Санаторий

      Вторник неумолимо приближался ко дню сборов, а после и совсем ко дню возвращения домой. В отличие от близнецов, уже отдохнувших на год вперёд, Саша боялся, что это последние дни для него и Саши, будто дальше - только порознь. Он пытался убедить себя в том, что это не так, ведь вот рядом лежит твой самый дорогой человек, который не собирается тебя кидать в ближайшее время, какие могут быть волнения по этому поводу? Только Головин нервно грыз ноготь, сгрызая до мяса, из-за чего пришлось зашипеть от резкой боли. Ебучие ногти, которые быстро заканчиваются, даже поразмышлять нельзя. У парня правда была такая вредная привычка, которую он упорно не замечал. Точнее, приходилось замечать, когда все люди, как люди, а ему даже обувь зашнуровать становилось трудно. Тогда Саша благодарил всех богов, что в футболе нельзя играть руками, потому что он бы выглядел, как дурак, пряча руки куда только можно.       – Сука, – проворчал парень, крутя в руках левый кроссовок. – Пиздец какой-то.       – Что случилось? – Ерохин оторвался от научного фильма про цыплят, найденного по чистой случайности.       – Пальцы болят, не могу надеть, – пожаловался он. – Я же не виноват, что я их грызу! Только плачу своими нервами за это я.       Мужчина удивился, но ничего не стал добавлять к разговору. Александр встал, небрежно откидывая одеяло куда-то в сторону, и опустился перед Цыпленком на корточки. Головин даже возмущаться не стал, сам молча отдал кроссовок. Первый-то он с горем-пополам натянул, чуть не заорав, умудрившись завязать особенно пострадавший палец, а со вторым даже рисковать не хотелось. Ну не в одном же кроссовке ему скакать до близнецов, правильно?       Ерохин молча одел на ногу своего парня обувь, так же молча зашнуровывая её, но Саша не смотрел вниз, наблюдая за лицом мужчины, которое было не так удачно видно из-за угла обзора. Однако, Головин понял, что Саня угрюмый и напрягшийся, отчего сначала сжался, привычно восприняв это на свой счёт. Опять он косячит и напрягает Александра, ну честное слово, ребёнок.       Головин ещё не привык, что его могут любить, а Ерохин любил как-то агрессивно, всячески проявляя внимание и заботу, просто не мог иначе. Ну как он может оставить своего Цыплёнка, у которого даже не лапки? Ерохин никогда не завязывал дурацкие бантики, зато Сашка тащился от узлов, постоянно накручивая всякие разные. Вот и теперь Александр пытался завязать своему парню бантик, чтобы тот порадовался. Когда мужчина расплылся в улыбке, поднимая голову, Саша покраснел из-за того, что его сейчас слегка спалили. Ну, залип на Ерохина и что? Его же собственный Ерохин, значит, можно и позалипать. Сглотнув, Головин опустил голову ниже, взглядом натыкаясь на аккуратный бантик. Уголки сами поползли вверх, создавая лыбу. Он лишь облизал пересохшие губы, как Александр подался вперёд, тыкаясь своими губошлепками, любимое слово Антона, в его. Ладонями упираясь в чужие коленки, мужчина приподнялся, становясь с сидящим Сашкой на равных.       – Я думаю, это лучшее, что со мной было, – ляпнул Головин, покраснев от этого больше, чем от самой ситуации.       – Цыплёнок, знаешь, – глаза у старшего полузащитника подозрительно блестели. – Думаю, тебе пора идти, иначе Антону и Леше придётся немного подождать.       – Да? – Саша небрежно повел плечом. – Ну ладно. Я тогда пойду?       – Иди-иди, Цыпа.       Антон чувствовал себя в другой реальности, когда дело касалось двух главных мужчин в его жизни. Если бы их отношения попросили как-то описать, то парень бы уверенно выбрал лучшим методом описания блюз, потому что блюз такой плавный и мелодичный, что каждая чертова нотка на своём месте. И они с Лешей оказались на своих местах, когда Смолов появился в их жизни. Иногда полузащитник ненавидел Федю за его появление, а иногда дышать без мужчины совершенно не получалось. Как говорится, имеешь - не жалеешь, а потеряешь - плачешь. Вот и Антон, прекрасно осознавая этот аспект, вел себя, как капризный ребёнок.       