Санаторий

      Федя проснулся из-за активного копошения под боком. Вспоминать вчерашний вечер, плавно переходящий в ночь, и события, из-за которых так сильно болит голова, не очень-то и хотелось. Он крупно облажался перед самыми любимыми и лучшими Миранчуками, но своего решения менять не собирался. Им нельзя быть вместе, потому что сначала он поцеловал Кокорина, а потом трахнет какую-нибудь инстателочку. Нет-нет-нет, он больше не будет делать мальчикам больно, потому что совершит преступление лишь один раз.       – Как думаешь, он нас слышит? – на груди развалились близнецы, воздуха стало стремительно не хватать, а грудную клетку щемило от накатившего удовольствия.       – Надеюсь, что да, – ответил Тоша брату. – Я так вчера перепугался. Федя же самый лучший, куда мы без него?       – Хорошо, яко он с нами лег, не сбежал к Сашке. Знатно тот, конечно, постарался.       – Ниче, мы Димке пожаловались, – вздохнул Антон. – Мы скажем ему про поцелуй?       – Нет, – резко поднялся Леша. – Он виноват, но мы не будем портить ситуацию еще больше. Это только его личное, Федя не маленький. Когда сможет нам объяснить, тогда мы сделаем вид обиженных и больше не позволим такому случится.       Старший медленно, покачиваясь от небольшого количества сна, ведь на завтраке рано или поздно надо появиться, выполз с уютного ложа, именуемого “кроватью” и пошагал босыми ногами до ванной. Смолов не хотел показываться живым, хотя настучать Миранчуку по голове обязательно следует. Этот дурак чаще них болеет, а все равно пьет холодное молоко, открывает окно перед сном и шлепает своими ступнями по прохладному кафелю. Уже открыв рот, чтобы высказать претензии, мужчина сделал вид, что шумно вдохнул, потому что так теперь... нельзя? Он должен уйти из их жизни. Перестать отравлять своими ужасными, блин, выходками.       Антон на его груди прижимался все сильнее и сильнее, обхватив руками торс, словно Федя был обычным плюшевым мишкой. Никто из сборной, конечно, не знает, но у младшего дикая страсть к медведям, которую не понимал даже его брат. Алексей называл это все глупостью, из раза в раз покупая эти дебильные игрушки. Иногда Федор шутил, что они с Лешей могут собираться и съезжать, а пока они собираются, Тоха соберет себе плюшевого брата и такого же Смолова.       А теперь съезжать срочно нужно ему.       – Федь, ты дурак, точнее, и я дурак, но мы тебя очень любим, – прошептал парень. – Если ты меня слышишь, то не бросай нас, пожалуйста. Мы без тебя правда не сможем.       Сердце шалило, как бешеное. В голове возник образ Игнашевича и крепкие настойки на шишках. Сейчас близнецы уйдет на завтрак, а он соберет свои вещи и поедет залечивать боевые раны настоечками. Давненько они с Серегой не сидели по-поцански, тот на пенсии наверняка рад будет неожиданному гостю. А Миранчуки отлично смогут без него, Антон просто этого ещё не понял. Всё будет, как раньше, когда не было ебланских “нас” и глупых попыток поцеловаться одновременно.       Смолов поступает определенно правильно, сворачивая по пизде.       Ерохин нервно крутил варианты использования градусника, прочитанные накануне в гугле. Любой другой бы спросил: “хули ты мнешься, в подмышку сунь и иди по своим делам?”. Но на каком-то женском форуме говорилось, что такой способ не может четко определить температуру. Возможно, женщина имела в виду незначительный показатель, а в голове мужчины возникла значительная разница температуры из жопы и из подмышки. Сморщившись от противной мысли, Саша вздохнул и подошел к спящему Сашке. Вот и что делать с этим чудовищем?       Вчера температура умеренно показывала показатель до тридцати восьми, балансируя на тонкой грани. Это успокаивало петербуржца. Вот после тридцати восьми Головин и помереть может, так на форуме писали. А сейчас пусть лежит в безопасности, окруженный морсом, заботливо сваренный Таисией Петровной. Светлана, встреченная на пути, готова была выдать язвительный панч, однако, на её пути встряли близнецы. В прямом смысле встряли, выходя из своего номера.       