Санаторий

      – А этот откуда? – мужчина пальцем провёл по груди Саши, где находился маленький шрам.       – Не помню, – Головин нахмурился, двигаясь все ближе с каждым вопросом, из-за чего расстояния между ними почти что не оставалось, зато оставалось лишь прижаться и не выделываться, но у парня, судя по всему, появилась коварная цель спихнуть Саню с дивана. – Что за желание меня рассмотреть сегодня? Я не подопытный цыплёнок, Саш.       Ерохин пожал плечами, мол, ну простите, уже полной ладонью проводя по оголенному животу Цыплёнка. Футболка полетела на пол еще полчаса назад, хотя Саша ругался, что ему холодно. Согреет. Заманчивое, конечно, предложение пощекотать возникло в голове, но ведь знаем, плавали, какая реакция на это будет. Вполне возможно, что это последнее, что Александр сделает в своей жизни, даже убежать не успеет. Цыплята очень быстрые, а Головин вообще какой-то бешеный, если честно.       – А это? – Ерохин схватил за запястье, немного вывернув руку, при этом искренне постарался аккуратно, но Сашка все равно зашипел и одернул руку.       – Кошку чёрную с дерева спасал, – пробурчал парень, хотя голос выдавал все его волнение.       Как бы он не врал, - плохо или профессионально, - Ерохин все равно всегда знал правду о любой его лжи. Внимательный взор голубых глаз очерчивал контур каждой царапины, появление которых Саша старался не вспоминать никогда. Упал с дерева, кошка расцарапала, нечаянно пару раз провёл гвоздём на трудах - лучшие отговорки, которые Головин использовал регулярно уже десять лет. Почему людей это вообще интересует? Александру врать не хотелось, но правда захлестывала собственной тупостью, и мужчина обязательно будет смеяться над ним.       Саша ненавидел, когда над ним смеялись. Саша ненавидел излишнее внимание к себе. Саша ненавидел иногда и себя. Неаккуратный, невнимательный, с этими дурацкими многочисленными шрамами. Если шрамы украшают мужчину, то Сашины шрамы вызывают лишь волны неконтролируемого смеха почти что у всех, кому он их открывал.       – Ты чего-то загрустил, Цыплёнок, – петербуржец ободряюще улыбнулся своему солнцу, когда смог наконец-то оторвать взгляд от бесчисленного количества шрамов.       Если не Головин чемпион мира по влипанию в травмоопасные ситуации, то Ерохин не знает, насколько человек, победивший Цыплёнка, неуклюжий лох.       – Семак говорит, что мы подходим друг другу.       – Это нормально, – пожал плечами Ерохин. – Он не хуже Игоря будет в делах любовных. Ну, то есть, если бы он знал о моих планах, то не поленился сюда бы попереться и проверить тебя.       – Финальный босс, – рассмеялся Головин, прильнув к мужчине.       – Именно, – согласился мужчина и чмокнул мелкого в заросшую макушку. – Саш, отращивать будешь? Скоро перья попрут, отвечаю.       Игорь нервно ходил по комнате в поисках таблеток от головы. Им надо проводить на удивление быстро пришедших в себя зенитовцев, а он сейчас, блин, скончается, а это нихуя не хорошо. Это, блин, ужасно, если он скончается, потому что Артем без него не выживет. Если Смолов еще мог оставить близнецов, то Артем только недавно узнал, как платить за квитанции. А Игорь не собирался останавливаться в учении, чтобы так легко умирать сейчас.       Дзюба сидел за столом с закрытыми глазами, листая ленту новостей большим пальцем после продолжительного сна. Акинфеев не знал, что он там читал такого с закрытыми глазами, наверняка, очень интересное, но нихуя непонятное. Вратарь тоже нихуя не понимал, куда делись ебучие таблетки, оказавшиеся нужнее, сука, воздуха. Без дыхания можно жить пять минут, а если он не найдёт хоть что-то через три минуты, то Данил останется без отца.       – Сука, – Игорь не любил ругаться при сыне, однако, в боковом кармашке сумки оказалась лишь пустота, которая стала подозрительно намекать мужчине на человека, сожравшего две упаковки за время их отдыха.       – Футбол без мата, Игорек, – нравоучительно произнёс Артем севшим голосом. – У меня на тумбочке упаковка лежит, дурачина.       Акинфеев благодарно кивнул, ланью попрыгав через чертов номер, что казался сейчас таким длинным и нескладным, нет, правда, у всех были нормальные номера, а у них какая-то цапля. С одной стороны, находилось здравое объяснение - трехспальная кровать, значит, номер должен быть большим, а с другой - это же нихуя нелогично, ведь у двух Саш номер был гораздо меньше, а кровати у них места занимают побольше.       Если бы у Игоря спросили, как можно охарактеризовать тот день, то он бы ответил, что нихуя. То ли нихуя нельзя охарактеризовать, то ли просто нихуя. Дзюба, например, склонялся ко второму варианту, зная своего мужа, как облупленного.       В голове у Саши откровенно плыло. Мир казался нечетким еще два часа назад, а сейчас напоминал жижу, выделяя только лицо Тарасова, что тщетно пытался достучаться до своего горестного парня уже десять минут. Кокорин не хотел спать, хотя организму бы отключиться в последний путь, но Саша держался, потому что хотел танцевать и какой-нибудь хуйни. Причём, уже неважно, какой.       – Кокош, посмотри на меня, – ласково произнёс Дима, выдыхая, когда мутноватый взгляд остановился на нём, приобретая на какой-то момент ясность. – Уже неплохо, правда? Ты сколько выпил, чудо?       – Не помню, – собственный голос звучал чужим, как будто за него отвечал третий человек, а не он сам. – Не помню.       – Я понял, Саш. Пошли спать.       – Нет, – Кокорин заканючил, но, в противовес своим словам, откинулся на узкую кровать. – Не хочу.       – Ты уже лежишь, я думаю, грех не уснуть. Кокош, давай, уже семь утра.       Мужчина кивнул, соглашаясь со словами полузащитника. Он тщетно пытался сосредоточится на сне, потому что в голове прыгали стулья и бились о футбольные мячи, вызывая приступы необоснованного смеха наряду с обеспокоенными взглядами Тарасова, а сон решил съебаться от него подальше. Саша умоляюще посмотрел на Диму, взглядом бегая с него на кровать, поэтому тому ничего не оставалось, кроме как вдохнуть и лечь к Кокорину, глубоко выдыхая куда-то в макушку.       Возможно, иногда Дима понимал, почему младший Миранчук любит пустить одну-вторую сигаретку. Только у того есть неугомонный брат, что сам лучше заберёт и все выкурит, чем позволит Антону, а у Димы пока что есть только Дима.       Когда Кокорин наконец отрубился, Тарасов вышел из номера, отмечая с неудовольствием проебанный завтрак. Курить около входа в здание не хотелось, однако, где ему еще курить? Пасмурная погода кричала ему, что он долбоеб, но разговаривать с погодой Тарасов не желал, а та не настаивала, лишь потихоньку собиралась в огромную кучу, покрапывая мелким дождём.       Когда из рук мягко забрали сигарету, он бы хотел пошутить про невербальный поцелуй, только Антон лишь покачал головой, отвергая слова. Только переглядки, только прикосновения, только молчаливые догадки. Тоша так часто проводил с ним время, что мог читать без слов. Конечно, не так удачно, как брата, но и за это Дима был ему благодарен. Кудрявая макушка легла на плечо, а палочка уже жгла пальцы, заставляя парня хмуриться и прикончить мелкий огонёк насовсем.       – Черри, тебе не кажется, что вставать так рано - это плохая идея?       – Три часа дня, – напомнил Черри, стягивая одеяло со своего мужчины.       – Вчера был праздник, такой праздник, Черри, что нам срочно нужно никуда не вставать ближайшие часов пять. Обязательно вдвоём, Черри, куда же ты пошёл, – Марио горестно вздохнул, понимая, что уже вряд ли уговорит испанца еще немного поваляться.       