Он признавал, что они не смогли бы без Смолова, потому что иначе никак. Они бы задолбали друг друга и разосрались в мясо, а так - есть Федя. С Федей не получится разосраться в мясо, потому что Федя уже привык к их беспокойным характерам и сдерживал дурацкие порывы.       – Иногда мне так хорошо, что хочется об этом кричать, – задумчиво протянул младший, рассматривая деревья вокруг.       Окружающая их природа так до жути многогранна. Леша, сидящий по правую руку, такой многогранный. Федя, сидящий по левую, такой многогранный. А он квадрат.       – Так закричи, – пожал плечами Смолов. – Мог бы и вчера покричать, между прочим.       – Очень смешная задротская шутка, Смол, – закатил глаза Тоша.       – Ну, Тох, он же не только нас ебал, но и мамку судьи, – близнецы загоготали, обмениваясь “пятюнями”, отчего пришло время нападающему закатывать глаза.       Федор очень любил своих мальчиков, гораздо больше, чем кого-либо еще, но лишь иногда он просил небеса, чтобы все лучшие качества Леши соединились с лучшими качествами Антона. Например, чтобы чувство юмора обоих пропало. Потом, конечно, Федя отзывал свои мольбы обратно, потому что вспоминал, что тогда так будет неинтересно. Ну как он будет жить, если над его задросткими шутками не будет смеяться Антон, а Леша не будет придумывать еще более задросткую шутку? Люди думали, что из всех троих чаще всего шутил ниже пояса Тоша, но на деле соревновались за титул короля он и старший близнец, оставив младшего в простых ценителях.       – Как представлю наш реально общий дом, так верещу, – признался Леша.       – Это понятно, что он появился сейчас, – внезапно пришёл к логической цепочке Антон. – Ну, Федя теперь официально московская чикуля, поэтому, братик, ему надо где-то жить. А где он может жить без нас?       – И правда, – согласился с братом Миранчук.       Если бы не Дзюба, с восторгом побежавший к качели, Игорь бы никогда не заметил стоящую прямо по центру территории детскую площадку. Да и Данил тоже, если честно, особо не всматривался. Только Артем, наплевав на тренировку, собирался пропустить на горке еще одну тренировку, уже вечернюю. Акинфеев искренне не понимал, как Артем вообще вошёл в эту качелю, а та не ойкнула, но факт оставался фактом.       Данил, мурлыча себе под нос выученную в садике песню, лепил куличики и замки. Игоря напрягал мокрый песок, липший ко всему сыну, потому что придётся вечером не просто мыться, а еще и мыть голову, и чистить уши. Вратарь не знал, зачем детям так часто чистить уши, но Катя строго наказала следить за этим, а Акинфеев строго следил.       – Дань, пойдём к Артёму, а то он сейчас наделает делов, – Игорь потрепал сына по макушке, отмечая там бесячий песок.       – Ничего я не наделаю, – возмутился Дзюба, опускаясь рядом с сыном. – Я тоже хочу лепить.       – Тебе тридцать, – напомнил вратарь.       – Игорёк, ну когда же ты уже поймёшь, что возраст в паспорте - это не главное? – показывая собственное недоумение, Артём развел руками в стороны. – Поди сам сейчас с нами хочешь, но загнался в глупые рамки и завидуешь.       – Завидую, очень-очень завидую. Лепи давай.       