Звёздная пыль

      Он сбежал, сбежал в панике от проблем, от друзей, от себя. Он совершил поступок, неподобающий королевскому стражнику, но простому монстру можно, ему можно. Может по этой же причине сбежал и Даст, тоже. Они оба запутались, устали, отчаялись. И руки опустили у них одинаково плетью, и души сжимаются в хватке стальной, затрудняя дыхание.       На вдохе и на выдохе.       Сил на то, чтобы убежать далеко, у Блу всё равно не хватило бы, а так хотелось добежать до самой поверхности и увидеть, почувствовать телом и душой всю глубину цвета неба. И в закатном зареве, отразив в собственных кристально-голубых звёздочках алый свет, заплакать.       Он так мечтал обнять весь мир, яркий, изменчивый мир, а прикоснулся к вселенной. И у этой вселенной оказался совсем не добрый взгляд, не благородные помыслы, и дышит она болью и скорбью. Дышит прямо на Блу. И он чувствует, что падает в её бездну, устав бежать на ватных ногах окончательно, скатывается, скользя по шершавей коре дерева, на покрывало белого снега. А вселенная всё дышит ему в затылок и вплетает отчаяние в сплетения голубой пряжи его уже не такого мягкого шарфа, и оборачиваться становиться страшно.       Вся, казалось, врождённая вера в лучшее Блу испарилась под холодным дыханием вечности, в которой он больше не увидит его. Он сдался, они оба сдались. Зря что ли она насмехается скрипом гнущихся под порывами ветра елей со всех сторон сразу. Или только в его голове?       «Сойти с ума, не такая уж великая наука», — горько подмечает Блу и сильнее кутается в свои одежды, внезапно ощущая жгучий холод в груди. В памяти само собой проявляется, как на старой плёнке, согревающий алый взгляд, и Блу шмыгает носом, но от воспоминания не отмахивается. А красные всполохи иногда смотрели так неотрывно-пристально и между тем спокойно, что казалось, смотрят напрямую в душу, и Блу не может сейчас точно ответить, согревало его тогда собственное смущение или отблески огня в черноте глазниц, но он каждый раз разрывался между желанием прервать затянувшийся зрительный контакт и тем, чтобы смотреть в них, затаив дыхание. вечно.       Даже воспоминание об этом согревает, дарует знакомое тепло душе, вот только колит под рёбрами от этого особенно сильно, а хвоя ветром шепчет всё громче: ты не сможешь его найти ни в его родной Ау, ни в том звёздном мирке, даже если найдешь к нему путь.       Вселенная давит морально и физически, а Блу всё сильнее кутается и вжимается спиной в ствол дерева, воскрешая в памяти каждый момент, проведённый в тепле.       Не задохнуться в этих мыслях и этих чувствах было бы большой удачей…       — Хей, малой.       Блу подпрыгнул от неожиданности, в панике схватившись за грудную клетку обеими руками, чтобы душа наверняка не выскочила из тела, и метнул взгляд в сторону того, кто, наклонив в его сторону голову, облокотился о дерево, под которым он сидел.       — Прости, напугал?       «Нет, ты что, Кросс», — язвила бездна за спиной его голосом, так подло, но Блу не собирается ей вторить. Он понимает, как сильно все за него волнуются.       — Нет, просто… Простите. — Жалобно проговорил он, опуская голову на колени и обхватывая себя руками. Если закрыть глаза, да отключить сознание, можно поверить, что он тут всё ещё один на один с…       — Ты так и собираешься тут сидеть?       — А что я могу?! — взвыл Блу, хоть он и не ждал сожаления, но Кросс всё равно поразил своим полным неумением успокаивать. — Теперь уже ничего не исправить, я не смогу найти его, да даже если и найду, что я ему скажу? Захочет ли он меня вообще слушать? Я… Я не знаю, что делать…       Секунду назад, вспыхнувший спичкой, Блу уронил лицо на колени, зябко сжимаясь под лёгким дуновением, а промозглый холод закрадывался в самую душу. Что с ним? Почему он говорит такие вещи? Единственное, что он сейчас действительно хочет, всё всем объяснить, даже то, чего не понимает, особенно это. Но почему упирается так упрямо? Неужели ему настолько страшно?.. принять вселенную жестокой. Потерять последнюю надежду, ту, что ещё теплится, согретая теплом взгляда, который Блу, пока сидит тут, ещё не увидел холодным и безразличным.       Ему в самом деле страшно. Но так много прекрасного случилось, пока он был храбрым, точнее, больше безрассудным, и вселенная не казалась пугающей, когда он защищал её альтернативы, и Даст, как оказалось, вовсе не пропащая душа, способная только губить других и себя, а живой монстр, со своими проблемами и печалью, сокрытой за глупыми шутками и усталостью в полуоткрытых глазницах…       Осознание накатывало волнами, а Кросс, отчего-то вздохнув тяжело, заговорил непривычно вкрадчиво:       — Ну, я не эксперт в подобных вещах, но, может, ты постараешься не сдаваться? У тебя вроде всегда это хорошо получалось. Разве я не прав?       Слышать что-то настолько очевидное, сейчас было так непривычно, словно говорили не о Блу и не при нём, а снег кружился перед глазами так медленно, почти зависая, застывая во времени. Холодно, всё ещё холодно, но это нормально, он же сидит в сугробе, прислонившись спиной к узорам инея на шероховатой коре. Казалось, всего минуту назад в Сноудине разыгралась самая настоящая буря, а сейчас так тихо и спокойно.       «Не за ГОРАми рассвет», — пошутил бы Даст, сверкая смешинкой в озорных глазницах, и Блу улыбнулся, может даже посмеялся бы, но потом непременно отчитал за выходку, погрозив пальчиком.       А рассвет вне сомнений тёплый и играет бликами наверняка красиво. Живо так. Пронзительно. Представляя эту картину, Блу внезапно захотелось увидеть со стороны, как отражается в собственных звёздочках алое зарево его взгляда. И вселенная отступила.       — Как я его найду?       — Это уже дело десятое. — Мечник засунул руки в карманы и отлепился от дерева, разминая плечи. — Если не хочешь, что бы остальные не подумали чего лишнего, обсуждая случившееся, нам лучше поскорее вернуться.       Склонив голову набок, Блу посмотрел на Кросса так, словно впервые его увидел.       — Кросс, как ты думаешь, у меня получится?       — У Дрима же получилось.