Если Денис что-то решил, то Денис это сделает. И, если честно, то Марио не догадывался, что живёт с мазохистом, потому что не мог никак по-другому мужчина охарактеризовать стоящие два тазика и тряпочку, висевшую на одинокой швабре. Это же какой-то сплошной беспредел! После того, как его вчера нагло напил Артём (а Артём не принимал отказа), такое издевательство мог придумать только дьявол. А то, что ему придётся помогать Денису - ясно, как два пальца. Не сможет же стоять в стороне! Фернандес косился на Черышева, ожидая, когда парень начнёт возмущаться, что им все это подбросили, но Черышев ни капли не возмущался, а сам подошёл к швабре, примеряясь к ней.       – Денис, у тебя снова все не очень хорошо?       – С чего ты решил, Мась? – Денис нахмурился, в то время, как швабра в его руках напоминала теперь орудие убийства, хотя для нормальных людей это было орудие труда. – Просто никто не наведет порядок лучше, чем своими ручками. Мне пошли на встречу.       – Тебе не кажется, что нам слишком часто идут на встречу? – мужчина аккуратно встал, стараясь не задеть что-либо, после чего потянулся, напоминая своему парню рыжего довольного кота.       Жалко только, солнца сегодня не было. Но зачем Черышеву солнце, если в этом мире существует Марио Фернандес?       Смолов захрипел, прося то ли воды, то ли пиздюлей, но Антон ставил больше на “воды”, потому что в здравом уме человек после четырнадцати часов сна вряд ли будет просить пиздюлей. То-то здравые, а то-то Смолов, в общем-то. Братик находился где-то между над Федей и под одеялом, поэтому разглядеть новые метки не представлялось возможным, а очень хотелось. Приходилось рассматривать на себе, надеясь, что получилось симметрично, но Федя иногда и мячик пнуть ровно не мог, что уж тут говорить о засосах?       После выпитого стакана воды можно было и умирать. Мужчина откинулся на подушки, закрывая глаза навсегда, а затем заметил, что что-то не так. Абсолютно не так, если рядом с ним сейчас старший, а младший блуждает совсем один. Как котёнок.       – Тош, ты чего поднялся?       – Не знаю, – постарался честно ответить Миранчук. – Просто как-то не хочу день проебывать.       – Ты каждый день проебываешь, – пробурчал Леша. – Иди сюда, у тебя место холодное.       – А еще лучше с другой стороны, Тош, сейчас подвинусь, – Федя приглашающе похлопал по нагретому местечку, отодвигая Лешу на холодное, потому что кто-то, а Антон просто так раньше них вставать бы не стал. – Рассказывай давай.       Железнодорожник послушно лёг, стягивая рубашку находу. Рубашку-то он Федину сегодня напялил, модник. Точно что-то опять случилось, иначе и быть не может. Верхняя одежда послушно опустилась на стул, приковывая взгляд Смолова, но стоило лишь проморгаться, как все мысли вновь вернулись к младшему полузащитнику.       – Уже начинаю скучать по дому, – признался парень. – По родной кухне, которую испортить можно, по одеялу с Тигрой из Винни-Пуха, по пятну в коридоре.       – Тош, ну ты дурак? – Леша щелкнул брата по носу. – Главное, что мы рядом и будем рядом.       – Ты мне пятно не заменишь, – пробурчал Антон, прикрывая глаза.       – Но его поставил я, – напомнил старший.       – Вот именно, что ты только пятна в моей квартире и ставишь, – Миранчук уже откровенно ворчал, вжимаясь в Смолова, чем вызывал у Леши умиление, о котором тот никому не скажет, но о котором все итак знают, потому что по лицу у старшего всегда все видно.       Марио чихнул, открыв шкаф, который, видимо, не открывали ни одни они. В нем находилась маленькая мини-библиотека, поэтому пыль быстро распространилась по комнате. Черышев, чихнув, понял эту напасть без слов, приоткрывая сначала входную дверь, ближе к которой он находился, а затем и настежь панорамное окно. Фернандес засмотрелся на русские названия, потому что с литературой народа своего парня он был знаком… ну… не очень хорошо, хотя хотелось бы примерно средний уровень. Для этого нужен был русский, а ему язык давался не совсем уж хорошо. Очень много раз Гилерме объяснял ему основы, по которым сам врубился в эту тему, но для Марио русский язык открывать свои глубины не хотел, всем своим видом высказывая, мол, довольствуйся тем, что у тебя есть. В запасе у мужчины было около пяти слов, не считая матных, дававшиеся ему относительно легко, но Денис хвалил его и за это.       – Кто такой Есенин? – длинные пальцы провели по корешку книги, задерживаясь на интересующей фамилии.       – Поэт, – просто ответил испанец. – Убил себя очень рано.       – Печальная история, – задумываясь о чем-то своем, Марио опустил голову.       Саша открыл форточку, взглядом цепляясь за своих одногодок. Те самозабвенно целовались, не обращая внимания на стоящего рядом Кокорина, которому, судя по всему, заходила эта тема. Леша прижал брата к дереву, руками уже вытаскивая заправленную рубашку. Головину было плохо видно, но Саша хлопнул в ладоши, и близнецы оторвались друг от друга.       Парень нахмурился, наблюдая за попытками железнодорожников привести себя в порядок. Чуть повернув угол обзора, он увидел еще и мужчин этого трио. Смолов ухмылялся, пятерней вмиг поправляя непослушные кудри младшего, чем вызвал румянец, удивительно невозникший во время весьма личной сцены. Странные все-таки Миранчуки. Обычно это Антон себя вел, как Леша, а это точно Антон, потому что именно Антон таскал сегодня эту рубашку. Леше вообще клетчатые рубашки не очень нравились, предпочитал он им скорее классику.       Со второго этажа было плохо видно, но возможно.       – Саш? – к нему сзади прильнул Ерохин, прижимаясь немного не тем, чем надо. – Ай-яй-яй, а подглядывать плохо.       Головин сам сейчас покраснел не хуже Тоши от томного шепота на ухо, опаляющего дыхания не хуже вулкана. Дурацкий Саня возбуждал его гораздо сильнее, чем любая самая возбуждающая порнуха. Дурацкий сэр Александр со своими шаловливыми руками, а ведь позавчера сам ругался, что Саша его затрахал.       – Зайдем дальше?       – Цыплёнок, зачем ты спрашиваешь, если все равно мы этим займёмся? – мужчина принялся покусывать мочку уха, прекрасно зная, как это заводит парня.       – Я прямо чувствую, насколько меня не будут спрашивать.       – Сашка, – старший повернул его к себе лицом за правое плечо, опаляя жарким дыханием замёрзший от незакрытого окна нос. – Если ты хочешь, то я могу…       – Нет, – Сашка в панике дернулся, из-за чего Ерохин случайно схватил его сильнее в захват, вызывая маленькую вспышку боли. – Я боюсь сделать тебе больно. У меня недостаточно опыта. Пока что мне достаточно самому… подставляться. Все нормально.       Александр аккуратно кивнул, припав к губам парня, чтобы успокоить заволновавшегося Головина. Он нежно гладил по чужому плечу, которое пострадало из-за их недопонимания. Как только поцелуй был разорван, плечо тоже оказалось зацеловано. Бедный Цыплёнок. Цыплёнок ни капли не заслужил волнений, поэтому мужчина постарался максимально дать всю свою любовь и спокойствие для своего мальчика. Глаза Сашки светились от данной ему любви, а ладони прижались к чужим ладоням, сравнивая длину пальцев. Конечно же, у Саши они были короче, у Александра чересчур длинные, хоть на пианино играй.       Кокорин нервно вертел в руках пачку сигарет, оставленную Димой. Ему все еще стыдно за утренний поступок, но, если честно, он был готов к этому вчера. Дима говорил, что все нормально. Дима честно поцеловал в макушку и пожалел за разбитые костяшки. Дима отошёл за зарядкой и оставил свои сигареты. Полчаса назад. Саша волновался, что тот просто красиво слился, не выдерживая компании такой свиньи, перегрыз себе все кутикулы и смог выдохнуть только после открывшейся двери.       – Ты че, так и сидел в одной позе?       