Санаторий

      – Я тебя, – слова застревают в горле комом, заставляя догорать изнутри то, что когда-то было живым, а потом выдохлось, оставив ему лишь звенящую пустоту.       – Говори тогда не о любви, но имей в виду это, – Дима печально улыбается, прекрасно зная, как Саша за эти выходные выцвел.       Нежно ведя по чужой спине, по-собственному игриво выставленным лопаткам, Тарасов не думал ни о чем, кроме как про то, что они так и не сказали друг другу, что встречаются. И успеют ли сказать до того, как Кокорин выцветет окончательно? Они встретились совершенно случайно, вне пространства и времени, будто бы подтолкнуло к другу в один момент, когда напросто не смогли остановиться вовремя. Он не смог остановиться вовремя, потому что Кокорин тогда и не собирался останавливаться.       – Дурацкая погода за окном, – олицетворяя собой дешевую драму, Саша на чужих коленях в одних джинсах выглядел совсем уж романтично, но, скажи ему это в лицо, тот бы быстро показал, насколько далеко стоят романтика и Кокорины.       Кокорин сощурился, внимательно наблюдая за последними летними деньками, забирающими всю надежду. Небо лишь сильнее затягивало тучами, а за тонким стеклом - ручьём бежит вода. Чужая рука медленно смещалась с пресса ниже, но поворачивать голову на Диму сейчас не хотелось. Димы так много, Дима так часто, даже стыдно, что он собой пространство заполнить не может.       – Я тебя тоже люблю, Саш.       Как же прекрасно, когда вы понимаете друг друга без слов. Как же прекрасно, когда тебе не нужно говорить банальные три слова, чтобы доказать что-то значимому человеку. Возможно, именно этого не хватало нападающему. Все требовали слов от него именно тогда, когда он еще не был готов говорить, а Дима просто ждал, потому что сам любил настолько сильно, что даже пять лет казались теперь маленьким сроком. Пока за эти пять лет он умудрился прожить с Олей мини-жизнь, с Сашей это время текло совершенно по-другому. Хоть пятнадцать лет на чертов конфетно-букетный период.       – Как представляю, что приедем домой, а в Питере пробки - сразу накатывает ужас.       – Если это не предложение съехаться, то даже не знаю, что с тобой не так, – Дима рассмеялся, стискивая чужое колено ладонью.       – Это именно оно, например.       Кокорин положил ладонь на чужую руку, поглаживая костяшки чужих пальцев мерными движениями, размеренно пытался протереть дырку в тканях чужой кожи. И он совсем не удивился, когда схватили за подбородок, отрывая от других размышлений поцелуем. Только дыхание задержал да выдохнул шумно после него. Сашу, если честно, смешил рык Тарасова, когда тот яростно набрасывался на губы, кусая и тут же зализывая ранки.       – Кто мы друг другу?       – Парни? – Диму полностью устраивало своё доминантное на данный момент положение.       – Ты уже старый, – наигранно изображая грусть, Кокорин покачал головой.       – Бойфренды?       – Пошло.       – Сожители?       – Неправда.       – Мужья?       – Вульгарно, Дим, – Саша задумчиво покачал головой, пальцами обводя вчерашние засосы. – Давай “братья по разуму”.       Сожители звучало отвратительно, шумом отдавая в ушах. Сожители так не трогают и так не целуют. Сожители не ебутся. Но они и не мужья. Чересчур рано, чтобы так себя называть. Чересчур ответственно. Он просто не готов сам, и Дима должен разделять его ощущения. Они даже месяц не вместе, чтобы обещать друг другу долгое “вечно и счастливо”. Да, им вместе настолько классно, что до звёздочек в глазах от простых прикосновений, но пока что рано.       – Ну давай, – Тарасов пожал плечами, одновременно поерзав, чтобы дать кое-что понять одному молодому человеку, чем они вообще начинали заниматься, например, когда оба остались без футболок.       Понедельник - день тяжелый, даже если ты футболист, а еще у тебя отпуск. Но Смолов готов с этим поспорить, потому что у него закончились тяжелые дни совсем недавно. Несмотря на двусмысленное звучание этой фразы, Федя имел в виду, что вся мутная вода с близнецами подошла к логическому завершению, а в голове уже представлялась жизнь в центре Москвы с облезшей псиной. С тремя облезшими псинами, если быть точнее. Даже если у них и будут продолжаться мелкие ссоры, то до расставания они определённо не дойдут.       – Слушай, а Стася какого цвета?       – Тош, чего как маленький? - Федя потрепал младшего по голове, и тот зажмурился, подаваясь под прикосновение всем корпусом.       Решив прогуляться до старой знакомой, именуемой детёнышем рыси, Антон забыл, что его брат десять раз укладывает щетину и сто раз проверяет пылинки на штанах. Поэтому, потолкавшись со Смоловым у зеркала чисто ради приличия, младший был уже готов, в отличие от Леши, что неминуемо скидывал в рюкзак вещи нужные и ненужные, по обыкновению, ненужных вещей оказалось больше. Всунув тяжёлый рюкзак Смолову, привыкшему таскать их сумки, Леша поплелся в ванную, а Антону надоело сидеть в номере.       – Ну, Лёха ещё минут десять будет вспоминать, куда дел рюкзак, а мне скучно, – кто бы мог подумать, что двадцатилетний парень может по-ребячески смотреть своими огромными глазами снизу вверх и болтать при этом ножками, а у Феди это будет вызывать лишь умиление?       – Песочный, Тош, песочный.       – Как тесто?       – Как тесто, только собака не рассыпается, – Смолов рассмеялся, глядя на задумчивого Антона, что даже своими паклями болтать перестал.       Через секунду Миранчук вскочил, набрасываясь на Лёшу, опешевшему от внезапного порыва брата больше, чем от того, что на нем кто-то болтается.       – Лешка, у нас будет песочная собака!       – Цвета песочного, – уточнил Федя, чтобы не пугать все больше и больше недоумевающего старшего Миранчука. – Это не я сломал нам ребёнка, Леш, он сам. Честное слово.       – Ой, да ну вас, – младший чмокнул близнеца в щеку. – Дебилы, блин, жду и не дождусь, когда вы в свою сборную уедете, а я с собакой останусь.       И, наперекор своим же словам, посильнее вцепился в Лешу, вынуждая тащить себя на себе. Он крепче сжал ляшками талию брата, в безмолвной попытке, видимо, задушить к херам, прижимаясь в это же время грудью к груди из-за того, что старший боялся уронить свою неугомонную копию и оттого обвил передними конечностями за талию, сдавливая бока в мясо. Ну не каждый день на Леше кто-то висит, даже не каждые два месяца. Тем более, если этот кто-то - спортсмен и весит прилично.       Смолов молча шёл рядом, рассматривая кудрявого милого Тошу и умирающего от тяжести старшего близнеца. Он удивлялся, конечно, что Леша, несмотря на то, что ему правда тяжело, молчал. Леша правда на многое закрывал глаза, когда это касалось брата. Хотя, Смолов, если честно, тоже не был готов таскать Антона, к Антону вообще сложно быть готовым, но периодически по привычке хватал. Ну а что делать, если ты встречался до этого с хрупкими девушками, которых так легко кружить хоть целую вечность, а теперь у тебя два брата-акробата и в ответах майл.ру никто не может тебе помочь?       – Отпусти, ты так сжал, что меня сейчас стошнит к хуям, – Антон ловко спустился.       – Тош, ты бегемот, блять, – Леша сделал долгожданный глоток воздуха. – Пять раз пытался тебя спихнуть, а ты вцепился, как будто внизу лава.       Федя хрипло рассмеялся. Миранчуки такие Миранчуки, зато самые любимые и лучшие. Отдавать рюкзак Тоше, хитро глядящему на брату, чтобы поднять на руки старшего - лучшая в мире награда. И нахуй все слухи, девушек, олимпиады. Теперь только он, Леша и Антон.       Игорь лениво перебирал вещи, выбирая, что можно надеть сегодня. Дождь закончился, прохлада слегка отступила, а еще на улице выступила радуга, на которую теперь залипали Дзюба и Данил, однако, долгожданная хорошая погода обманула их всех, явившись в совершенно другом виде. Вот и где обещанное солнце, где плюс сорок? Акинфеев совершенно не понимал, почему мир так не справедлив, но старался отвлекаться от плохих мыслей, потому что главная плохая мысль всегда оставалась рядом с ним.       Артем прав хотя бы в том, что ему не стоит совсем завершать карьеру. Он хороший вратарь, все еще нужный своему родному клубу. Ну кого сейчас будет искать Ганчаренко? Стремительно натренерует молодёжь, чтобы они из Премьер-лиги вылетели, пропустив сто голов за девяносто минут? Игорь знал, кто-кто, а вратари у ЦСКА еще не готовы защищать ворота на постоянной основе.       