Несмотря на иронию, которую он вкладывал в эти слова, Акинфеев заинтересовался куличиками. Снова. Мужчина непрерывно наблюдал за старающимся Даней, чьи замки постоянно портил нападающий, но Даня не то, что не жаловался, он молчал вообще, лишь пыхтел и хмурился. Не без некой гордости, Игорь заметил, что осталось еще немного перед тем, как Артем молча получит по голове. Мальчик не стал разочаровывать отца, поскольку отряхнул лопатку, чтобы схватиться за плоскую её часть и концом, за который держался раньше, слабо стукнуть по чужому лбу.       Акинфеев вообще ни капли не смеялся, просто ему было очень сильно смешно. Это же законом не запрещено, правильно?       Вскоре смотреть стало уже невозможно, поэтому Игорь поднялся со скамейки и, похлопав мужа по плечу, приземлился рядом с ним, невозмутимо отбирая у нападающего совок. Артем победно лепил надпись “Игорь” из маленькой формочки божьей коровки, но Даня даже не шелохнулся. Папа все равно рано или поздно сел бы к ним. Всегда садился, как бы не противился до этого. Данил плохо помнил, это было давно, но самый первый их раз папа согласился лишь на двадцать первую просьбу сесть с ним, а в последний раз сел сразу же. Только отец про это не знал, но Данил и не собирался его расстраивать, якобы дело не в его уговорах. Пусть порадуется. Дане нравилось видеть улыбки на лицах самых близких ему людей.       Солнце выглянуло из-за туч ближе к вечеру, давая Игорю надежду, что плохая погода подошла к концу. Ну нет уже сил смотреть на все эти капли на стёклах и лужи! Разве они не заслуживают хоть каплю понимания от этой чертовой Вселенной, что зачем-то придумала дождь? Заебись же жили бы. Надо было бы - сам попрыскал на раскалённые камни и сел. Ладно, Акинфеев понимал, что это против природы, и он просто ворчит, но всего должно быть в меру. Или солнца больше.       – Игорек, ты уже десять раз совком по фигурке постучал, это так не работает.       – Ой, да? – вратарь растерянно посмотрел на свои руки. – Ну крепче будет. Правильно говорю, Данюш?       – Да, пап, – мальчик кивнул, подтверждая слова.       Денис прочистил горло, чтобы начать говорить, но говорить ничего не пришлось. Понимать друг друга без слов - это восхитительно. Восхитительнее этого может быть только поцелуй в уголок губ и искренняя улыбка напротив. Марио был так рядом и так нужен, что Черышев не смог удержаться и уткнулся лбом в плечо мужчины. Жалко только, что из мыслей Фернандеса сложно теперь прогнать, но это он как-то переживёт.       – Мась, я тебя очень люблю, – испанец улыбнулся, демонстрируя белоснежные клычки. – Ты… серьёзно же говорил насчёт…       – Да, – повел плечом защитник. – Да. А ты?       – Да, – бездумно повторил Черышев, но даже если бы мозг сейчас работал, то ответ оставался таким же.       Сложно быть вместе, когда между вами большое расстояние, которое давит на границы ваших отношений. Денис мечтал о домике на берегу, а Марио мечтал о чемпионстве ЦСКА. И Черышев, безусловно, не мог осуждать мужчину, потому что сам бы хотел, чтобы его команда побеждала всегда и во всем, но где-то внутри ему становилось неприятно от того, что не он занимает все мысли Марио, как Марио занимает все мысли у него.       И это, естественно, оставалось неправдой, потому что не было ничего важнее для Фернандеса, чем Денис Черышев. Такой смешной и до одури родной. Фернандес был приверженцем мнения, что дом - это человек. И его домом являлся, конечно же, Черри. Ни родной клуб, ни родная страна, ни религия. Не было никого и ничего, когда рядом оказывался Денис Черышев. Не было ничего лучше Дениса Черышева. Никто раньше не подводил бразильца к таким серьёзным намерениям, но с Черри он чувствовал - пора. Пора связывать свою жизнь с человеком, даже если этот брак официально зарегистриует только Черчесов.       – Если бы у нас могла быть свадьба, то я хотел бы, чтобы её вел Станислав Саламыч, – Марио чуть не сломал язык, пока выговаривал имя-отчество главного тренера, но все-таки справился с непосильной задачкой.       – Не дай Бог, Мась, – покачал головой Черышев, к сожалению мужчины, сразу же отвергая идею с Черчесовым. – У нас обязательно будет свадьба. Я обещаю тебе.       Фернандес прикрыл глаза, глубоко вдыхая и выдыхая. У них настолько все серьёзно. Черышев правда согласен на это. Черышев правда настроен серьёзно по отношению к нему. Черышев, для которого долгое время главным оставалась лишь карьера, согласился уступить первое место ему. Это чересчур важно. Мужчина ждал, чтобы сердце вновь завелось и настроилось на нормальную работу, но он сам не смог бы теперь заниматься делом, появись оно, потому что совершенно глупо улыбался и незаметно, как ему казалось, рассматривал своего парня.       Марио знал лишь одну простую истину - Денис всегда выполняет все, что обещает. Надежда разгорелась внутри, заполняя собой все органы, готовые хоть как-то с ним сейчас сотрудничать. Сердце забилось еще быстрее, когда в голове ясно встала картинка, какой должна быть их свадьба. Там обязательно была бы вся сборная, даже Кокорина он бы лично позвал, а еще Черчесов сказал бы сердитый тост, дуя в усы, и, конечно, Гончаренко качал бы головой в такт музыке, подсчитывая, кто сколько выпил. Головин бы наконец-то встретился с Ерохиным, из-за чего тот бы все время носил Цыплёнка на руках, а в конце станцевал бы с ним самый чувственный медляк, обогнав самих молодоженов, но они бы не обижались, потому что прекрасно понимают Сашкину молодость.       У него с Миранчуками, на самом деле, все на троих. Иногда это вызывало трудности, например, если пользоваться одной бритвой втроём, то она ломается быстрее, ведь у кого-то, не будем тыкать пальцем на Антона, руки из задницы. И все проблемы у них оставались на троих, все горести, все разочарования и проигрыши. Поэтому, проиграв брату в забеге на дистанцию, Леша заметно расстроился, после чего своим выигрышем расстроился Антон, после чего расстраивались они уже вдвоём, вынуждая Смолова расстраиваться третьим.       – Мы уже перестали расстраиваться? – в третий раз уточнил Федя, надеясь, что ответом послужит “да”.       – Нет, – наперекор его надеждам, Антон прикусил нижнюю губу. – Мы еще расстраиваемся.       – Может, вы будете расстраиваться, а я не буду?       – Нет, – отрицательно покачал головой младший. – У нас все горести на троих.       – Это я, конечно, слышал, но лучше бы мы, блять, радости на троих делили.       Нападающий горестно вздохнул, расстраиваясь из-за того, что его вынуждают расстраиваться. Какой ужас, если честно, эти ваши Миранчуки. Но если это поможет Леше, то он готов еще немного порасстраиваться. Но только еще немного, иначе даже его безграничная к мальчикам любовь вымрет, а она, между прочим, умирать так просто не собирается. Леша крепко держал его за руку, шёпотом переговариваясь с Антоном о чем-то своём на миранчуковом языке. Федя обычно старался не лезть в их братские разговоры, потому что они шифровались, а мозг напросто плавился от скомканных формулировок. Со временем стало легче, что и мозг перестал плавиться, и даже смысл доходить, но Смолов все равно не вмешивался в их традиции. Когда-нибудь они его обязательно в это чудо посвятят, а пока даже и думать не стоило, иначе расстроит же двух своих придурков.       – А теперь мы перестали расстраиваться?       – Перестали, – немного подумав, согласился старший Миранчук.       