Глава 3. Странный.
18 августа 2018 г., 23:28
В их тусовке Юнги всегда отводилась роль авторитета, а уж после рождения дочки он и вовсе стал бесстыже доминировать. Девочке часто приходилось проводить время с её названными дядями. И пусть хоть один попробовал бы смахнуть волосок с головы его милейшего дитятка или случайно забыл отфильтровать лексикон в присутствии дочери, тут же огреб бы по циферблату.
Примерно так и сложилась легенда о юной фигуристке и шести долбаёбах, которых теперь стало семь. Девчонка пищала от восторга, когда пришла с папой в квартиру Кимов и обнаружила там сюрприз в виде обожаемого учителя. Визжала так, будто это лучший подарок, разве что бантом не перевязанный. На дочкино «А что утитель Чимин тут делает?» Юнги пояснил, что теперь учитель папин друг и разрешил называть его дядей. А это высшая степень доверия, надо сказать.
Больше чем чиминова сексуальность (да-да Мин это признал), Юнги добивала его природная мягкость и заботливость. Ему очень импонировали преданный взгляд, неизменная улыбка, а ещё взаимная любвеобильность по отношению к его дочери.
Последнее Юнги выяснил, когда однажды они всей компанией зашли в тупик в выборе досуга на ближайший выходной, а Чимин разрешил проблему, предложив сходить на первые соревнования Юнджи. Вот примерно на этом моменте в сердечке Мина окончательно стартовал ледоход. Все инициативу поддержали, всё-таки это мило, а для мелкой важно и приятно, да к тому же какое-никакое разнообразие. И вот семь гномов на трибуне болеют за прекрасную Белоснежку.
Чимин зависал на хате Кимов часто, он быстро стал всеобщим любимчиком. Юнги стабильно, два раза в неделю прогуливался с ним и с дочуркой от катка до квартиры. И с каждой прогулкой этот грёбанный сенсей доламывал оставшиеся глыбы льда, потому что оказался интересным собеседником и не по годам взрослым, рассудительным человеком. Прям Соломон во плоти… Только без нимба.
Образ девчонки в мужском теле был окончательно развеян, когда Чимин не раздумывая ни секунды пошёл заступаться за девушку, до которой доебался гопник. Да, их пристанище находилось не в самом безопасном районе.
«Странный» — это лучшее слово, которым можно было охарактеризовать Чимина в тот момент. Потому что он выглядел максимально странно с подведёнными глазами, блестящими от гигиенички губами, в плюшевом свитере с котом Саймона и с синяком под скулой на парочку с окровавленными костяшками. К слову, в тот вечер Юнги проникся к Чимину глубоким уважением.
Ещё одна мудрость, издревле усвоенная Юнги касается попоек и развязывающего языка под действием алкоголя. Чем выше градус, тем длиннее язык, вот и минов оказался там, где ему совсем, блядь, не место.
Чимин ещё и целуется потрясно. Тайна того, как выяснение данного факта отчаялось произойти, по сей день хранится за семью печатями. Но на самом деле всё очень просто: благополучно сдав дочь её бабушке и добравшись до заветной хаты, Юнги сразу приложился к вискарю, ну чтобы побыстрее жахнуло, чего ждать. Если честно, кутить настроения не было, потому что окончательно одолела меланхолия, но, по счастью, под боком оказывается святой и всё понимающий Пак Чимин.
Они уединяются в комнате с бутылкой одной на двоих и по очереди присасываются к ней.
Сначала всё идёт как нельзя лучше: Мин выговаривается, получает поддержку, а потом чиминова ладонь оказывается на плече, вторая накрывает руку, а у Юнги от этих действий по разомлевшему телу скачут стада мурашек. И чего этот мальчишка такой тактильный?
Через полчаса они добивают бутыль и Юнги уже ничего не может остановить. Звучит пьяное «Чиминни, ты такой охуенный…», а Пак оказывается слишком близко. И выглядит прям как настоящий ангел в лунном свете. Где-то на задворках сознания Мин осознаёт, что творит пиздец, который ни при каких обстоятельствах не должен был покидать его чертоги разума и претворяться в жизнь, но почему-то пиздец переходит в режим активации и начинает действовать.
Юнги целует Чимина, охреневает от ожидаемо мягких, но всё равно приятно удивляющих его губ. А Пак отвечает. И не просто отвечает, а нагло засовывает свой язык в чужой рот, прижимается, овивает руками шею.
Всё это похоже на стихийное бедствие, потому что внезапно и неконтролируемо. Но настолько желанно, что не проходит и минуты, как от обволакивающей влажности чужого рта и бесконечных причмокиваний у Юнги встаёт.