Никто из них еще не готов к тому, что капитан, который являлся всем ещё и некоей мамочкой, вдруг внезапно пропадет. Никто не готов к тому, что обязанности Акинфеева свалятся на кого-то ещё, тем более, не готов этот кто-то ещё, что обязанности Акинфеева свалятся на него. Они же все дети еще, только Чалов, ранний птенец, готов к серьёзности и ответственности. Игорь знал, кому завещает свою должность, но нельзя делать это резко. Надо подготовить Федю, иначе все достижения потеряют смысл в один момент.       – Игорек, ты шмотки уже три раза туда-сюда перекинул, – заметил нападающий.       – Так надо, – коротко ответил Игорь, даже не подняв головы.       Зато в сборной всё готово к его уходу. Да, он заканчивает не на самой приятной ноте, обрывая все на полпути, но иначе уже нельзя. Надо дать шанс Андрею, который не просто цвел, а расцветал с каждым днём все больше и больше. Дать шанс Маринато, который вообще когда-нибудь играл за сборную? Тот же Шунин или, например, новенький мальчишка в Спартаке очень неплох.       Дать шанс Артёму, в котором есть лидерские задатки. Что давал Игорь ребятам все эти годы? Мамские замашки. Он просил их быть осторожными, думать головой, играть чисто, поддерживал большим словарным запасом и стальным голосом. А Артем мог одним взглядом показать, кто есть кто. Артем давал людям уверенность в себе одним словом, поверив однажды в самого в себя. Никто раньше не видел лидерских замашек Дзюбы, однако, это самая главная ошибка окружающих. Потому что в одном незаметном Дзюбе хранился целый вулкан, что теперь распирает всех вокруг.       – Игорек, мне не нравится выражение твоего лица, – заметил нападающий. – Очень сильно не нравится.       – Если ты продолжишь, то выражение твоего лица будет не нравится всем вокруг, – Игорь вздохнул. – Из-за сломанного носа, Тёма. Умничай молча.       – Понял, – Дзюба важно кивнул, поднимаясь с насиженного места и подходя к мужу со спины, хватая за плечи, чтобы продолжить уже шепотом: – А если честно?       – Тем, опасная дорожка, не шучу, – Акинфеев напоминал мужчине маленькую тучку, что с минуты на минуту ебнет большой молнией.       Конечно же, Игорь поступал неправильно, планируя всё так, что Артем узнает это из новостных заголовков, а не от своего мужа, но тогда они не смогут долгое время увидиться, а тот еще успеет отойти десять раз. Они не отпускают друг друга навсегда, потому что просто теперь не могут по-другому. Он уходит из сборной, а не из жизни Артема Дзюбы. Это нормальное решение взрослого мужчины, здраво осознающего, что достиг своего пика. Он не сможет всю жизнь отбивать ногой, в то время, как люди будут ждать именно этого фокуса. Он вообще больше не сможет ей не то, что отбивать, а двигать, если хоть раз пойдёт на поводу у болельщиков. Колено неприятно ныло, в последнее время, конечно, меньше, но все равно неприятно. Игорь боялся об этом говорить, хотя умом понимал, что потом может быть хуже.       – Дань, ты чего там завис?       – Леша и Тоша в траве валяются, – мальчик заинтересованно следил за веселыми близнецами, которых не волновало, что они выглядят, как будто живут в этой траве уже лет десять.       – Там же дождь был, – растерянно произнёс Дзюба. – Вот скажи, куда Смолов смотрит? Заболеют же дети.       – Ты их всего на восемь лет старше, дедок, – Акинфеев улыбнулся, наблюдая за восхищённым взглядом сына, где-то вглубине души тлея надежду, что мелкий не решит повторить путь своих ушастых нянь.       Денис лучше других знал, что ни к чему хорошему разговор его не приведёт, что рано признаваться о своей ненормальной любви родителям, что им стоит еще немного подождать в своих намерениях, что звонить не очень-то и дёшево, только сил уже не было молчать и скрывать, как подросткам, то, что горит изнутри и сжигает всех вокруг, как будто самого себя предаешь. Особенно, когда все уже зашло так далеко. Он принял себя, значит, его должны принять, иначе быть не может.       – Денис? Все в порядке?       – Понимаешь, я должен сказать, вообще, признаться, – Черышев чувствовал себя неловко, разговаривая на эту тему с отцом. – Марио мне не просто друг.       – О, – мужчина подавился воздухом, что особенно оказалось слышно через динамик. – А кто тогда…?       – Мы вместе, – испанец сглотнул. – И я планирую… планирую расписаться с ним. Прости?       Груз молчания навалился на обоих, потому что Дмитрий не знал, что другие люди говорят в таких ситуациях и собственного отношения к этому разобрать тоже пока что не мог, а Денис боялся вставить хоть слово, чтобы испортить эту тишину. Обоих, кажется, затошнило. Молчит, значит, примет. Этому нужно время. Если он сам принял себя не сразу, то отцу ещё сложнее. Денис извинялся, но не понимал, за что, потому что он не выбирал, кого ему любить. Это произошло спонтанно, но Денис не чувствует, что сделал ошибку. Черышев чувствовал разрастающиеся по телу счастье, когда экран чужого телефона загорелся, призывая своего владельца выключить долбанный будильник и встать уже наконец. Черышев чувствовал любовь, когда бразильское солнышко лениво носом проехалось по его щеке, без слов забирая телефон из рук, даже не смотря, с кем разговаривал парень - Фернандес знал его слишком хорошо, чтобы спрашивать. Фернандес знал его настолько хорошо, что даже тему этого разговора он знал заранее. Черышев видел в глазах мужчины огонёк неодобрения, но сам лишь покачал головой, вновь отказываясь говорить на волнующую тему.       – Черри, чтобы тебе не сказали, ты должен знать, что я буду с тобой, – Марио положил голову на плечо Дениса, ладонью оглаживая тазобедренные косточки. – А еще ты меня заразил, я теперь тоже хочу какао. Меня таким теперь больше никто не возьмёт.       – Каким “таким”? – уголки губ медленно, но верно ползли вверх.       – Любящим тебя и какао до одури.       – Я тебя тоже люблю, Мась.       Плевать, что скажет кто-то еще. Он слишком долго жил по правилам отца. Главное - огонь, что разжегся в глубинке затлевшей души, когда он впервые увидел бразильца. Главное - чувства внутри, которыми он дышит уже давно. Главный - Марио Фернандес, что чересчур долго не может выбирать между пастельно-розовым и зелёным кардиганом.       Саша не испытывал ревности, когда каждые пять минут Ерохин тянулся к телефону, чтобы ответить на очередное сообщение Далера. Саша не испытывал ревности, когда вспоминал, как выпивший Кузяев цеплялся за Ерохина, пока они все тащились до номера. Саша не испытывал ревности, когда эти двое стали присылать друг другу самые отвратительно-романтические смайлики, начиная с поцелуйчиков и заканчивая драконьим сердцем. Но в голове всплыла строчка “но обещать - не значит жениться”, а парень нахмурился, невольно ассоциируя её с собой.       Головин знал, что коллектив в Зените самый странный из всех остальных клубов, но он не думал, что они там все шлют друг другу фоточки милых котят и еды, как слал Кузяев мемы мужчине, а мужчина в ответ всратых животных. Это абсолютно ненормально, блин. Семак вообще думал, что говорил, когда просил его не обращать внимания на Далера? Сначала он не обратит внимания на сходящий с ума телефон, а потом не обратит на сходящего с ума Ерохина, только уже не по нему, а по чертовому Кузяеву?       – Сань, – парень отложил вилку подальше, не желая продолжать трапезу, когда Александр вновь уткнулся в свой мирок.       Возможно, у него и были сомнения в самом Александре, но оставались сомнения и в себе. Точнее, разрастались с бешеной скоростью. Что он может дать Ерохину? Головин только и делал, что вел себя, как ребёнок. Такой человек определённо не должен находиться рядом со старшим полузащитником, но отдавать свои позиции Цыплёнок не собирался. Лучше уж умереть, чем остаться без ставшего важным мужчины.       – Чего, Цыпленок? – Ерохин поднял голову, нахмурившись, увидев полную тарелку. – Можешь мой стакан тоже выпить, раз есть не хочешь.       – Спасибо, – Цыплёнок недовольно сморщился. – Тебе не кажется, что за последние два дня вы с Далером наобщались на год вперёд? Просто мне так кажется.       – Не понимаю, – мужчина поправил парню челку. – Что-то не так?       – Да. Мне это не нравится. Пока мы вдвоём, я хочу быть вдвоём. Здесь даже нет Кузяева, а он стоит между нами третьим. Это некруто.       – Цыпа, спокойствие, – Ерохин нацепил себе на вилку чужую котлету, передавая Дзюбе, что долго гипнотизировал её взглядом. – Я люблю тебя, ты любишь меня, а Далер любит Андрея. Все стабильно. Просто общение. Или ты тоже хочешь драконье сердце?       – Тоже хочу, – подтвердил Головин.       Если бы Саша думал о своих словах, то, возможно, предугадал бы, что на дневном сне его телефон начнёт взрываться сообщениями. Затуманенным взглядом Саша проехал сначала по миллиону лгбт-флагов, а после по имени отправителя, непожалевшего сил на то, чтобы отправить ему этот смайл во всех социальных сетях и по смс. Пихнув Ерохина локтем в бок, Головин перевернулся, складываясь на грудь мужчине, тем самым, блокируя дальнейшие действия. Если тот сейчас потянется за телефоном, то потревожит чужой сон, а у Цыплят довольно-таки чуткий сон и острые зубки. Пусть тоже спит вместе со своим парнем и видит во сне счастливое царство, где королева Игорь не хочет отдавать свою принцессу замуж за рыцаря сэра Александра. По-крайней мере, Головина этот сон преследовал уже неделю.       – Дурашка моя, – Ерохин привычно чмокнул его в макушку. – Ночью тебе драконью жопу присылать буду.       Кого Кокорин точно уж не ожидал увидеть в баре - Черышева и его одиночество. Обычно испанец ходит в окружении своего бразилишки, а тут такой одинокий. Раньше они поддерживали хорошее общение, потом не получалось, а затем Кокорина перестали вызывать в сборную, после чего общение закончилось совсем. С бразильцем оно не задалось сразу, потому что существование друг друга отвергали оба. Не то, чтобы Саша испытывал неприязнь, - да и Фернандес, он уверен, тоже не испытывал её, - просто чересчур разные люди, неспособные находиться рядом. Чересчур ядовитый Саша казался Марио отвратительным, а чересчур улыбчивый Марио казался Саше отвратительным. На том и сошлись.       – Дени, а чего мы тут одни? – Кокорин наклонился к самому уху парня, опаляя горячим дыханием.       Краем глаза нападающий заметил крестик, лежащий, даже, скорее небрежно снятый и теперь валяющийся около стакана, что крепко сжимал Черышев, готовясь, судя по всему, раздавить его в мясо. Саша сморщился, представив это зрелище, точнее, куча окровавленных осколков и царапины по всей ладони. Сколько раз он видел такое вживую? Даже не три раза.       – Нужна ли та религия, что не принимает человека таким, каким он является?       – Думаю, главное, что человек себя принимает, – Кокорин за цепочку приподнял крестик, покрутив на пальце, словно примеряясь. – Дени, одолжишь моднявку на вечеринку? Там просто бывшая Феди будет, хочу затмить. Я же потом честно верну! Можешь тоже прийти, если хочешь.       – Положи мой крестик на место, дебил, – Черышев закатил глаза. – Я рассказал про Марио родителям, Саш. Я дурак или да?       – Даже так, – задумчиво произнёс Кокорин, послушно откладывая чужую вещь на законное место. – Глупым было бы скрывать от них правду. Лучше они узнают сейчас, чем когда у вас с Фернандесом трое детей и развод.       – У нас не будет развода, – немного подождав, Денис грустно добавил: – И троих детей тоже не будет.       – Примеры, Дени, чисто теоретически.       В стакане у Дениса плескался молочный коктейль, отчего Кокорин сморщился, сделав вид, словно его обожгло. Парня это позабавило, даже не стал ругаться за вторжение в свой стакан, он откинулся на спинку стула, что были не обычными пластмассовыми, как стоят чаще всего в барах, а словно мини-креслами, приятно окутывая в собственную мягкость выпившего человека. Кокорин не собирался пить, потому что примера брата ему достаточно, но пустить какой-нибудь коктейль ему не мешало. Только не отвратительный морковный, а какой-нибудь сладенький. Пора перестать решать проблемы через алкоголь. Саша смутно понимал своего мелкого, вспоминая, как долго тот загонялся из-за Мамаева. Ну правильно, Саша ведь дурак, не следил, когда они там встречались за его спиной, думал, обойдется. Обойдётся теперь, блять. Ему в копейку.       – Спать?       – В пять вечера? – игриво поигрывая бровями, младший подошёл к окну, вмиг закрыв шторы. – Может, есть идеи получше, братик?       – Я бы сейчас лучше поспал, – совершенно не в тему зевнул Федя, чем чуть не перебил весь настрой Миранчука.       