Головин то и дело пытался укрыться одеялом, хоть по рукам бей этого дебила. Ерохин лишь терпеливо вздыхал и отбирал тепло у Цыпленка. Оставалось только вздыхать и следить, чтобы самый лучший футболист на свете пришел в себя. Мужчина вгонял сам себя в рамки, якобы выйти сейчас из номера и по-человечески позавтракать - это значит предательство, но Саша, будь не в объятиях сна, с удовольствием выгнал бы Александра подышать свежим воздухом без бацилл.       Ещё парня тянуло на обниматься. Эти попытки полузащитник не отвергал, наоборот, подставляясь под все ещё горячего Головина. Главное, чтоб не дышал сильно на него, а так сойдет. Объятия - это же хорошо! Вот Артем искренне считает, что схема “чем больше раз я обниму своих сокомандников до матча - тем больше забью голов” работает. И кто теперь Артем? Артем теперь капитан, хуйни, соответственно, не скажет. Бесценные советы Дзюбы по завоеванию Цыпленка отложились в голове, а слова “если ты думаешь, что не поехать вместе с нами - это лучшая твоя идея, то я добьюсь того, чтобы ты играл в каком-нибудь Амкаре ебучем, потому что, боюсь, долбоебизм передается по воздуху” крутились в голове по кругу, когда его Сашка смотрел так, будто он самый счастливый человек на планете.       Счастье Головина - определенно его счастье. И все болезни, горести, крики близнецов из соседнего номера они переживут вместе.       Черышев с аппетитом поедал овсянку, рассказывая о планах на день. Марио лениво ковырялся в своей тарелке, все еще размышляя о проигрыше перед слабостями. Невольно в голове возникал кривой пенальти. Неужели он правда сейчас даже не попытается побороться? Проиграть вновь или выиграть маленький бой перед складками на животе, даже если это расстроит Черри? Почему Черри вообще это должно расстраивать? Марио же старается ради него, правда, хочется быть идеальным для самого лучшего игрока. Достойным, соответствовать стандарту. Испанец ведь должен это понимать!       – Ешь давай, – строго зыркнул Денис, и Фернандес заранее понял свою поражение. – Иначе в бассейн не пойдем. Гулять пешочком полезнее.       Иногда Фернандес не понимал, почему вообще такой прекрасный, блять, парень рядом с ним.       А вот Акинфеев искренне не понимал, почему это чудовище решило остановиться около него. Любовь к Теме у него безгранична, как казалось до вчерашнего вечера. Сын и муж отлично нашли общий язык и съели по три мороженых на лицо, пожимая плечами, словно так и надо. Игорь бы хотел наругаться, наказать Даню и оставить Артема без утренних поцелуев, но просто, блин, не мог, что раздражало ещё больше. Он же капитан там, солидный серьезный мужчина, а тает, как вчерашнее мороженое, настолько стремительно. Сил оставалось только на неодобрительное покачивание головой, которое Дзюба всегда считал за “ты прав, Артем, ты всегда прав”.       – Блин, сырники так классно, только теперь запеканку какую-нибудь хочу, – расстроенно проговорил действующий капитан. - И печенье какое-нибудь. Шоколадное. С орешками.       – Тем, а жопа не треснет? – поинтересовался сидящий рядом Кокорин. – У тебя диета должна соблюдаться, куда вообще Игорёк смотрит? – Артем из вашего Зенита, вот ты за ним и смотри. У меня свой ребёнок есть, – закатил глаза вратарь.       Тарасов рассмеялся. Ему бы хотелось накричать на Сашу, обвинить во всех смертных грехах и свалить в закат, но он лишь легонько дотронулся до чужих губ своими, словно стирая слюну другого мужчины, посмевшего вторгнуться в их личное пространства. На Федю тоже хотелось наругаться и слегонца так отпиздохать, скорее, за близнецов, чем за себя. Нашли же себе проблемы на свою голову, два придурка. Хорошо хоть, Смолов не такой уж и конченный, раз так печется о их чувствах, что решил расстаться из-за своей мудачности. Только не подумал, что Кокорин, дурак, сразу все выложит Диме.       