Санаторий

      Леша задумчиво рассматривал сумку, с которой они приехали. Привычка носить с братом одни и те же вещи переросла в привычку таскать вещи у Смолова, поэтому со шмотками, в отличие от обуви, дела обстояли достаточно компактно. Три футболки, две рубашки, пара штанов и безразмерный чемодан Феди - лучшие друзья Миранчуков в последнее время. А вот сумка с кроссовками так и валялась посреди комнаты, потому что нападающий спохватился слишком поздно, чтобы близнецы в последние дни здешнего пребывания привыкали к новому месту обитания их смысла жизни.       – Думаю, надо завтра напиться, – Смолов скромно улыбнулся мальчикам, но в глазах у него старший разглядел танцпол.       – Такое чувство, будто ты сюда нахуяриваться приехал, – Антон, лежащий на животе мужчины, лениво вытащил руку из-под одеяла и потянул куда-то вверх, пытаясь найти чужую лапу. – Игорь бы не одобрил, ай-яй-яй.       Все знали, как Акинфеев мечтал о пассивном отдыхе на массажике и очищении организма от негативных эмоций наряду с тем количеством обезболивающего, что он выжрал из-за колена, но у Артема оказались совершенно другие взгляды на красивый отдых, например, Дзюбе регулярно хотелось пиццы и постоянно спать.       – А вы приехали сюда валяться и спорить из-за того, что не можете нормально решить, какой мультик будете смотреть дальше, – передразнил его Федя. – Вам даже идти никуда не надо будет, Леш, ну хоть ты меня поддержи. Можем во время процесса Простоквашино досмотреть.       – Да хуйня какая-то, я скорее сопьюсь, – младший переплел пальцы с Федей, ощутив, как куда-то рядом приваливается Леша. – Но учти, что в Москве у тебя здоровый образ жизни.       Леша скрыл смешок, носом уткнувшись братику в плечо. Федя и здоровый образ жизни - два абсолютно разных фактора, которые, если сойдутся, могут создать коллапс и разгромить всю планету. Несмотря на это, они оба всегда поддерживали Смолова во всех его начинаниях, даже если тот сильно настраивался на разъеб Локомотива, будучи ещё в Краснодаре. Тоша серьезно кивал головой, а потом со всех ног несся к сокомандникам, что обеспечивали им очередную победу. Конечно, случались и проигрыши, случались из-за Смолова же, но никто из них не обижался, потому что Леша был уверен, что рано или поздно у них завяжется нечто более серьезное, чем встречи раз в две недели, а пути из Локомотива не было ни у него, ни у Антона. Тем более, в Краснодар. Так что Тоше осталось ехидствовать, что совсем скоро Федя будет забивать в свои ворота. Нападающий упорно делал вид, что не понимает смысла этой фразы, настаивая на том, что единственным человеком, который в здравом уме может забить в свои ворота, является младший Миранчук, а потом все-таки сдался. Федя не понял, каким образом, но в голове установилось стойкое равновесие между ценностями. Смолов понял лишь одну вещь - ему не так важны стали карьера и заработок, лишь бы это самое установившиеся равновесие не засирало ему личку, когда сново косячило. Лишь бы быть рядом во время травмы одного из них, а не просто прослушивать голосовые, в котором второй судорожно пару раз роняет телефон, пока рассказывает, как у них дела.       – Ты заразился от Дениса залипанием на предметы интерьера или просто задумался о том, как сильно нас любишь? – кому-кому, а Антону стоит раздавать колкость на улице, поскольку иногда она его переполняла.       – Леш, а знаешь, кто два месяца назад разбил твою кружку? – мужчина, будто и не услышав младшего, обратился к старшему. – Так вот, это Тоша-уебоша её кинул в меня. И не попал. С двух метров, представляешь.       Леша сочувственно посмотрел на близнеца, причём, то ли жалея непопавшего кружкой Тошу, то ли жалея попавшего по-полной Тошу перед началом серьёзного штурма, и Антон сглотнул, потому что самый ужасный и оттого любимейший Лешин способ наказания - это щекотка. Полузащитнику всегда оставалось лишь бешено вырываться, только вскоре это перестало работать, потому что старший братик догадался садиться на него, конкретно так придавливая.       – Лучше б попал, – пробурчал парень, пытаясь отодвинуться от близнеца, но Смолов потянул его за руку на себя. – Предатель вы, Федор Михайлович.       