Леша пнул его, заставляя замолчать, потому что в глазах загорелся огонёк, не предвещающий ничего хорошего, по-крайней мере, для Смолова точно. Он ведь пенсионер уже почти, а тут два молодых парня собираются его добить. Ужас какой. Только и подумать об этом не успел, как Леша уже стягивает с него футболку, а Антон забрался сверху, осторожно поерзав. Возмущение нападающего можно было прочитать во взгляде, в отчаянном выдохе и в сжавшим локоть Антона пальцам. Леша хотел принять роль наблюдателя, а Тоша не хотел без брата, зато Смолову уже было наплевать, кто из них, поэтому он потянул за руку на себя Лешу, упавшего в заботливые объятия близнеца. Самое любимое у Федора Михайловича - наблюдать за своими котятами.       Это только вчера, как отдельная сцена и попытка что-то доказать, старший Миранчук целовал напористо, не давая даже подумать об этом своей младшей копии, однако, Антон всегда перехватывал инициативу быстро, немного поддавшись вчера. Совсем немного. Зато теперь, не позволяя себе никого стесняться, парень вертел в руках шнурок на штанах брата, словно случайно поглаживая оголенную кожу живота. Федя сглотнул, привлекая внимание увлечённых близнецов, которые, казалось бы, забыли о нем, будучи почти что оба сидящими на нём. Леша уже плавно передвигался ближе к брату, а Антон и не собирался отваливать куда-то ещё, видимо, наивно полагая, что на Смолове хватит места.       Чего ещё Смолов любил в них - это желание оставлять бесчисленные метки. Не все разделяли его фетиш на засосы, а два чуда сами подставляли свои белоснежные шейки, на которых это смотрелось ещё более прекрасно. Только теперь на Миранчуках живого места не осталось, так что, пришла очередь Феди оказаться помеченным. И плевать, если кто-то догадается по случайным фоткам. Есть только он и его мальчики, которые хотят его поцарапать и покусать - значит, поцарапают и покусают. Между ними образовалось такое безграничное доверие, что давно уже не осталось никакмх запретов. Как и ни грамма за душой. Они втроём, возможно, падали в бездну, оставляя её за закрытыми шторками, но это не самое главное, когда Леша, такой хороший и нежный, стонет в такт брату; когда Антон, такой непослушный и пошлый, не стесняется зубами вскрывать упаковку, хищно улыбаясь. Есть ли в этом мире что-то более прекрасное, чем затуманенный взгляд младшего, когда вскрытая лента летит в руки старшего?       Вот и Федя думал, что с ним не может произойти ничего прекраснее, чем самые лучшие Миранчуки.       – Ты скучаешь по ней? – Дима вздрагивает, поворачивая голову на триста шестьдесят, чтобы увидеть Дзюбу.       Автомат решил, что выдаст ему кофе сразу после его смерти, а Дима готов был её подождать, поэтому сидел около автомата в кресле, дожидаясь своего стаканчика. Телефон в его руках зажил своей жизнью, когда пришло новое сообщение, сразу же переходя в профиль написавшего. Раздосадованно подумав, что надо меньше ронять телефон, Тарасов не вышел с чужого инстаграмма, рассматривая теперь уже незнакомого ему человека, а когда-то понимавшего его больше, чем Бузова, не было.       – Нет, – полузащитник агрессивно помотал головой, отвергая слова Артема. – Просто привычка. Сам знае… а, да ладно, короче.       – Знаю, – пожал плечами Артём. – Теорию знаю, на практике не пробовал.       Он неловко потоптался рядом, а затем приземлился в кресло справа, занимая собой все пространство, начиная с физического и заканчивая моральным. Тарасов чувствовал сильного человека рядом с собой, тем более, что этот сильный человек был настроен не очень хорошо по отношению к нему. Железнодорожник понимал это, потому что он слишком долго искал подход к Саше, а часики все тикали. Кокорин - бомба замедленного действия. Непонятно, когда бомбанет - то ли на танцполе, то ли в последний день знакомства. Не подбираешь ключ - погибают все. Режешь не тот провод - погибают все. А Дима в проводах вообще нихуя не понимает.       – Я и Оля - то же самое, что и Федя с Сашей, – пожал плечами Тарасов, успокаивая Артёма.       – Только попробуй его обидеть, – покачал головой Дзюба, не допуская дальнейших слов и отговорок, как он не обижает.       Только Тарасов и не собирался отговариваться.