После того, как он забрал неспособного дойти самостоятельно нападающего, тот рассказал ему обо всех своих впечатлениях подробно. В мыслях у него, блять, пробежало тысячу львов, которые словно током дергались. Целоваться со Смоловым не понравилось и на том хорошо. Если приводить конкретные цитаты: “На секунду мне показалось, что это будет так же, как раньше, но или раньше я преувеличивал достоинства, или со временем старикашка растерял все свои способности”. Сошлись на том, что целоваться с ним, Димой, гораздо приятнее, а еще Саша не будет больше так напиваться и, не сговариваясь, целоваться с другими.       Любить, значит, уметь прощать. И Тарасов готов прощать этому петуху мелкие шалости, пусть и не совсем мелкие, потому что, кажется, безнадежно влюблен. Саша не вспомнит этого по утру, не вспомнит через три дня и через неделю, но в его рассказе четко промелькнуло: “я не могу быть с кем-то другим, пока так долго кричал тебе, чтобы ты обратил на меня внимание”.       Миранчуки тихо переговаривались, медленно шагая к номеру. Август уступал свои владения осени, дни слишком быстро сменяли друг друга, что ни один из них даже не вспомнил бы свои мысли, как только приехал в это чудное место. Сегодня погода не жаловала, а братик забыл толстовку в номере, поэтому младший заботливо грел одну ладонь в своей, считая, что отлично помогает. Леша тихонько посмеивался и не попытался разубедить брата. До конца отдыха оставалось две недели, а прогнозы четко прогнозировали заметное потепление на следующей и заметное похолодание - на следующей следующей. Это вам не Кутепов и Зобниным уехали загорать за границу, правильно, Россия-матушка своих не щадит. Зато они все вместе здесь.       Леша открыл номер и пропустил брата вперед. Антон нахмурился, шарканув по выключателю. Большинства вещей Феди не было, сумка приветливо раскрывалась перед их взором. В ванной упал, судя по звуку, шампунь, вслед за ним последовал тихий мат. Миранчук потянул за ручку приоткрытой двери. Смолов поднял голову, сталкиваясь глаза. Мужчина стыдливо отвел глаза.       – Ты еблан или да?       – Я только проснулся, – бодро ответил Федор, хватая свою бритву.       – Положи обратно, – покачал головой Тоша. – Что за цирк ты устраиваешь?       – Понимаешь..       – Нет, не понимаю, - перебил Леша.       – Вы мне даже сказать не даете, – возмутился Федя, но, заметив, что его никто не затыкает, продолжил. – Вы сами не понимаете, что я все порчу. Отравляю вашу взаимосвязь, вы больше ссоритесь и будто конфликтуете из-за меня. Вы, блять, сами не представляете, как сильно друг друга любите и как на самом деле хотите быть только вдвоем.       – Да не хотим мы ничего хотеть без тебя! – взвился младший, оказываясь рядом с мужчиной в считанные миллисекунды, близнец не отставал от него.       Смолов закрыл глаза, не понимая дальнейшей развязки. Тишина давила.       – Оставайся, Федь, – прошептал Антон на ухо. – Мы тебя любого примем, правда. Даже с той белой хуйней на голове.       – Нет, братик, это перебор, – хрипло рассмеялся Леша, и мужчина понял, что это Тоша, что он опять их перепутал. – Федь, не уходи. Я очень плохо себя повел, только не уходи.       Смолов открыл глаза и, не смотря на близнецов, положил бритву обратно. Мальчики с радостным криком обвили его своими конечностями. Господи, от этого он пытался отказаться?       