Кокорина всегда манила бездна. Неосознанно, медленно забирая его в свои сети. Так нежно и красиво, что не было ни секунды одуматься и дать по тормозам, лишь бы не оказаться в тёмном подвале, где только он и все его страхи. Люди говорили: “твои тараканы - это, Саша, твои тараканы, никакой бездны не существует, пойми уже это”. Только Саша не верил. Он сам не заметил, как оказался на самом дне. В самом темном углу, пытаясь слиться с ним. И не было ни одной лестницы, что вела бы обратно в дом. В нормальную жизнь без вечных загонов и истязаний себя. Нападающий признавал, что он мог быть жесток к другим, но гораздр более жестоким он оказался к самому себе. Руки словно связывало по швам, не давая контролировать собственную жизнь, поэтому ощутить, как слабеют тиски - самое неожиданное чувство для Кокорина.       Если бы он знал, что шагать по лестнице, ведущей наверх, так больно, то выбрал бы вариант, где он оставался бы в родном углу. Кокорин шаг за шагом становился ближе к тому, чтобы перестать сомневаться в себе и в окружающих. Напускная маска уверенности давно лежала сломанной, теперь оставался лишь он. Кокорин старался преодолеть весь путь максимально быстро, жалко лишь, что дыхание сбивалось, словно он делал не два быстрых шага, а за две секунды спустился с девятого этажа на первый. Хотя бы ради Димы можно было пережить сбитое дыхание и сбитые костяшки. Только каждая ступенька отдавала ноющими шрамами на сердце, не давая смириться.       Скольким до него Дима сказал, что любит их? Скольким до Тарасова Саша сказал, что любит их? Сколько раз они оба ошибались?       Если свою жизнь Саша мог сравнить с подвалом и лестницей, то ебучую любовь только с бескрайней рекой, может, просто водой. Он день за днём нырял все дальше, но Кокорин чувствовал, что нихуя не умеет плавать.       – Ну че, как каша?       – Такое чувство, будто я умер, – отвлекаясь от безобразия, что происходило у него в голове, Кокорин вздохнул.       Тыквенная каша - не его конек. Как это вообще может кому-то нравится? Как Артем её уплетает за обе щёки? Даже Головин послушно все доел, а они вдвоём косились на неё. Если Тарасов хотя бы попробовал, что это за чудо, то Саша даже заставить себя не мог. Ему хватало вида и запаха, спасибо огромное. В детстве ему давали тыквенную кашу, целых два раза. И он ел, потому что не было других вариантов. Мать старалась ради него. Ел и давился, но не хотел расстраивать уставшую женщину. Сука, Кокорин находился в таком смятении со своими тараканами, что даже ебучая каша умудрилась его расстроить.       – Пиздец, может, у меня месячные, – с угасающей надеждой тихо произнёс он, но затем, прочистив горло, тыкнул Артема локтем в бок и уже громче спросил: – Тём, будешь?       – Это что за щедрость? Тебя что, собака покусала? – Дзюба шутил, пытаясь поднять другу настроение, однако, сил хватило только на вымученную улыбку. – Спасибо. Что с братом делать будешь?       Еще одна неприятная тема. А что он мог с ним сделать?       – Сколько дадут для начала, столько и посидит, – пожал плечами Кокорин. – Пусть подумает, каким долбоебом, простите за мой французский, можно быть.       – Вот это у тебя методы воспитания, Сань, – присвистнул Дима. – Не боишься, что им двоим быстро объяснят, ху из ху?       – Хули? – невозмутимости Саши не было предела. – Поймет наконец, что все его косяки я разгребать не буду. Тем более, у меня отпуск. Я очень устал. Видишь мой нездоровый цвет лица? Может, у меня смертельная болезнь и мне нервничать нельзя, а он, дебил, меня до ручки доводит?       – Вот-вот сознание потеряешь и скорчишься, я надеюсь, – хмыкнул Акинфеев.       Игорь не знал, как правильно к этому относиться. С одной стороны, вратарь здраво осмыслял, что никому бы не пожелал оказаться в тюрьме, но если бы у него младший брат, которого, слава всем великим вратарями, не было, натворил такой хуйни, то он бы оставил того на растерзание и еще какой-нибудь отказ написал, что он вообще является в смятении, кто этот мальчик.       