стороне. Шторм Юнги утихает, и теперь тот просто всхлипывает, слегка подрагивая. Чимин животом чувствует, как много старший пролил слёз. Так много, что толстый свитер пропитался насквозь. Юнги глубоко вздыхает, восполняя нехватку кислорода, и мягко отстраняется. Берёт полотенце со стола, которым Пак его вытирал, и стирает с лица слёзы, а потом громко сморкается. Он решает, что постирает его позже, да и ему сейчас без разницы, что и с какими вещами он делает. — Чимин-а, ты не должен меня любить, — говорит, подняв голову, чтобы видеть лицо соседа. — Я не хочу этого. Ты — дурак, если продолжаешь. Не видишь, что ли, что я умираю? Это не останавливается, я не могу это остановить. Я боюсь умирать, но это всё же не останавливается. Я не хочу уходить, но меня просто тащит на тот свет. У меня нет идей, — Пак закусывает губу, чтобы не разрыдаться от этих слов. — Я не могу тебе обещать даже завтра, знаешь? — Юнги бы так хотел, но тоска по жизни и привязанность к Чимину, они не помогают. Он не знает, какой должна быть та самая вещь, которая вернёт его к жизни. Имел ли Бог в виду, что Юнги нужна мечта или большая цель? Он не знает. Они смотрят друг другу в глаза: Юнги расскаянно и с молчаливой просьбой о прощении, а Чимин скорчившись в гримасе боли. Его сердце сейчас точно ножом сорок раз укололи. Просто испещрённый дырами кусок мяса, который почем-то пытается ещё работать, но с каждым сжатием выплёскивает дюжую часть крови. — Так, ты знаешь… — скрипит жалобно Пак. — Знаю, — шепчит старик и берёт в широкую сморщенную ладонь руку парня. — Трудно не знать… — Ты поэтому сбежал? Я давил на тебя так сильно? — толкает из себя Чимин, а у Юнги брови заламываются. — Нет, конечно, нет! Ты единственное, что держит меня здесь, — он сглатывает и отводит взгляд. — Я… Прости, что говорю это только потому, что боюсь не успеть сказать вообще. Если не сейчас, то боюсь, больше никогда. Ты слишком хороший, чтобы переживать… мою смерть. Я так испугался вчера, — он вскидывает взгляд, а Чимин свободной ладонью закрывает рот — на его лице полнейшее недоумение, — когда понял, что ты чувствуешь. Я слишком поздно смог проснуться, Чимин. Мой путь окончен. Это сломает тебя. Это тебя убьёт, Чимин-а… — он пытается подняться на ноги и встаёт на уровень с лицом Пака. Морщинистые руки нежно тянутся к щекам и стирают с мягкой загорелой кожи солёные капли. — Последнее, чего я тебе желаю, — это страдания. Я хочу, чтобы ты был счастлив, но не могу дать тебе даже свою жизнь. Я бы жил для тебя, но угасаю. Что мне делать, а? Я сбежал, но понял, что сильно скучаю. Я так ждал тебя, и ты пришёл. Но теперь ты будешь видеть, как из меня уходит жизнь. Я просто не знаю, как всё остановить. У меня нет ничего, кроме тебя, за что я бы хотел уцепиться. Собственные слёзы удержать в узде не выходит, и Мин жуёт их вместе со словами. Чимин жмурится и отворачивается, пытаясь совладать со своими, а потом одёргивает руки Юнги и приближается вплотную, целуя в губы. Самый ранящий поцелуй в их жизни. Юнги кривится и зажимает рот, но Чимин ласкает пальцами его затылок, Чимин облизывает тонкие сухие губы, выдыхает носом по щеке, и Юнги просто очень хочется верить, что ему всё ещё двадцать шесть, и он не спешит пока умирать, что у них может быть будущее, что вытащенная буквально клещами влюблённость в Чимина сможет перерасти в чувство намного глубже. Он открывает рот и позволяет языкам встретиться. Этот вкус такой странный, вроде горького шоколада с солью: ни то ни другое само по себе не вкусно, но почему-то всё равно дарит наслаждение, почему-то всё равно сладко. Чимин жмётся всем телом и целует отчаянно, хотя, кого тут можно целовать? Юнги пятьдесят шесть, он старик в самой паршивейшей форме, даже ложку в руках не удержавший. Морщинистый, увядший и опавший, с пигментными пятнами и неприятной седой щетиной на лице. Но Чимин его так сильно любит, так боится быть без него, что ему плевать, пусть Юнги хоть в слизня превратится. Ему больно от признания, от того, что у Юнги не получается найти причину жить. Это, должно быть, какая-то ошибка. Чимин верит, что старший старался, что в какой-то Миг у него проснулось это желание, но если это так, то почему Мин продолжает стареть? Бог забыл о нём или этого слишком мало?! Как этого может быть мало?.. Юнги отстраняется первым. В его глазах укор и сожаление, но вместе с тем и благодарность. — Давай спать. Только не сбегай, пожалуйста, больше. Не бросай меня одного, — просит Пак, нежно перебирая волосы на затылке Юнги. Юнги его взглядом легко ломает пополам, как пачку спагетти. — Хорошо. Я не могу с тобой больше бороться. Ты заставляешь меня смотреть на твои страдания. Я хочу верить, что ты всё же сделаешь правильный выбор, Чимин-а. Потом, когда Юнги уйдёт в последний раз, Чимин должен выбрать себя.