Ерохин разочарованно смотрел на градусник. Температура не хотела падать, а юному игроку Монако надо было уже поправляться. Вот никто из болельщиков никогда не думает о том, что они тоже болеют! И не только травмы, обычная простуда охватывала организм даже самого спортивного в мире человека. Александр бы рад, если бы она вторглась в Сашку и такая “ох, блять, вы же Головин, не туда попала”, но простуда, судя по всему, намеревалась оказаться какой-нибудь пневмонией или бронхитом. Разницу между этими двумя болезнями мужчина тоже не видел, одним хреном помереть можно. Вот помрет Сашка, все спросят “а от чего умер-то такой молодой? Котенка с дерева спасал, машина сбила, рак?”, а Игорь, плача, “пневмония победила молодой организм”.       – Саш, мне уже лучше, пиздуй свежим воздухом дышать, – Головин брызнул каплями в нос уже шестой раз за час, схема “жрать бублики, как не в себя” работала и на “лечиться, как не в себя”.       – У тебя температура! – возмутился Ерохин, прикасаясь ладонью до чужого лба.       – У меня тридцать семь и шесть, пока что не помру, – он пожал плечами, перехватывая чужую ладонь. – Правда, иди к ребятам, а то сам еще заболеешь и будем заразу гонять по кругу.       – Хорошо, – согласился полузащитник. – Но если тебе станет хуже, ты сразу же мне напишешь.       Головин кивнул, смущённо улыбаясь. Ему чертовски льстила эта забота, пусть и на грани с деградацией. Блин, у него есть человек, который нянчится с ним и готов прийти в любой момент. И этот человек - не Игорь. Александр серьёзно смотался в аптеку, купил какую-то огромную гору лекарств и пять разных градусников, заставляя держать их по очереди.        Еще бы три недели назад парень не подумал, что отношения с Ерохиным могут перерасти в нечто большее или в такое, но, оказывается, тот и правда настроен серьёзно. Саша не думал о своей влюбленности, хотя стоило бы, потому что он пытался чувства заткнуть, а теперь они стремительно расползались по всему организму. И если противную простуду можно вылечить, то любовь так просто не выкинешь. И не придётся, Головин в этом уверен.       Любить, значит, уметь доверять. Саша Головин доверяет Саше Ерохину на сто процентов и даже чуточку больше. Саня никогда не посмеет обидеть Цыпленка, бросить его при определённых обстоятельствах или ссыковать. Оба еще очень молоды, но смогут выбраться из любой задницы, что предложит им дальнейшее будущее. Наверное, Ерохин будет таскаться за Головиным и при пришествии инопланетян, стреляя в самых настырных.       – Ебучая простуда, что у меня в голове, – пробурчал Саша, когда дверь за мужчиной закрылась.       Тарасов явно не понимал всей тонкости женской кухни, наивно полагая, яко смс - не самый ужасный способ бросить пассию. Костенко же только активнее принялась писать и звонить. Не брать становилось все труднее и труднее, а кидать в чёрный список девушку становилось неловко. Она многое пережила вместе с ним, точнее, одни из самых сложных месяцев в его жизни, поэтому заслуживает большего. И более хорошего отношения от него, и более приятных слов со стороны Кокорина, и более надежного мужчину. Не такого, как он. Гея, изменщика, дважды разведенного по его инициативе. Господи, да у него даже ребёнок есть, с которым он не общается, почему она вообще решила вцепиться в него?       – Отдай, – попросил Дима, прижимая мужчину к себе.       Саша удобно устроился на коленях футболиста и хотелось целовать сидящего перед ним Дмитрия, поэтому никакая женщина эту атмосферу рушить не должна. А Настя рушила. Хоть он и не знал её, ревность и неприязнь кричали где-то глубоко, вынуждая сейчас перехватить телефон и вытянуть руку вверх.       У Димы пиздец расширены зрачки, когда он видит такого красивого нападающего, хочется самому забить и на Настю, и на Олю, и на свой футбольный клуб, лишь бы чаще видеть такого Кокорина. С покусанными губами, пылающими щеками и искринками во взгляде. Открытое окно холодит комнату, но лучше бы холодило сердце мужчины, потому что невозможно, блять, так сильно начать любить в рекордно короткие сроки. У двух Саш до этого было подобие романа, а они, два дебила, просто так вдруг засосались. И даже ни разу не поебались!       – Дай, или я тебя изнасилую, – Саня рассмеялся и, кратко чмокнув в нос, отдал телефон.       Он сильнее прижался к чужой груди, счастливо вздыхая. Эх, вот знал бы он раньше, что так просто можно с Тарасовым, ни одного злого комментария не высказал бы. Ни идеально ровные ноги кривыми не назвал бы, ни красивое лицо крысиным. Отмотать время не получится, и как же Кокорин рад, что его простили за вчерашний проеб. Иначе бы он себе этого не простил, но и умалчивать этого не стал бы. Любить, значит, открываться. И Саша откроется этому человеку даже со стороны смущённого котёнка, да хоть верблюда, хоть осла. Потому что представлять Диму с другими невозможно, вляпавшись так сильно. Он уедет на сборы, Тарасов кого-нибудь поцелует в шутку, а Кокорин в эту же шутку кого-нибудь убьет. О, Саша уверен, что убьет кого-нибудь! В мыслях уже мелькали все возможные варианты того, как можно оказаться в одном клубе с этой четверкой. Жопой чувствовалось, что и забивать без Тарасова он теперь не сможет. Это, блять, пугало, но и давало лишний стимул. Значит, будет забивать с Димой. Тот защищать, полузащищать, чаще всего сидеть на скамейке, чтоб не получить травму ненароком, а он забивать один за другим за них двоих.       Артём перед телевизором кричать “Бамос”, радуясь за друга, в то время, как Саша будет орать “изи катка” и таскать Диму на руках. Но Зениту он забивать не будет, правда. Не чужие же люди! Вот Динамо можно хоть все девяносто пять закатать, как говорится.       Размечтался тут, блять. Ещё бы дракона в воротах представил, честное слово.       Акинфеев понял, что зря ругался на Артёма за его бесконечные разговоры с Далером, когда Илья в своей странной истерике позвонил ему за обедом:       – Игорь, у нас проблемы, – как обычно, серьёзно начал он, и вратарь закатил глаза. – Я слышу закатывание глаз, это правда важно.       – Рома пошёл в магазин за молоком и купил случайно квартиру в Майами?       – Если бы, – выдохнул Кутепов. – Я его потерял.       Ложка с громким звуком стукнулась о край тарелки, борщ с ненавистной фасолью кричал: “вратаришка, аккуратнее можно?”. Почему-то голосом Артема.       – В смысле ты потерял Зобнина? Кутепов, ты дурак? – кивнув Темё головой на пытающегося обменять свою порцию супа Антону Данила, сам мужчина закрыл глаза и пару раз сделал дыхательное упражнение, а затем шепотом продолжил: – Ты же понимаешь, что Черчесов нас всех убьет? Он же за Зобнина всех убьет! Кутепов, ищи его давай!       Вопросительные взгляды посыпались со всех сторон, Светлана и Дарья будто специально теперь сидели ближе к их столику. Ерохин удивлённо распахнул глаза, и Черышев пихнул его локтем, мол, не смотри так, дурак, оно тебя сожрет. Акинфеев действительно выглядел сейчас готовым кого-нибудь сожрать и уж точно не фасоль.       Илья кратко выложил то, что Зобнин ушёл по делам, забыв телефон дома. И ключи. И кошелёк, поэтому в кармане у него оставалось тридцать рублей, которые тот еще два дня назад собирался потратить на мороженое и наверняка потратил. Игорь, давно знающий этих двоих, остро ощущал страх парня за своего парня. Действительно, такая история могла произойти только с Ромкой. И как они сошлись вообще, будучи противоположными друг другу?       – Так, не волнуйся. Я думаю, Рома спортсмен, икры спортивные, вполне себе дойдёт до вашего обиталища.       – Он же дебил, – привёл железный аргумент Кутепов.       – Я знаю, что ты его очень любишь и боишься за него, но не ссы, – вратарь схватил салфетки, вытирая невидимые пятна на штанах, словно не он шепотом продолжал: – Я тебе говорил, жучки на него ставить надо, а ты мне что? “Саламыч узнает, Саламыч узнает”! Вот узнает Саламыч…       – Да прекрати ты, без тебя тошно, – вяло попросил игрок Спартака. – Ладно, спасибо, что успокоил. Правда, Рома взрослый мальчик и не такой уж и дебил. Все, передавай Тёме привет от нас и Даню чмокни.             