Саша спокойно жевал бублик, возможно, последний в ближайшее время, и размышлял о будущем, пока голова оставалась холодной. Пока что мысли крутились вокруг бубликов и вокруг того, что надо бы закупиться ими серьёзнее, чем Александр. Электронные билеты тяготили и ноутбук, и телефон, поэтому ноутбук оставался нетронутым, а телефон Саша лишний раз старался не разблокировать. Иногда пальцы сами по себе находили скриншот, но в этот момент рядом оказывался мужчина, а сейчас Ерохин ушел разговаривать с Дзюбой на клубную тему, поэтому никаких возбудителей (и раздражимости, и грусти, и просто чересчур наглых) не наблюдалась, что означало лишь одно - самое время решиться, как стоит вести себя дальше.       Головин с радостью бы бросил всё дальнейшее в руки судьбы, но она не раз, к сожалению, доказывала, насколько сильной сукой являлась. Сашке иногда хочется, конечно, чудить, но в делах любовных лучше не стоит, а то хуй знает, как закончится все. Ему бы хотелось самого лучшего конца, как Игорь говорил - свадьба, домик с барашками в том же Монако, но можно и в Питере, законченная карьера и абсолютное спокойствие. Правда, до окончания карьеры оставался еще минимальный десяток лет, но это так, формальности. Главное-то - любовь, только она.       – Вот уеду я, – вслух произнес парень. – Ерохин будет скучать, я буду скучать. И стоят ли наши отношения этого?       Не стоило продолжать вслух дальше, потому что ответ лежал на поверхности - если уж они начали, то безусловно стоило. Это во-первых. Во-вторых, слишком поздно, чтобы пытаться что-то поменять, и он уже десятый день подряд об этом думает, переваривая одну и ту же мысль в тысяче разных вариаций. Даже если не брать в расчет предложение руки и почки, из-за которого Саша начал вообще жрать эти чертовы плюшки, то они зашли далеко и без этого. В-третьих, их роман стоит того, даже если потом они разосрутся в мясо, потому что никто больше не будет ради него учиться бантики на кроссах завязывать самые разнообразные, никто его через весь коридор на руках таскать с балкона не будет. И это только за один день, а сколько Александр сделал для него за месяц?       Саша ни капли не жалел о каждой секунде, проведенной здесь. Каждая минута вспоминалась, приятно обволакивая в ту атмосферу дома, что Головин задумался о том, что для него теперь означает загадочное “дом”. Денис говорил, это человек, а Смолов говорил, это своя недвижимость. Вот и думай, кто из них прав, если есть и своя недвижимость, и свой человек.       Бублик-то он жевал спокойно, а вот сердечко тихо екало каждый раз, когда здравый смысл напоминал, что он уже давно принадлежит Ерохину, как и Ерохин принадлежит ему. Не то, чтобы младший был собственником, но кого он, собственно, наебывает. если правда собственник до мозга костей? В голове не укладывалась мысль, чтобы, внимание, его Александр с кем-то других - нахуй поубивает обоих. Мужчину, может, пожалеет, не чужие люди все-таки, но не факт.       – Просто я его люблю, – выставил самому себе аргумент Головин. – Очень сильно люблю. И давно. Просто я об этом не знал раньше.       – Ты что, сам с собой разговариваешь? – дверь захлопнулась, Александр быстро стянул кеды, левый отбрасывая куда-то на Кавказ, а правый бережно складывая на пару Сашкиных кросс. – Ну и кого ты так сильно любишь, что аж сам с собой разговариваешь. м?       – Никого я не люблю, только жрать, – полузащитник стремительно покраснел, демонстрируя Ерохину сдобу.       – Ну, все мы любим жрать, – по-философски отметил тот.       Кокорин проснулся первым, широко раскрыв глаза, после, заметив Диму, расслабляясь. В голове сразу же прояснилось абсолютно все, а мысль о том, что в этот раз он не уйдет - грела. Кокорин старался не обращать внимания на то, что это его комната, потому что этот факт абсолютно не имеет значения. Он мог бы уже сидеть у Артема, а так он лишь безуспешно пытался потянуться как-то так, чтобы не задеть локтем чужой нос. Проявляет заботу, скажут другие, но не хотелось портить себе такую красоту, которую срочно надо будить, иначе они снова не позавтракают. Идея разбудить полузащитника как-то приятно пришла сама по себе, но петербуржец решил ей последовать, потому что Дима ему столько всякого сказал, а он не то, что сказать не может, да даже действиями доказать своё ответное чувство. Саша испытывал бы стыд, если бы не знал, что Тарасов итак все знает, а Тарасов и правда знал, что между ними любовь, вот такая большая любовь. Морщась от своей же сопливости, Кокорин поддался вперёд, накрывая чужие губы.       – Вставай, индюк, все проспишь к хуям, – нападающий лукавил, слегка запугивая. – Дима, я кому говорю? Спать ночью надо было, не меня тискать.       – Если ты сейчас не замолчишь и не ляжешь обратно, то я буду тискать тебя всю оставшуюся жизнь и даже приходить во снах, – угроза звучала скорее комично, чем действительно грозно.       – Дим, ну я есть хочу.       – Тогда брось меня тут, – Тарасов приоткрыл один глаз. – Какой сегодня день недели? Среда? Твои главные фанатки сегодня отчалили.       Саша сделал вид, что сейчас откинется, стоило только упомянуть Дарью и Светлану. Они больше не предпринимали никаких сюрпризов, судя по всему, у бабок склероз, но шушукались за спиной. Чего не любил Кокорин больше всего - разговоров за спиной, которые могли довести его до бешенства. Сам нападающий старался следовать правилу правилу морали, что к тебе относятся так, как ты относишься к ним, а две женщины, видимо, хотели получить тонну дерьма. Только не получилось, невероятно радуя этим фактом петербуржца. У него были проблемы с контролем, а он за двадцать дней вечного шепота, окажись рядом, никого даже пальцем не тронул.       – Надо это отпраздновать, – подытожил Кокорин.       Дима рассмеялся, мазнув губами по щеке, обросшей щетиной. Полузащитник успел выяснить, что поцелуи в лоб вызывают у Саши бешенство, поэтому старался туда не смотреть, вдруг что. Артём объяснял это как: “да Кокошу раздражают абсолютно все, кто выше ста восьмидесяти пяти, он так злится из-за недостающих трёх сантиментов”. Диме, конечно, было смешно и тянуло пошутить, но обижать Кокорина не хотелось.       Саша протяжно застонал, желая остановить время. Кожей чувствуя горячее дыхание, Головин не мог понять, где именно так по-особенному жарко, потому что победитель его собственного конкурса “Мужчина года” определенно в чем-то его наебывал - не верил парень, что Ерохин, только что шептавший нежности-милости в губы, уже пальцами оглаживает коленку, с которой все началось. Мысли путались, в голове все сбилось, как, впрочем, и дыхание, а Александр не собирался останавливаться, наоборот, желая мерными действиями довести дело до конца.       – Стой, нет, стой, – младший слабо уперся руками в чужую грудь, успевшую освободиться от натиска футболки. – Саш, не сейчас.       – Почему? – мужчина послушно поднялся выше, случайно задевая пока что запрещенное, но все равно переместился на спину, поглаживая каждый позвонок.       – Саша, я закричу, если ещё раз там…       – Я понял-понял, – в подтверждение своих слов, Ерохин нежно чмокнул парня в лоб. – Но не понял, почему не сейчас, если что.       Головин глубоко втянул воздух, потому что ему срочно нужно было взять себя в руки, чтобы ответить на заданный вопрос, а он больше напоминал самому себе овощ, неспособный на данный момент связать даже двух слов. Даже в своих мыслях.       На самом деле, он просто боялся уверенности и настырности, что исходили от Александра. Это все хорошо, но он правда овощ какой-то. Квадрат среди многоугольников, как говорит Антон. Если в первый раз его жалели, то потом все стало нарастать, и Саша чувствовал, что он уничтожается и лепится заново в такие моменты. Словно не он сам стонал две минуты назад, не помня себя. Потому что Ерохин предугадывает, а может и сочиняет, желанья, которыми загорается младший после.       – Ты еще не отошел после прошлого раза? Болит? – из человека, по скромному мнению Акинфеева, развращавшего его, петербуржец превратился обратно в себя, преданно заглядывая в глаза.       – Все нормально, – успокоил его парень. – Неудобная поза просто была, нога, кажется, затекла. Продолжай, пожалуйста.       