***

      Ночь, сверкающая и таинственная ночь, пахла звёздами и пылью. И давно забытой надеждой. Такой запах был в новинку этому месту, извечной темноты и мрака. Небольшой клочок хвойного леса не знал счастливого смеха и радости. До недавнего времени. По мягкой траве не ступала маленькая, спустившаяся, казалось с самого небосвода, звёздочка, как не бывало другого времени суток на этой земле, только ночь была здесь бессменной властительницей. Только она принимала единственного появляющегося в её владениях монстра. Монстра, который точно не мог понять грустно ему или весело. Смеяться ему или плакать. Ненавидеть или…       С недавних пор тёмная ночь засияла новой звездой.       На мягкой траве, раскинув руки в стороны, устремив потухший взгляд в никуда, лежал тот самый монстр. Руки его подрагивали от недавней разрушительной нагрузки. Он собственноручно уничтожил не только чуть ли не все более-менее цельные строения в родной альтернативе, но и свою последнюю надежду на счастливый финал. Хотя, кто сказал, что он таким может быть после геноцидного-то.       — Папс, скажи, кто я, не стесняйся в выражениях «Ты маньяк, психопат, убийца и пылесборник». Нет, это не то. Скажи не то, что думают окружающие, а что думаешь лично ты, бро.       Тишина сомкнулась совсем ненадолго, прежде чем Папирус выдавил из себя первые слова, — «Ты, брат, слабак, который, возложив на себя ответственность вселенских масштабов, наивно полагая, что в одиночку со всем справишься, не смог остановить от геноцида одного грёбаного ребенка и сдался, решая убить всех до единого. Думал клин клином вышибают, да? Это был заведомо тупорылый план. Но тебе было побоку. И казалось бы, куда хуже, но нет, есть куда. Ты понадеялся, что сможешь это чем-то исправить? Измениться? Тебе жизни не хватит, что бы искупить все свои грехи. Ты — грязный конченный ублюдок. И тебе даже в смерти спасения нет».       У Папируса заметно дрожали руки и до предела натянулись нервы, но остановить этот поток слов оказалось невозможно, и пока последнее фраза не вонзилась тупым ножом в душу убийцы, Призрак не смог захлопнуть рот, стукнув зубами с такой силой, что заныли бы челюсти, если бы они у него были реальны.       После минутного помутнения собственные мысли оказались предельно ясными, как никогда раньше. Всё это было не то, что он хотел сказать на самом деле. Чёрт, да кого он обманывает, может бы брат и поверил, но… Себя не обманешь.       Папирус молчит, сжимая челюсти сильнее, только бы не ляпнуть ещё чего лишнего, и старается не смотреть брату в глаза. Ещё не хватало извиняться за свои слова, пусть и грубить не входило в его планы, а чувство вины встало поперёк горла наравне со страхом, стать ему ненужным настолько, что он его видеть больше не захочет.       — Это как раз то, что я хотел услышать от тебя.       Папирус удивленно проморгал глазницы, а повернувшись, отстранёно наблюдал, как Даст медленно, почти болезненно, принимал сидячее положение. Хах, ну уж нет, этот номер не пройдёт! Жалостью его не взять, главное стоять на своём, — «Ещё ты больной на голову, брат».       — Я это знаю, бро. — Упираясь локтями в колени, Даст тяжело выдохнул, казалось, весь воздух, который он задержал в себе, начиная с первых слов брата. — Я то ещё дерьмо. — Подняв голову на Папируса, он улыбнулся, без тени злости, но так вымученно, чем только сильнее подточил призрачную гордость, укором совести. — Прости, что убил тебя и всех, кто был тебе дорог. Ты имеешь полное право ненавидеть меня, бро. — Он опустил взгляд на ноги, судорожно пытаясь разместить свои руки в неподвижном положении, но покоя не находил ни рукам, ни душе. — Я давно должен был извиниться, может, всё не обернулось бы так плачевно, если бы я просто…       Голос дрогнул, и Даст зажал рот рукой, задерживая дыхание, чтобы потом вдохнуть ровно, ровнее, но весь воздух спёрло, а рёбра сдавило в одном положении, и деться от этого чувства было некуда. Как некуда деться и от себя.       Сложно. Делать что-либо правильно — сложно, тяжело и подчас пугающе необходимо, это Даст уяснил хоть и не так давно, но точно. Пусть. Отступать от своих решений он не собирается решительно. Давно всё надо было сделать правильно, а не прикрываться благими намерениями. Скулы обжигает магия, а душа наливается болью, и Даста скручивает под её давлением, заставляет сложиться пополам, но он всё равно хрипит сквозь зубы:       — Прости меня, Папирус. Ты не заслужил всего этого.       И слова эти, казалось, достигают не только призрака, но и того, кто навсегда останется прахом на сером снегу пустого подземелья. А по лицу застывшего в изумлении духа текут слёзы, — «Ты тоже… не заслужил этого. Я прощаю тебя, брат».       Даст содрогается всем телом, и Папирус касается плеч призрачной рукой, заключая того в невесомых объятиях.       Ночь пахнет пылью, болью… и прощением.