Игорь уже и не мог вспомнить, когда Кутепов и Зобнин сошлись, но тогда ради этого старалась вся сборная. Черчесов, невыносящий общее гомогейство, вложил кучу своих сил в эту пару. Зато теперь их тренер выглядел довольным и миролюбивым, особенно глядя на своих “детей”. За Зобнина Саламыч мог бы разнести в пух и прах любого глупого комментатора, а за счастье Зобнина - пожертвовал личным временем и силами команды. Но никто об этом не жалел. Илья не светил недовольной рожей, Ромка перестал сильно лажать, а Черчесов напоминал Розу Сябитову, никак не напоминая того грозного Черческого. Пару раз с ним даже чаи гоняли, сплетничая. Выглядело комично, однако, Артем вписался. И в команду, и в кабинет к Черчесову, и к Игорьку в пару по связям.       Ерохин сильно переживал за Сашу, послушно ошиваясь на улице. Раз Цыпленок хочет, чтоб его не мелькало поблизости, то он исполнит эту просьбу, правильно? Он же хороший, надежный мужчина, проверяющий ленту сообщений каждые пять минут. А сообщений от парня все нет и нет. Тоска наваливала с новыми силами, поэтому единственным правильным решением казалось посмотреть ролики на ютубе. Он же взрослый и самодостаточный, правильно?       – Так, – приложение медленно выгружало картинку, хотя вайфай работал на высшей ступени эволюции. – Что тут у нас? Федя и машина, Миранчуки и машина, Артем и Игорь… Опа! Артём и Игорь!       Лавочка около здания едва сдерживала смех Александра. Нет, правда, видео - это очень хорошо, но эти видео были слишком смешными. Смешными и красивыми. Парочка полетела Дзюбе, а еще парочка с участием Кокорина - Кокорину. Тот, в отличие от своего друга, сразу же ответил, что уже давно оценил. Еще два отправились прямиком Далерке, тот вечно ходил несчастный, а с этим оставаться несчастливым невозможно.       Далерка       Сэр Александр, вы тормоз, если открыли мир девочек только сейчас       Далерка       Про вас с Головиным рассказы целые пишут, но видео не делают       Сэр Александр       Почему это?       Далерка       Потому что ты лохопед :)       Далерка       Сейчас Лунтику помогу и лови самые удачные рассказики, а то скоро совсем забудешь, как выглядят буквы       Сэр Александр       Вообще-то рыцари много читают       Сэр Александр       Жду       Близнецы удобно улеглись на своём мужчине, все еще побаиваясь, что тот уйдёт. Федя уходить никуда не собирался, лениво лайкая ленту в инстаграме. Раньше как-то не замечалось, однако, большая часть его ленты состояла из девушек. Весьма недурных девушек, от которых внезапно захотелось отписаться. Леша, откинув свой телефон в сторону, стал наблюдать за его действиями, на что одергивать его никто не стал, значит, можно и понаблюдать. Все-таки у Феди нет от них секретов и это классно. Любить, значит, доверять.       – Чего делаешь? – Антон внимательно посмотрел сначала на братика, ожидая ответа, а затем на Федора, ведь тот точно ответит на вопрос, заданный ему.       – Девушек удаляю из подписок, какие-то они не очень.       – А кто очень? – поигрывая бровями, игриво спросил младший.       – Ну, блондинка из Серебра ниче такая, – Смолов пожал плечами.       – Дурак, – обиделся Тоша, но через секунду уже заинтересовался продолжением. – Какая "из" блондинка?       – А они там разные? – удивился Смолов. – Так, ну эта записана Таней, значит, Таня.       – Кищук круче, – пожал плечами старший близнец.       – Вообще-то самая пиздатая там Серябки…       – Она старая, – вставил мужчина. – Вы про меня-то шутите, что песок из задницы, а она старше на целых четыре года.       – Вот Кищук самый сок, – закивал Леша.       – Таня там малышка, смотри, какая красивая, – Смолов возразил.       – Да какие Тани и Кати? Оля с самого начала поёт, не то, что эти недавно пришли!       