Марио сидел на лавочке, перебирая волосы Черри, удобно сложивший свою голову ему на колени. Им не нужно было говорить словами, чтобы разговаривать. Хватало взгляда, чтобы Фернандес улыбался от раздражения Дениса, вызванного шумными близнецами. Черышев не улыбался, но мужчина знал, тому настолько хорошо, что можно не улыбаться и вообще делать вид, словно тебя украли инопланетяне. Кто-то другой бы обязательно подумал, мол, Денис такой недовольный сегодня, а Марио видел правду в морщинках вокруг глаз, в совсем слегка приподнятых уголках губ, в мерно очерчивающих контур его собственной руки пальцах.       – Даже не верится, что уже месяц прошёл, – признался Денис. – Меня уже потеряли.       – Что там с Валенсией? – отвлеченно спросил Фернандес.       – Перехожу, – Черышев издал смешок. – Аренда волнует меньше всего пока что.       Марио покачал головой, потому что для него такие события были очень важными. Он тяжело переживал переход в ЦСКА, но в команде к нему сразу же стали относиться очень хорошо, всячески поддерживая. Вскоре он освоился, начал набирать форму, поэтому никаких претензий в его сторону не поступало и далее. А будет ли Валенсия также дружна к Черри, как ЦСКА к нему? Мужчина знал, что его парень давно хотел туда попасть, наконец-то добился этого, чему очень рад, но Марио боялся разладов в коллективе. Просто не хотелось видеть Черри хмурым в те редкие моменты, когда они могут быть вместе. Не хотелось видеть грусть в глазах, когда сходится время для удачного видеозвонка.       – Я очень рад за тебя, – после минутного молчания, произнёс Фернандес, чувствуя некую интимность данного момента.       Он, Черри, лавочка, природа, летний день, свежий воздух, голова Черри на его коленях, пальцы правой руки в волосах Черри, а пальцы правой переплетены с пальцами Черри. В каждом пункте мелькал Черри, напрягая этим Марио, потому что он, кажется, слишком влюблен. В каждом чертовом пункте идеального дня. Это ненормально, но, черт возьми, Марио уже не мог иначе. Он тонул в своем счастье. Без Дениса не мог случиться идеальный день. Правда, в этот летний день вечером обещают дождь и прохладу, а им с Черри придётся прощаться совсем скоро. Защитник вздохнул, пытаясь унять дрожь. Боязнь остаться без парня навсегда иногда охватывала каждую частичку тела, но сейчас Черышев был так близко, что эти глупые переживания надо оставить в прошлом и не заставлять волноваться кого-либо о нем.       – А ты не собираешься никуда?       – Не люблю бегать туда-сюда, – немного сморщившись, мужчина закусил нижнюю губу. – Знаешь, сложно приживаться.       – Странно. Думаю, такое солнышко везде рады видеть, – Денис наконец-то широко улыбнулся, демонстрируя ямочки.       Артём знал, что является далеко не самым идеальным человеком в этом мире, как и знал то, что Игорь на самом-то деле считает его таковым, как бы лицо свое не куксил и не возмущался. А нападающий мог и хотел с этим поспорить, потому что для него не было никакого хуже себя, никого лучше - Игоря. Артем видел каждый проеб Акинфеева, но не видел недостатков в самом Акинфееве, одни сплошные плюсы, хоть в Красную книгу его заноси под породой “охуениус”. Сам же здраво осмыслял, что это чересчур слепо и бесился. Ему не хотелось слепо любить человека, которого он сам вознёс в значимый для себя ранг. Вообще не хотелось любить слепо за красивую обложку. Только Игорь не мог не быть идеальным в любых очках - розовых, серых или солнцезащитных.       Их бы никто не понял, узнай про связь. Их бы никто не принял, будь они хоть самыми крутыми супергероями, хоть самыми опасными злодеями. Потому что они настолько разные, настолько чужие друг другу, что Артём признавал - окажись они не в одной сборной, а прохожими на улице, он бы с раздражением назвал своего мужа напыщенным пидорасом и прошёл мимо, сразу же выкинув этот инцидент из головы. Это не была любовь с первого взгляда, потому что им нужно было слишком долго притираться, чтобы перестать ссориться, кричать, что это все было ошибкой, как и участие друг дружки в совместном матче, а на следующий день вновь признаваться, - больше самому себе, - что это навсегда, что иначе (без друг друга) быть и не могло никогда. Дзюба не хотел сопливо возносить их отношения, за тридцатник перевалило все-таки, только от детского восторга из-за взаимности оправиться все еще не мог. Настроение само по себе поднималось, когда после сложнейшей тренировки понимаешь, что тебя кто-то ждёт и так же думает о тебе в этот момент, как ты о нем.       – Иногда я боюсь, что про нас кто-то узнает, – Артем случайно прикусил язык, зашипев от боли. – Только не из-за того, что мы оба мужики, а просто начнут же рассматривать под микроскопом, что и когда. Неприятно это. Хочу делить только с тобой и самыми близкими.       – У тебя полстраны близкие люди теперь, – привычно поерничал Акинфеев.       Нападающий никогда не задумывался, почему так произошло, но считал, что и не стоит об этом задумываться. Пока что они вдвоём в огромном ебучем мире, полном говна, но у них есть те, на кого можно положиться - значит, вдобавок есть смысл идти дальше. Теперь вместе делить каждую победу, посещать каждый матч. И Артем бы с радостью посвящал каждый гол в ворота Игоря самому Игорю, правда, Акинфеев его радости не разделит, но когда Тёма слушал Игоря в последний раз? Правильно, год назад, когда Акинфеев попросил его остановить бешеную перемотку каналов на повторе матча ЦСКА. И поклялся себе никогда больше не слушать Игоря. Ладно, Артем немного лукавил, но тогда пересрал, наверное, весь дом, а не только он один.       Возможно, идея выйти за территорию санатория равняется лучшей идее Кокорина за последние два года. Стоило пройти совсем немного, как взгляд уперся на небольшую поляну с сиренью. Сильнее уцепившись пальцами за чужие пальцы, он чувствовал предвкушение, а ноги сами несли его туда. Тарасов еле-еле поспевал за Сашей, начиная ворчать, только нападающий не собирался ничего объяснять полузащитнику.       Отношения у них больше напоминали футбол, где они меняются позициями, но играют не за одну команду, как все нормальные люди, а против друг друга. Вчера нападающим был Дима, сегодня - вновь Саша, заставляя своего брата по разуму следить за происходящем на поле чересчур внимательно. В их своеобразной борьбе не было победителей, но Дима боялся того дня, когда он появится, потому что не знал, что тогда случится. Если есть победитель, то должен быть и побежденный.       – И зачем мы сюда притащились? – устало переспросил железнодорожник.       – Лапу свою держи крепче, чтоб не упасть, – в противовес своим же словам, Кокорин задницей плюхнулся в зеленую-зеленую летнюю траву, благо, не мокрую, совсем не боясь испачкать брендовые штанишки, одновременно утягивая Тарасова за собой, как всегда.       Запах цветущей сирени наполнял его, окружал, даже слегка опьянял, сладко шептал на ухо: “сорви веточку”. Кокорин тонул в насыщенном синем небе, в летнем деньке, в совсем немного прогревшемся воздухе, но дыхание перехватывало и дышать совсем уж не представлялось возможным только тогда, когда Тарасов мелькал в поле зрения. На день обещали плюс двадцать пять, однако, Дима думал, что термометр вряд ли преодолеет отметку плюс двадцати одного. Саша активно портил природу, срывая ромашки, до которых мог дотянуться, и плел венок. Ветка сирени лежала между ними, придавая некое спокойствие.       Тарасов мягко откинулся на траву, предпочитая наблюдать за Сашей исподтишка. Мысли невольно крутились вокруг того, что неудобно будет жить на два города, а потом представлялся их общий дом, и мужчина понимал, что готов мотаться на Сапсане туда-сюда, лишь бы провести каждую свободную секунду с Кокориным. Тот напевал какую-то попсовую песню из недавно включенных Миранчуками. Тарасов усмехнулся от умения близнецов находить такую хуйню, что надолго застревала в голове, потому что после каждого спетого Кокориным словом в его голове бегущей строкой бежало продолжение.       – Вот скажи, в какую хуйню ты одеваешься? – Дима прикусил язык.       – В чем удобно, в том и ебобошусь, чего за предъявы пошли? – Саша по-ребячески показал ему язык, ни капли не расстраиваясь из-за необоснованной, на его взгляд, критики.       – Я б посмотрел, как эти шмотки лежат на полу в моем номере, – самоуверенно ухмыльнулся железнодорожник. – Самолично их сниму.       – Подождешь, – рассмеялся нападающий. – Хочу доплести венок, а потом можно хоть в горы. Давно, прикинь, не плел, пальцы отвыкли.       Диму умиляла Сашина нормальность того, что он плетёт венки, но Тарасов усмехнулся, потому что травяные пятна на заднице у Кокорина вряд ли отстирываются, но не в этом заключается коварный план, а в том, чтобы не сказать зенитовцу о приобретении. Пусть походит денек, подумает над своим поведением на следующий. Ему, конечно, понравилось вот так вот лежать, но за свое мини-падение Дима готов мстить до конца.       Федя сидел на бордюре, успешно делая вид, словно залипает в телефон, а на самом деле снова залипал на своих мальчиков. Если бы Миранчуков било током из-за касаний, то оба бы уже померли от болевого шока. Не то, чтобы Смолову не нравилась тактильность близнецов, просто иногда она переходила абсолютно все нормы. Наряду с тактильностью росло и желание потрогать все, что криво лежит, что двигается, что блестит и так далее. Если бы Смолова когда-нибудь попросили составить список того, что трогали когда-нибудь Миранчуки, то Смолов бы растерялся, потому что проще было бы составить список того, что они не трогали, ведь, как казалось мужчине, крокодилы в ужасе разбегались, когда слышали про двух полузащитников Локомотива. Вот и сейчас Антон по полю носился за Лешей, намереваясь завалить.       – Нечестно, братик! – младший остановился и сделал большой глоток воздуха. – Младшим нужно поддаваться!       – Ну ладно, – Леша с хитрой улыбкой подбежал к близнецу, заваливая того первым. – Попался.       Мужчина рассмеялся, зная, что на него не обратят внимания. Роль наблюдателя плотно приросла к нему в этих отношениях, но ничего не запрещало ему вмешиваться в любой момент, поэтому Федя поднялся и быстрым шагом подошёл к братьям. Отбивающийся Антон молил о помощи, как, впрочем, и Лёша, только Федя решил не поощрять обе стороны, раздав подзатыльник сначала старшему за обижания младшего, а потом младшему за то, что тот начал первый. Прочистив горло, Смолов заговорил:       – Сёмин звонил, говорит, ждёт и дождаться не может.       – Это он может, – Тоша еще не отдышался до конца, поэтому звучал не просто хрипло. – Надеюсь, ты передал от нас привет.       – И от Димы, – добавил Леша.       – И от тараканов в голове Кокоши, – фыркнул Федя.       Антон пожал плечами, мол, твоё дело. Леша нахмурился. Он уже встал и оттряхнулся, поэтому сейчас помогал подняться брату. Тот с опаской принял протянутую руку, но подставы не последовало. Тоша плечом прижался к плечу Леши, носом зарываясь в волосах. Нападающий щелкнул старшего по лбу, из-за чего тот сначала сделал обиженный вид, а после рассмеялся. Летний день плавно переходил в осенний вечер.       Акинфеев отгонял от себя плохие мысли, стараясь насладиться последним спокойным днем в зверинце-цирке среди людей, по ошибке названных игроками Сборной России. Две главные макаки, из-за которых весь его отдых внезапно решил полететь в ебеня, даже в Сборную уже два года не вызывались, потому что дебилы, ну а как иначе, если взрослые мужчины кидаются в друг друга апельсинами и умудряются попадать в нормальных людей? Главное, нельзя же было на завтраке эти фрукты ебучие съесть, надо с ними таскаться, ну макаки же. Артем, задорно смеясь, предложил апельсиново-яблочный мировой обмен, только Артем, к сожалению своего мужа, даже не рассматривал вариант того, чтобы не кидать в Тарасова яблоком, а просто спокойно по-человечески передать.       На улице начался самый настоящий ливень, плавно переходящий в град, а ведь еще совсем недавно ничего не предвещало беды. Пора все-таки смотреть погоду по утрам, чтобы не оказываться настолько неподготовленным к ужасу номер один в жизни номера один. Игорь возвел взгляд к потолку, представив на секунду, что это небо. Такое же голубое, как всего полтора часа назад. Спрашивая у Бога, за что ему это, вратарь даже не надеялся на ответ, но молния сразу же показалась во всем величии именно в том окне, возле которого вчетвером шушукались Дзюба, Таракокорики и Смолов, затесавшийся непонятно каким пнем. Игорь посчитал это хорошим знаком.       