Говорила мне мама меньше общаться с эксгибиционистами!

      Ошибочно.       Было ошибочно посылать в гильдию лживое письмо, надеясь, что в него поверят. Задержка на курорте выглядела слишком подозрительно, учитывая то, что об особенностях задания приходилось и до этого посылать сообщения. Родители прислали гневную тираду, обещая полный разнос и домашний арест по возвращению. О том, что случилось, им не сказали. Хотелось быть взрослыми.       Страшно.       Было реально страшно смотреть на еле дышащего Дрейка. То, как его грудь судорожно двигалась, губы ловили воздух, руки сжимались в кулаки и сразу же разжимались. Даже издалека был заметен нездоровый оттенок кожи — бледный, почти синий.       В голове снова появлялись образы, те, что мучили, не давали спокойно сомкнуть глаза, представая перед ними. Похолодевшие руки начинали трястись. Губы дрожать. К горлу подкатывал ком. На глаза предательски накатывались слезы. Это было нереально для человека, привыкшего всегда быть веселым. Хотелось выть или кричать, но гордость заставляла все затухать, так и не начавшись, а понимание того, что все закончилось относительно хорошо, успокаивало.       Глупо.       Было глупо надеяться, что они сразу смогут покинуть это место, вселявшее в душу беспокойство и смятение. Кошмары истязали по ночам, не давая спокойно выспаться. Впервые в жизни приходилось скрывать синяки под глазами. На губах мелькала искусственная улыбка, на которую не обращали внимание. Все были заняты не приходящим в себя вот уже два дня Дрейком. Оно и понятно. Насколько бы сильно не помогла магия, человек должен сам восстановиться.       Смешно.       Было смешно смотреть в огромное зеркало и видеть там измученное выражение лица, подрагивавшие уголки губ, пытающихся сложится в привычную улыбку. Глаза снова опухли. Снова плакала и наверняка глухо кричала, а может и шептала. Кошмар повторялся раз за разом, показывал все с разных ракурсов, то тише, то громче — представлял звуки, а крики доносились сквозь вату.       Трудно.       Было трудно дышать. Горло как будто сжимали тисками, перекрывая доступ кислороду. Метаясь по кровати, невозможно было найти места, где бы они ни доставали. Хрипы вырывались из горла. Голос пропадал. Позвать на помощь было невозможно. И никто не замечал.       Крепко.       Крепко сжимались руки в кулаки, впивались ногти в нежную кожу, раздирая ее до крови. Тонкие струйки стекали, а она не видела. Краски померкли, поэтому не отличала ни своей бледной кожи, ни красных потоков крови. Крепко билась в висках мысль, что это не конец. Но обоснований для нее так и не находилось.       Долго.       Невыносимо долго текло время. Старинные часы, стоящие в комнате, медленно отбивали ход. Секунды слишком долго превращались в минуты, минуты — в часы. Казалось, что время специально не торопится. Оно так же, как и кошмары, выкручивало наизнанку. Размеренное тиканье давило на психику. Как только в кошмаре опускалось на землю тело, как в замедленной съемке, оно пробивало новый час.       Темно.       Было темно. Что в комнате, из которой выходила только за едой, что в душе, в которой поселились страх, боль и сомнения. Раны на теле зажили, но внутренний мир пострадал, перевернулся. Каждый новый шорох в темноте заставлял дергаться, каждый новый стук сердца — эхом отдавался в ушах, каждая новая тень грозилась стать новым кошмаром.       Жалко.       Выглядеть жалко было в новинку. Не хотелось никому показываться на глаза, но приходилось. Приходилось вымученно улыбаться, говорить, что все в порядке даже тогда, когда это было явной, заметной ложью. Приходилось лгать самой себе, что это просто кошмар, который исчезнет, стоит только покинуть этот проклятый дом. Эти потуги тоже были жалкими.       Зациклено.       Зациклено сидели в голове мысли о силе и смерти. Обдумывая их раз за разом, казалось, что заблудилась. Но не только в мыслях, но и во времени. Моменты смерти и ранения путались, соприкасались, мнились единым. Уже невозможно было отличить правду ото сна. Невозможно было думать, но все возвращалось на круги своя и повторялось заново.       Упорно.       Упорно пыталась разобрать, понять и, наконец, перестать казаться самой себе живым мертвецом. Вернуть былую улыбку и перестать видеть кошмары по ночам. Перестать просыпаться в холодном поту и вздрагивать от шорохов.       Упорство и упрямство были отличительными чертами. Стать прежней было необходимо, как дышать.       Просыпалась и знала, что есть день, бралась за дело без уверенности, заставляла не высыпаться, разгоняя болью сон.       Вечно.       Слова, высеченные в сердце, были вечны. Добро всегда побеждает зло; дружба превозможет все; смерти не победить, пока есть люди, которые верят. Верить, что все будет хорошо, превозмогать боль и снова вставать, кричать проклятия в сторону противников, бить их, побеждать — все это будет вечно. Пока сердце бьется, пока руки в силах сжаться в кулак, пока есть они, друзья, за которых готова встать горой, пока голубое небо простирается над головой и ярко светит солнце — всегда можно подняться.       А пока можно подождать, дать повернуться времени вспять и восстановить прежнюю, настоящую улыбку.