Головин угрюмо смотрел на контакт “Самый лучший”. Он готов был уже десять раз сдаться и признать, что Ерохин нужен ему, но нельзя было показывать слабость. Каким бы Саша не был хорошим, он тоже может быть взрослым и самостоятельным. И плевать, что хочется, чтобы кто-то пришёл и гладил выпирающую на запястье косточку. И плевать, что самому достать до обычного поцанского градусника сложно. Он не станет сдаваться перед Ерохиным и докажет мужчине, что тот встречается не с малолеткой, за которой надо следить, а с умным мальчиком.       Одеяло, на которое было наложено строгое табу, так и манило его словами “ну накройся слегка, что тебе этот Ерохин…”. Головин держался, понимая - если он сейчас накроется, потом ему будет очень, блин, плохо. Одеяло обзывало его дураком и мудаком. И Головин решил накрыться, потому что хуже, чем разговаривающее одеяло и смотрящий прямо в душу телевизор ничего не будет.       Противная ткань все так же не помогала делу, начиная жарить. Саша сравнил это с половым актом - постельному белью было очень хорошо, а вот ему как-то не очень. Что ж, он молодцом держался целых три часа, тем более, к вечеру температура, вроде как, поднимается. Или к утру, этого Саша не помнил, и шею ломило, когда он попытался повернуться посмотреть обстановку за окном.       – Саш? – тихо спросил он, как только вместо гудков послышался глубокий вздох. – Тащи ласты и завещание, я умираю.       – Ты еблан, – раздражённо ответил Ерохин, сильно усираясь от того, что посмел оставить своего Цыплёнка, а тот решил умирать. – Ща у Игоря ласты одолжу и приду.       – Давай быстрее, одеяло просит меня укрыться им еще сильнее.       – Ты что, укрылся? Саша, ты…       – Оно само попросило!       Игорь смотрел на сообщение “Зобнин нашёлся” и чётко чувствовал, что сегодня напьется. Один. Никогда алкоголь так не манил к себе, но, сложив груз ответственности на Дзюбу и его Зенит, он может спокойно налюлюкаться и хоть уйти из своего клуба раз и навсегда. Вообще из футбола. Пойти к Березуцкому в баскетбол, например, или к Игнашевичу настойками баловаться. Сил думать о новом составе своей родной команды не оставалось. Он так привык ко всем ребятам, их столько прошло сквозь него и… правда, Тёма прав, вратарь из него не самый лучший. Когда-то давно Акинфеев являлся самым молодым и перспективным, а теперь все перспективы оказались проебанными в утробе. Нет у него больше сил на кувырки вверх ногами, нервов на поддержание команды, свободомыслия на бездумные поступки. Станислав Саламович верно отмечает тот факт, что Акинфеев или тянет всех наверх, или тянет со стремительной скоростью на дно. Внутренние переживания, тщательно скрытые переживаниями из-за сына, теперь выползали наружу. Ни дня без самокопания.       – Игорек, чего грустишь? – Артём слишком быстро нашёл его в баре, умудрившись кому-то сплавить ребёнка. – Ты не боишься, что запах перегара скоро автоматически будет собираться вокруг тебя?       – Отстань, – слегка капризно пробурчал мужчина. – Уйду я из этого ЦСКА и могу пить, сколько захочу.       – Ну так, ты когда еще уйдёшь, а нахуяриться решил на пять лет вперёд.       – Ты не понимаешь, – Игорь повернул голову на мужа, Дзюба уселся рядом. – Я сейчас уйду. До начала Чемпионата возьму и скажу, типа, простите, я умер.       Нападающий рассмеялся и отпил из трубочки дорогое пойло, ничуть не сморщившись. Теперь все лежало на его плечах, однако, иногда же можно себе чуть-чуть позволить? Никто не докажет же, якобы он у какого-то Акинфеева украл последние капли? Они вообще для всех чужие друг другу люди.       – Игорек, это так не работает, – пояснил, словно ребенку, мужчина. – Вот отыграешь еще парочку сезонов, Евро, Лигу, Чемпионат, а потом мы с тобой вместе рванем в какую-нибудь Англию пидорасами становиться.       