Смолов же, как заметил Акинфеев, выдохнул с облегчением, когда услышал эту новость. Саша объяснил это тем, что Мамаев часто звал его потусить вместе, а Федя итак уже долгое время отказывался из-за налаживания бортов с Миранчуками. Окажись он сейчас не в Подмосковье, а в Москве, то копал бы выход на волю, потому что Паша не позволил бы отказывать ему в двадцать третий раз       – И вообще, – нападающий сделал вид, будто не услышал предыдущей реплики. – У нас собственная гейская империя, так что пусть его мужик его вытаскивает.       – Его мужик тоже присесть планирует, так что, я бы таким уверенным не был.       Артему было по-своему жалко братишку. И одного, и второго, и даже Пашу. Долбоебизм же не лечится, ну правда, не их вина в отсутствии лекарства от этой страшной болезни. Он согласен с мужем, что такое не прощается, но и прекрасно осознавал, что своего бы вытаскивал с утроенной силой. Ну а как оставить часть себя самому разбираться со всем этим дерьмом? Например, этим полудуркам столько лет хотят дать, как будто они кого-то изнасиловали и убили, а то и не одного. Это же дико. Дзюбе было противно от своих мыслей, но он бы пытался вытащить родного человека, даже если бы тот оказался убийцей.       – Ну, значит, вдвоём посидят. Как раз помилуются. Хули пристал, Тём? Он уже не маленький мальчик, должен был думать головой, а не головкой, когда его петухом назвали. Понятно, что я буду добиваться того, чтобы наказание скостили, но и поощрять каждую его ебланскую выходку - не в моих приоритетах.       – Если их с Пашей оставят вместе, то мир разрушится на атомы, – Игорь прыснул в кулак, незаметно меняя Тёмин стакан с кофе на свой с какао. – Они же лавочкой выбьют стену и сбегут.       Кокорин хихикнул, потому что ни капли не спорил с тем, что да, так бы оно и было. Это же Мамаев и его брат, господи, чего он вообще от них ожидал? Точнее, почему он от них ничего не ждал, если до этого можно было дойти логической цепочкой?       Денис все чаще задумывался о положительных сторонах их с Марио отношений, приходя к неутешительным для себя выводам. Ну а какому парню понравится, если ты любишь так сильно, что не представляешь себя без этого человека? Это девушки романтизируют слова “он мой номер один”, а испанцу, например, совершенно не нравилось зависеть от кого-либо. Только он зависел и ещё как. Несмотря на все трудности в будущем, без Марио в будущем не было смысла. Он готов забивать дубли, чтобы посвящать их Фернандесу; готов играть все девяносто минут, чтобы каждую секунду посвящать Фернандесу. Черышев готов добиваться победы Сборной любой ценой, лишь бы увидеть детскую радость в глазах мужчины.       – Черри, ты опять витаешь в облаках, – Фернандес ласково улыбнулся, совершенно не злясь, потому что уже успел привыкнуть к залипаниям парня. – Если ты заго…       – Нет, – твёрдо и уверенно поставил на этом точку Денис. – Просто думаю, что буду скучать. Ты со своим ЦСКА совершенно свихнешься.       – Иначе никак, Денис, – Марио спокойно облизал остатки йогурта с ложки. – Уже не могу иначе.       – Знаю-знаю. Молчу.       Черышев давно уговаривал Фернандеса уйти куда-нибудь, чтобы они оказались хотя бы в одной стране, но Марио постоянно твердил, что они справятся, что это временно, что они все равно будут вместе. Они, конечно, справляются очень даже хорошо, только Денис-то жуткий собственник. Мало звонков и комментариев в инстаграме. Хочется часто трогать-трогать-трогать. Регулярно трогать. У Дениса не было тактильной мании, как у Артема или у Миранчуков, правда, на Фернандеса это не распространялось. С Марио испанец летал по полю, без него - агрессивно хуярил по полю. Разлука равна насилию.       