Дима не уйдёт от него просто так, да? Даже если он сам не помнит, что происходило утром? Он ведь неспециально. Честно. Просто так получилось, что он снова ничего не помнит. Саша закрыл глаза в надежде на то, что не натворил глупостей прошлого масштаба. Он не помнил, как это происходило, а единственной его надеждой тогда оставалось, что об этом никто не узнаёт. За избиение его никто не погладил бы по голове, тем более, это был его партнёр. Если бы хоть один человек узнал, что у Кокорина связь с левым парнем, то можно было бы самостоятельно себя закапывать, иначе бы он все равно оказался в земле любыми другими способами, начиная местью любимых болельщиков и заканчивая Артёмом, что я не поленился бы списать все на случайный случай. Только парнишка ничего не рассказал, просто прекратил встречи. Кокорин вздохнул, вспоминая свой самый худший день в жизни и кровавое месиво вместо лица. Он полный урод.       – Задумался просто, – Саша отлично врал самым близким людям. – Скучаю по дому. Пашка не пишет что-то.       – Пашка? – Тарасов нахмурился, прикусывая губу. – Мамаев?       – Ну да, – пожал плечами нападающий. – А что?       – Ты новости вообще читаешь, ну, может, уведомления приходят?       – Дим, скажи прямо, что случилось.       Тарасов вздохнул, не зная, с чего начать сначала. С того, что он весь день крутится вокруг Саши не из-за большой любви, а потому что в каждой социальной сети его преследует заголовок “пьяные брат Кокорина и Павел Мамаев натворили кучу хуйни”? Полузащитник растерялся, когда пришло время поговорить об этом, но внимательный, слегка хмурый взгляд чужих глаз скользил по его лицу, вынуждая сделать хоть что-то. И Диме ничего не оставалось, как протянуть телефон с самой полной статьёй на данный момент.       – Пиздец семейка, – Саша закрыл глаза, пытаясь отдышаться. – Пиздец. Это пиздец.       – Саш, Саш, стой, посмотри на меня, – Тарасов прикоснулся к запястью Кокорина, оглаживая косточку. – Ты ни в чем не виноват. Я не знаю, что там у тебя в голове, но уж точно ты…       – Ты не знаешь! Я такой же! Такой же, блять, подонок, – слова получались рванными из-за удушающих всхлипов и желания прострелить себе бошку, лишь бы не плакать на чужих глазах. – Я такой же подонок, что избил два года назад своего партнёра. Я такой же, блять, подонок, что умолял, угрожал и подкупал деньгами, чтобы это не пошло в заявление. Я даже не думал попросить его! А он всю ночь лежал со мной, понимаешь? Прижимался, потому что верил, что утром я извинюсь, но я даже вспомнить не мог, что тогда произошло. Просто увидел не лицо, а…       – Прекрати, – Тарасов остановил сбивчивый поток слов покачиванием головы. – Это было два года назад. Это ничего уже не значит.       Саша попытался оттолкнуть от себя мужчину, отвернуться, спрятаться, но сдался, истошно прокричав тому в грудь. Он не знал, чего стоило Диме вытерпеть истерику, но и не знал, что делать дальше. Потому что, блять, значит. Потому что он бы посоветовал с удовольствием, чтобы от него бежали со скоростью света. Он изначально говорил, что любовь - это куча хуйни. Он в любой момент может сделать то же самое.       Все, что он хотел забыть, забирало его с двойной силой, заставляя жалеть о каждом прожитом дне.       – Ты не подонок, Саша, и никогда им не будешь в моей голове, несмотря ни на что.       Марио вчитывался в каждую строчку перевода, но пользоваться гугл переводчиком - самая худшая его идея за последнее, пожалуй, время. Это больше напоминало собрание слов, чем собрание стихов, впрочем, Марио этого еще не знал, но так оно и было. Пользуясь им уже полтора года, Фернандес, как типичное бразильское солнышко, откровенно не понимал, почему Тёма хихикает, а Игорь зовёт Дениса. Денис, впрочем, тоже был молодцом, держась поблизости, если бразилец оказывается не в своей среде.       – Чего творим, Мась? – сонная мордашка залезла в обзор экрана, закрывая собой все. – На русскую культуру потянуло?       – Ага, хочу быть ближе к стране, в которой живу, – Фернандес повёл плечом, что, как уже давно понял Черышев, означало неуверенность.       – Как говорил мне отец: русская культура - это смерть, алкоголь и тюрьма. Только т-сс. Оставим в тайне такое определение.       Черышев перелез по кровати, нависнув теперь по спины. Парень по-детски выглядывал из-за плеча, продолжая наблюдать за безрезультатными действиями Марио. Долгое время тот привыкал к не самой лучшей привычке своего парня, но теперь она казалась милой, а у Фернандеса не было аргументов, чтобы начать стесняться Дениса в какой-либо из ситуаций. Денис окружал его везде, находясь в молекулах, а молекулы, как известно, делятся на атомы. Вот испанец залез и туда.       – Может, я помогу? – руками обвив торс мужчины, Денис сложил острый подбородок на такое же острое плечо, на секунду шикая.       – А ты можешь?       – Я все могу, – парень чмокнул его куда-то в шею.       Артем понимал, что будет дико скучать по своим мальчикам еще неделю, пока снова не сможет их увидеть, а это чересчур большой срок для него. Он расстроенно смотрел на Далера, а Далер смотрел на него своими большими глазами побитой собаки, за которые, по словам Лунёва, Андрей его и полюбил. Дзюба бы, конечно, нашёл в Кузяеве качества поприятнее, чем это, но явно Лунёв знал Далерку лучше него.       Данил растерянно смотрел на Семака, когда тот опустился перед ним на корточки и протянул браслет, сплетенный из четырёх цветов. Каждые две ленты - один цвет. В носу у мужчины защекотало, потому что цвета уже родного клуба и цвета родного клуба своего мужа можно узнать издалека, не спутав ни с кем. Какой-то цскенит получается, а не браслет.       Сергей Богданович улыбался, наблюдая за непонимающим Игорем, посветлевшим Даней и растроганным Темой. Как всегда, Тёма самый растроганный. Но вмиг мужчина стал серьёзным, вставая в исходную позу и находу поправляя пиджак.       – Следи за Коко…       – Сергей Богданович, – попытался перебить Антон, не желая, чтобы об этом еще кто-то узнал, тем более, сразу Артём.       – … риным. Сначала прочитай новости, а затем следи за ним.       – Я знаю, – нападающий до крови прикусил нижнюю губу. – Ужасно, правда? Не могу понять, как отношусь к этому. Хочу как-то их оправдать и…       – Это сложно оправдать, – Семак рубил на корню поводы задуматься. – Я думаю, Саша задницу надорвет, чтобы оправдать их и добьётся своего, но это того не стоит.       Машина тренера блистала так же ярко, как и новостные заголовки слепили Дзюбу, который старался не думать об этом. Он знал о вспышках гнева у Саши, но те никогда не доводили до избиения незнакомого человека. Парень, который когда-то считал себя номером один в жизни Кокорина и оставался даже не в десятке, жаловался и просил бежать “от этого урода”, но Артём никогда не верил. И вряд ли бы когда-нибудь поверит, пока лично не услышит это от Саши. Даже если он своими глазами увидит жестокость друга, ему будет сложно поверить. Ему и сейчас сложно поверить, потому что брат Кокорина, конечно, не Кокорин, но тоже не чужой человек, а Пашка… он и в Африке Пашка. Сможет ли Пашка жить хотя бы примерно так же, как раньше? Артём не знал этого. Одна сторона кричала о должном наказании, а вторая - про смягчение наказания. Дзюбу натурально разрывало.       Когда машина отдалилась, на плечо легла тёплая рука мужа, а Даня, поймав хитрый взгляд отца, отвернулся и закрыл уши. Если бы Дзюба мог не улыбаться в поцелуй, то Дзюба бы не улыбался, но такая детская шалость от Игоря Акинфеева - лучшая в мире награда. А мальчик, пока вратарь не видел, все равно повернулся, подбадривая отца в поцелуе.       Суббота медленно перетекала в воскресенье чересчур ярким для пасмурного дня закатным солнцем.