А как иначе, ведь Пак сосётся профессионально, льнёт, поддаётся… И стоит у Мина конкретно так, чуть ли не до треснувшей ширинки, а Чимин похоже только этого и добивался, потому что как объяснить его коленку, немилосердно давящую в пах, и его блестящие совершенно трезвые глаза, будто вопросительно взирающие на старшего. И Юнги даёт согласие, притягивая главное недоразумение своей жизни обратно и впиваясь в его губы, только бы избежать взгляда-рентгена…
Чимин оказывается слишком быстрым, потому что его ручонки мгновенно справляются с пряжкой ремня и ширинкой, а потом так же неожиданно накрывают член. Юнги стонет, в голове неоновыми буквами пульсирует мысль о том, что это историческая ночь, потому что Мину, Мину блять, дрочит пацан. Но стоит пальчикам охватить ствол кольцом и проехаться по нему вверх-вниз, то сразу будто кто-то дёргает рубильник и мысль гаснет.
От противоречивых ощущений и осознания неправильности происходящего накрывает девятым валом возбуждения. Юнги сжимает запястье мальчишки и толкается в нежную ладонь, а Чимин снова смотрит в глаза и облизывает губы. И вот это уже совсем пиздец.
Крышак прощально ширкает кровлей и Юнги опомниться не успевает, как на выдохе выдаёт в губы «хочу тебя». В ответ получает томное:
— Так давай же…
И мир идёт в далёкие ебеня громко хлопая дверью, потому что Юнги тянется к спортивным штанам Пака и лезет в боксёры. А мелкий кусает минову губу и стонет тихо в рот.
Член у Чимина небольшой, но аккуратный, с розовой головкой. Старшему даже кажется, что Чимин, извращенец, специально выкрасил волосы под стать ему. Юнги чувствует себя будто во сне, или в Эдеме, или на миллионном круге ада, где угодно, но не в этом мире. Ему охеренно хорошо, лучше не бывает. Дофига, конечно странно, потому что он впервые ощупывает чужой член и пытается повторить всё то, что делал тысячи раз самому себе, но всё равно хорошо. Хотя пока Мин отказывается признавать, что ощущение чужой твёрдой плоти и набухших венок под ладонью не только не противно, но скорее необычно и (пиздец…) приятно.
Рука немеет, но Юнги не перестаёт ею работать, потому что Чимин в унисон постанывает и мычит сдавленно «щас спущу». Старший сжимает член сильнее и сминает губы напротив, впиваясь пальцами в волосы на затылке. Теперь вид спермы Пака на своей ладони становится чем-то необходимым и даже обязательным.
Юнги своего добивается через пару движений, когда мальчишка разрывает влажный поцелуй, запрокидывает голову и с всхлипыванием изливается, пачкая длинные светлые пальцы и джинсы. А старший в ответ сильнее сдавливает запястье мальчишки и буквально трахает его руку. Несколько толчков и Мин теперь уж точно оказывается в раю, кончая с полурыком полустоном.
Они дышат загнанно и, похоже, совсем чуть-чуть трезвеют. Но этого достаточно, чтобы осознать масштаб свершившегося: два парня в тёмной комнате, с припухшими красными губами, с приспущенными штанами и с кистями в сперме друг друга. Ебануться зрелище…
Юнги хочет извиниться и свалить. Не оттого, что противно, а потому, что он совершенно не понимает, что можно сделать в такой ситуации, а ещё отчасти боится, что Чимин встанет, сделает вид, что ничего не было и покинет комнату, никогда больше не упоминая о произошедшем. Лучше уж это сделать первым, самому. Но Пак лишь улыбается, включает свой секретный режим мудреца-отшельника и ведёт Юнги в ванную, удалять следы их только что всплывшей на поверхность взаимной привязанности.
Благо остальная часть тусни настолько вдребезги, что даже не замечает изменений в их составе. Юнги хочет попытаться что-то объяснить, дать ответы на ребром вставшие вопросы, не Чимину, скорее самому себе. Но Пак не даёт и слова сказать, мягко прерывая готовящийся вот-вот рвануть словесный поток, а затем укладывает спать. Сам ложится рядом, но на близость больше не посягает. Уплывающий мозг Юнги, кажется, чувствует непонятно откуда взявшуюся лёгкую обиду по этому поводу, но мысль тут же изгоняется прочь, когда у затылка слышится тихое:
— Спи, поговорим утром.
И Мин, безапелляционно вступая в голубятню, идёт на свидание с Морфеем.