Парень сочувствовал Головину, которому только придётся столкнуться с длительной разлукой. Артему тоже поступали предложения продолжить своё выступление в другой команде, но он их все отвергал. Какая нахуй другая команда, тем более, другая страна, если им бы с Игорем между двумя столицами найти время встретиться?       – Когда-нибудь все это закончится, и я буду поддерживать тебя с трибун, – Фернандес протянул Черышеву салфетки.       – Вот бы можно было меняться, – слегка мечтательно протянул Денис. – Сегодня я тебя поддерживаю, а завтра ты меня.       – А послезавтра нас поддерживает Тёма, да? – рассмеялся мужчина.       Головин тихо пил кофе, морщась от отсутствия молока. Если бы не его внезапное желание в пять утра попить кофе, то жизнь казалась бы лучше, но, проснувшись, его буквально распирало изнутри пойти на балкон, который был открыт по утрам в коридоре. Саша, конечно, не понимал, почему в номерах балконов не было, зато они были на каждом этаже, но мирился с этим.       Когда на плечи опустилась чужая рубашка, теплая и чуть большеватая, он скрыл усмешку в чашке. Ерохин, стоящий рядом, достал из пачки сигарету, закуривая. Цыплёнку бы наругаться, что тот бросил вообще-то недавно и бегать быстрее начал, только как ругаться, если сам недавно сорвался?       У них перепутались ночи и дни, потому что, сколько бы оба не ворочались и делали вид, что спят, на самом деле, оба в темноте смотрели друг на друга, рассматривая и запоминая каждый момент. Саше бы время, потому что рано еще о чем-то серьезном говорить, но грела лишь одна мысль, что Ерохин будет о нем вспоминать. Они оставят даже не десять тысяч сообщений в вк до встречи в Сборной, отправят сто миллионов приватных сторис в инстаграме и все равно останутся вместе, несмотря ни на что.       Ощущая, что безвозвратно становится продолжением Александра, Головин также ощущал, как его бесконечно мало. Кофе горчил не так сильно, как мысль, что мужчина стоит чересчур далеко. Стакан согревал пальцы, потому что солнце только поднималось, окрашивая облака в лиловые цвета, сладко перемешанные с чем-то отвратительно розовым. Саша определенно не романтик, поэтому все розовое у него связывалось с романтикой. Прижимаясь к плечу Ерохина, парень чувствовал себя на своем месте. Возможно, время четыре сорок четыре - отправная точка для чего-то конкретного. Прикрыв глаза, Головин не заметил, как его голову нагло подняли пальцами за подбородок и слабо укусили в нос.       – Кусю Цыплёнка, – рассмеялся Александр.       – Я тебе кусючку откусу, – поддержал его Сашка, робко улыбаясь.       Возвращаться обратно, где он снова один - ужасно. Как только на Сашу накатывала мысль, что кто-то из них может получить травму и не участвовать на сборах, начиналась паника. Головин просто боялся возвращаться обратно в ставшую чужой жизнь. Это же никто не будет греть ему место, никто не будет ему заваривать какао, а еще никто не будет вот так вот кусить его за нос?       – Саш, – Ерохин вздохнул, зная, что гложет его парня. – Ты же мне веришь? Просто верь, что все будет хорошо. Потому что все правда будет хорошо.       – Рано еще говорить, хорошо будет или нет, – недовольно пробурчал он, почувствовав, как к нему прижались со спины, обхватив руками. – Не смогу я по-другому.       – Паникер мелкий, – подбородком утыкаясь в макушку, беззлобно протянул Ерохин. – Мне тебя так мало всегда.       Сашка вздохнул. Он не один испытывает дебильную любовь. Это настолько же отвратительно, насколько и нормально. Потому что рядом с Александром Ерохиным не может быть ничего ненормального. Он на своём чертовом месте, и Ерохин прав - все будет хорошо. А иначе случится большой кусь.