Акинфеев заморгал, ощущая какой-то подвох в сказанных словах, а затем, резко осознав, что только что произошло, широко раскрыл глаза и издал “о?”, удивляясь странному порыву Артема.       – Ты мне щас, типа, предложение сделал? – проморгавшись, картинка перестала расплываться, если честно, вратарь ощутил себя невероятно трезвым, держа при этом мысль, что так быстро протрезветь нельзя.       – Ага, Игорек, – подтвердил Тёма, с энтузиазмом крутя в руках оранжевую трубочку, нагло спизженную у бармена.       – Почему мы тогда не можем сделать это раньше? – Потому что сейчас я стану человеком года по версию какого-нибудь ДжиКью, а ты ногой бога, а к таким людям всегда повышенное внимание, понимаешь, да? – Артем жестом позвал бармена, торопливо называя название чересчур сладкого десерта.       – Тём, мне все равно, – макушка коснулась чужого локтя, так непродуманно сложенного на барную стойку. – Хочу сейчас.       Ерохин пытался честно напичкать Сашку жаропонижающим, но или болезнь прошла дальше в эволюции, или Саша просто слишком упрямый. Мужчина ставил на второе, потому что Головин, оказывается, молчал долгие часы, пока он, Александр, ждал звонка от этого полудурка.       Саша не хотел лечиться, а хотел целоваться. Отправляя полузащитника подальше от больного себя, игрок Монако пытался обезопасить дорогого человека, сейчас тут же забивая на весь иммунитет. Ерохин же охотно отвечал на поцелуи, ведь с иммунитетом у того все было замечательно. Многим переболел в детстве и теперь Александр стальной человек.       Температура все не хотела спадать, поэтому поцелуй получался жарким и мокрым. Пот так и пер с парня из-за температуры. Сане даже прикольно было от такого живого домашнего Цыпленка, непонимающего смысл отпираться от приятного лечения.       – Подожди, – прошептал Ерохин и взял таблетки в рот, передавая из клювика в клювик. – Рассасывай давай, иначе ругаться буду.       Головин матернулся, но послушно выполнил приказ. Таблетки оказались не такими уж и противными, сладенькими, поцелуй, соответственно, тоже. Живот тянуло от наслаждения, лечение начинало приносить удовольствие. Ух, Саша с удовольствием начнёт лечиться, если Саня будет так за каждую таблетку платить поцелуем, а за каждую противную - два.       Акинфеев честно не хотел ныться, особенно так позорно, с красными глазами и срывающимся голосом, но ведь это его Тёма, его милый и любимый, который принял его таким вот и даже сделал предложение руки и, блин, сердца. Это же, блин, вообще ни капли не позорно! Вываливать наконец все секреты и ноющее израненное сердце своему мужу - как проиграть по пенальти. Он боролся до конца, но теперь пора сдаться в тёплые родные объятия.       – Я их всех помню, понимаешь? Каждого! Как пришёл Маруся, как рос Сашка… Сашка… – Акинфеев остановился, словно запнулся. – Он же без заботы себе все руки-ноги переломает! Об траву споткнется и палец на правой ноге сломает на полноги. Сейчас-то Ерохин со всей своей любовью не уследил за Цыпленком, а тут… я больше так не могу. Лица всех перед глазами. Как травмированные больше не возвращались, как старые презрительно бросают нас всех расхлебывать дерьмо.       Артем сочувственно похлопал Игорька по плечу, потому что сам полностью прочувствовать данную напасть не мог, привязавшись только недавно к Зениту и Сборной, а до этого блуждая никому не нужным. Такого опыта, как у вратаря, у него не было. И как бы не ругался за глупые ошибки, за пропуски и неумение отбивать ногой, Акинфеев даже со своими ляпами вложил в историю футбола гораздо больше, чем он. Вошёл в эту историю, перевернув игру и запомнившийся личностью. Артем не понимал, что Игорек мог найти в простом игрочишке, но Игорь нашёл и стал музой, поддерживая любые решения мужа.       Он искренне постарается не проебать своего номера Один. Любить, значит, дорожить каждым совместным моментом. И этих моментов у них будет ещё много, в основном, счастливых.