Все на ужин собирались вообще-то, но погода решила, судя по всему, что можно и поголодать один вечерок. Так потихоньку и собрались большой компанией, все одиннадцать, хоть сейчас снова Испанию громи. Акинфеев выглядел настолько грозно, аж Дзюбе в какой-то момент показалось, что в таком бы состоянии Игорек и хорватов разгромил. Апельсином, честно обмененным.       Глядя на Миранчуков и Данила, которого те отвоевали с боем, Акинфеев вздохнул. Смолов нашел место, куда бы ему деться, пока близнецы развлекали Даню, а вот самому Игорю без опоры в виде сына приходилось тихо переговариваться с сидящим на соседнем диванчике справа Денисом, который чаще отвлекался на то, чтобы перейти на испанский и агрессивно доказать что-то Фернандесу. Артем жестом попросил только спустившегося Ерохина подойти, а Саша, заметив Игоря, поспешил к нему. Акинфеев обреченно выдохнул, когда голова мелкого нашла своё место на его плече. Его тоже раздражала вынужденная разлука, с которой он ничего не мог поделать. И раздражала она его еще сильнее, чем Ерохина. Собственное бессилие в такой ситуации и разлука. Два главных врага профессиональных футболистов.       – Игорь, – тихо позвал Головин, поднимая взгляд на капитана. – Я буду скучать.       – Я тоже, Цыпленок.       Головин убивался размышлениями о том, как теперь без Ерохина, но забывал про Игоря, который значил для него многое, возможно, даже чуточку больше, чем мужчина. Ерохина ворвался неожиданно, дарил самые лучшие моменты, но без Игоревского шипения “только попробуй отказать ему” в самом начале их пути, Сашка бы уже десять раз струсил и уехал. Игорь оказывал ему немыслимую поддержку. В какой бы клуб он не перешёл, Саша кусал губы, потому что Капитан навсегда останется для него номером Один. Парень помнил свой детский восторг от мужчины, хотел стать таким же, когда молодой Акинфеев только встал на ворота Сборной, а теперь Акинфеев рядом с ним и заботится о нем, помогая успокоить неоправданную дрожь и давая последние предостережения. Головин поступал неправильно, но сердце бешено билось каждый раз, когда он вспоминал про то, что теперь такого не будет. Не будет скомканных объятий перед матчем, не будет отборного мата, не будет колоться щетина, когда его будут успокаивать после незабитого решающего гола. Его и успокаивать-то больше не будут.       Саша мог дать ответ на вопрос: “что такое дом?”. Дом - это не один особенный человек и не недвижимость. Дом - это особенное место, где тебя любят и ждут. Дом остаётся в России, а он, к сожалению, остаться не может. Как же поздно до него всё дошло и как же страшно теперь это всё проебать.       – Просто обещай мне, что не будешь убиваться из-за того, что ты там якобы один, – Игорь смотрел внимательно, сощурился так, заставляя стыдливо отвести взгляд, потому что Головин-то убивался уже заранее, не мог иначе. – Знаешь же прекрасно, что у тебя есть мы с Тёмой, и Ерохин твой тебя пасет, как барашка. Это все временно, Цыплёнок. Мы всегда тебе поможем и примем в любое время. В любой ситуации мы встанем на твою сторону, только скажи, если кто-то посмеет обидеть.       – Игорь… – Головин прикрыл глаза. – Просто… спасибо за то, что ты для меня сделал. Это бесценно.       – Мы семья, Сашка. Семью не благодарят.       Сашка почувствовал мокроту на ресницах, быстро стирая тыльной стороной руки, потому что ну честное слово, не хватало еще расплакаться. Не навсегда же прощаются. Только полузащитник знал, что не из-за этого влага появилась. Просто Игорь никогда так искренне не говорил, просто Игорь семьёй его считал, а Саша вообще не понимал, как так получилось. И любая самая ценная награда теперь с капитанским “семья” никогда сравниться не сможет. Даже град прекратился, оставив лишь ливень, оплакивая то, что потонуло в нем где-то под щемящим счастьем. Теперь в туалет больше сходит.       Это временно. И Монако, и ливень, и разлука, и тучи за окном. Все это временно, а добрые по-отечески глаза Игоря, крепкие объятия Тёмы и едва ощутимый поцелуй в макушку от Ерохина останутся навсегда. Иначе никак.