Санаторий

      Саша лежал с закрытыми глазами, наивно полагая, что это поможет отдалиться четвергу куда-нибудь от него подальше. Только таким способом поменять дату ещё ни у кого не получалось, поэтому он лишь слушал размеренное дыхание Александра, крепко прижимающего его к себе. Головина конкретно так сдавливало, только будить мужчину не хотелось, потому что он здраво понимал, что это предпоследнее утро рядом, на завтрашнее можно и не рассчитывать, с самого утра ведь суматоха появится. Волнения перед Монако пропали, осталось только жгучее разочарование в самом себе, что не углядел раньше, не сблизился раньше. Не было бы сейчас и Монако, и расстояния бы не было, только уже поздняк меняться, как бы этого не желал Головин.       – Цыплёночек? Доброе утро? – шепотом начал разговор Ерохин.       – Да ты заебал, хотя бы просто Цыпленком называй, – пробурчал парень, пряча покрасневшее лицо.       Скажи Саше, что брутальный с виду Ерохин любит кофе с молоком и корицей, листает тамблер-паблики и с ходу придумывает сотни вариаций уменьшительно-ласкательных, младший бы посмеялся, мол, ты че, земля тебе пухом, а сейчас оказалось, что так действительно и есть. Не зря же все эти фотосессии милюшные, эстетические для инстаграмчиков, правда? А ещё Александр любил касаться так, что место током хуярит, а колени подгибаются. И улыбался, к слову, так же, прямо сил больше так жить не было.       – Разбежался и упал, Цыпа, – обворожительно, как умеет, улыбнулся Ерохин.       В животе узлом стянуло, дышать на какой-то момент стало тяжело, словно ему на живот телевизор упал, но Головин, проморгавшись, вновь мог здраво осмыслять. Нервничает перед чужой страной, плевать, что минуту назад сам себе признался в обратном. С каждым взглядом, с каждым вздохом, с каждым шагом Саша все больше увязал в Ерохине, только по-неопытности своей так боялся все испортить, что руки ходуном ходили, особенно представить стоило, как не его по макушке трепать будут. И не ему сушки, непонятно откуда появившиеся, видимо, из личных запасов, в кровать таскать, потому что завтрак-то они опять проспали.       – А ты ничего с прической делать не хочешь?       – Не знаю, – пожал плечами петербуржец. – Но мешает пиздец, как ты так ходишь?       – Да заебись, – Головин отвечал на автомате, но, стоило только повторить сцену в голове, замер: – А рыцари матом не ругаются.       – Из тебя очень плохой рыцарь вышел бы, – щелкнул его по носу Александр.       Кокорин лениво рассматривал мокрые капли на руке, гоняя оставшиеся туда-сюда, тем самым, растирая по коже. Упав на кровать лицом, ему настолько стало лень двигаться, что Саша предпринял важное решение не двигаться хотя бы до тех пор, пока из душа не выйдет Дима. А там можно и повернуться на спину, возможно, даже встать. Не факт, смотря по эффектности появления этого покемона.       Дима, правда, эффектно появляться не планировал, тихонько вставая на пороге между комнатой и ванной. Он плечом упёрся в косяк, складывая руки на груди.       – Полотенца для сверхразумов или яко? – вопросительно приподнял бровь Тарасов.       В отличие от своего брата по разуму, Тарасов обмотал полотенце вокруг бедер, то ли не желая смущать, то ли не желая вызывать лишнее внимание, только Кокорин все равно заинтересованно приподнялся, быстро опускаясь обратно. Ну вот, с полотенцем он чего там не видел? Вот без него можно было бы и посмотреть, а так лучше поваляться еще немного.       – Полотенца для гандонов, – Саша послал мужчине воздушный поцелуйчик, довольно ухмыляясь.       – Тогда я удивлён, почему ты весь не в полотенцах.       – Потому что я пидорас, – объяснил он. – Так не хочу никуда вставать, а еще, блин, вещи собирать надо.       – Мы не решили одну вещь, если что, – Тарасов вывернул рубашку, в которой пришёл сюда вчера. – Мне с тобой можно? Сам понимаешь..       – Если хочешь, – повел плечом Кокорин, закусив щеку изнутри, чтобы не закричать.       Потому что да, да, да! Естественно, с ним! Не возвращаться в дом, где тебя не ждут; не возвращаться в жизнь, где тебя не любят. Саша раздражённо потер плечо, потому что старость - не радость, как в молодости, не повыебываешься. Хорошо хоть, у него не ключица ебу дала, иначе можно было бы сразу всего себя закапывать.       – Тогда с тобой, – подытожил Тарасов. – Пойду билеты покупать, покажешь свою холостяцкую хату.       – Холостяцкую? – выгнул бровь Кокорин. – А если у меня гарем там? Будешь пятой женой?       – Тогда я всех выгоню нахуй и останусь единственной.       Смолов опасливо смотрел на близнецов, начиная уже волноваться за их скорое физическое состояние, потому что казалось, что еще немного, и они оба разделают друг другу за сраную пару кроссовок. Настало время собирать чемоданы, и Федя задницей чувствовал скорую трагедию. Сразу после реплики Лели, что нужно первым делом выбрать те шмотки, которые они наденут завтра, но кто же мог догадаться о том, никогда такого не было и вот опять, что Антон вцепится в засмотренную Лешей пару обуви? Федя мужественно терпел, не говоря ни слова, потому что на данный момент это было травмоопасно. Между мальчиками искрило, даже, наверное, выжигало каждый атом Смолова. Невольно пропуская мысль, как можно жить без этих мелких споров, мужчина широко улыбнулся, сразу же отворачиваясь к шкафу, надеясь на то, что его слабость не заметили. Они тут битвы не смерть устраивают, а он смеётся - непорядок. Миранчуки такие котята всё-таки.       – Леша, отдай по-хорошему, – Антон смотрел серьёзно, старался не моргать, уверенный в том, что брат уступит.       – Старшим нужно уступать, – прозвучало довольно-таки нравоучительно, но наперекор Антону.       Федя носился по номеру, собирая каждую вещичку, а близнецы, сидя вокруг чемодана, размещенного по центру кровати, бережно складывали вещи. Смолов каждый раз удивлялся, как такие раздолбаи умудрялись так аккуратно складывать вещи, тютелька-к-тютельке, как вообще их можно был научить этому, но Елена лишь хитро улыбалась и отвечала, что это дело фирмы. Леша в такие моменты закусывал щеку изнутри, пытаясь не засмеяться. Просто в один момент Антону надоело жить в сраче, каким бы свином тот не был, а старшему оставалось только согласиться и самому начать обучаться сложному искусству. В общем, Смолов, чьи вещи раньше валялись поглаженные, но комком, сейчас сам выглядел тютелька-в-тютельку.       – Я младше всего на пятнадцать минут, – напомнил Антон, но после продолжил более томно: – Ну братик.       Леша сжал челюсть со своей силы, чтобы не признать своё поражение, потому что от голоса Тоши было невозможно не завестись, а томное “братик” всегда являлось запрещенным приемом, чем и пользовался близнец. Старший был за честную игру, поэтому в этот раз так просто сдаваться не планировал. Не в этот, блять, раз, хотя бесконечно хотелось наплевать на собирание шмоток, сесть поближе и за руку утащить Федю обратно в кровать. Смолов в это время успешно делал вид, что слился с интерьером мебели, но не из-за того, что за котятами было интереснее наблюдать, сложно сдерживаться, когда у тебя такие котята почти что под боком, а из-за того, что у него оставались масштабно-приятные планы на вечер, которые нарушать совершенно не хотелось.       – Мирансуки, вы забыли, чем мы занимаемся? – Федя грозно нахмурился, сложив руки на груди. – Совсем обленились, мальчишки, стыдно должно быть.       – Он не отдает мою пару обуви! – возмутился младший.       – И что? – невозмутимости мужчины оставалось только завидовать. – Тогда сделаем так.       Нападающий, под аккомпанемент охуевших с такого расклада взглядов, мягко забрал из рук сидящего ближе Леши левый кроссовок, надевая. Слегка жало, конечно, но если это поможет зарубить конфликт, то он завтра потерпит. Только чтоб ни одному из похожих не досталось, пусть ищут среди своей горы другие. Одинаково любимых явно больше не найдут.       – Ну вот, Антон, отдавай второй, завтра я в них поебошу, – Смолов спокойно наблюдал за тем, как неверяще глядящий на него Тоша разжимает пальцы. – Хороший мальчик.       – А я? – надулся Леша.       – А ты - братик, – полузащитник облизнулся, мутно глядя на Федю в их, блин, обуви.       Игорь лежал на животе у Дзюбы, перебирая волосы Дани, свернувшегося под боком. Неудобно, но хотелось прочувствовать момент последних спокойных деньков, а потом тренировки-сборы-матчи в бесконечном порядке, не прерываясь. И с Даней так много времени проводить все равно не получится, хоть с собой его таскай. Такой трюк, конечно, пару раз пройдёт, только потом ему все равно намекнут, что не стоит. В мыслях впервые за долгое время не было ничего, продлить мгновение не хотелось, как и не мечталось, чтобы август начался заново. Игорь абсолютно не понимал, как умудрилось пройти больше трёх недель так бесследно, потому что совсем недавно еще они с Артёмом спорили насчёт этой поездки, и Артём по плечам оголенным гладил, говорил, все нормально будет. И стало. Акинфеев не мог поверить в собственную семью. Теперь уже настоящую, будто из сказок для девочек, в которых любовь миром правит. Не шаблонную, если кто узнает - Дане сладко не будет из-за менталитета, но мужчине так плевать, что там кто подумает, потому что им этого не понять. Стандартные семьи, из которых счастливы четыре процента населения России. У них с Тёмой до сих пор искрится и искриться будет дальше, а Даня взрослый уже почти, умный мальчик, видит, что папа счастлив. И нос так морщит, когда Артем пальцем в краску залезает и по носу сыну ведёт, “отцом” называет.       Никто, блять, не посмеет поставить под сомнения то, что между ними. Игорь самолично глотку перегрызет, кто на Данила криво посмотрит. Никто не имеет права осуждать их и тем более, подставлять под его чувства сына. Акинфеев боялся того дня, когда всплывёт ненужная информация, но и ждал. В душе тлела надежда, что это случится уже после завершения карьеры обоих, потому что тогда не нужно будет ставить крест на будущем. Они отлично смогут прожить и без мнимой “легендарности” зато вдвоём, не боясь “того самого” дня, который может и не наступить вовсе. Может, но не факт, что не наступит. Это всё его глупые переживания. Глупые мысли. Цыплёнок заразный просто.       – Тём, что делать будем? Я имею в виду, ты сразу в Питер?       – Да, Игорек, – Дзюба оторвал взгляд от телевизора, всматриваясь в лицо мужа. – Давай будем делать вид, что ничего этого не было. Не хочу лишних вопросов. Если и жениться, то как-то тихо. И Даню не афишировать.       Улыбку смыло, но он совершенно не расстроился, конечно же, нет. Этого стоило ожидать. Никто не захочет быть замечен в такой связи, тем более, что итак достаточно людей, знающих об этом. Артем прав, им стоит делать вид, что не было пьяных разговоров, не было кружек чая на подоконнике, не было Даниных “отец и пап”. Игорь же знает, что это было, значит, это было. Только не для всех остальных. Он же сам долгие годы пытался скрыть свою личную жизнь от других, тогда почему сейчас-то о ней хочется громко кричать, голос к хуям срывая?       Единственное, что Игорь мог здраво осмыслять, смотря в стену и до крови прикусывая нижнюю губу, так это то, что Тёма первый сорвется. Даже если сейчас принять правила игры, Тёма выйдет проигравшим. И Акинфеев не будет против, когда придётся поддаться, чтобы обмануть соперника.       – Ты не можешь уже сам иначе, ты постоянно говоришь о том, что я лучший, уже просто на автомате, – Игорь вздохнул. – Мы не сможем делать вид, что ничего нет. Тем более, ты собирался его с собой таскать.       – И буду таскать, – уверенно заявил Артём. – Мало ли, кого я таскаю…       – Ну да, ты же обычно детей воруешь, – хмыкнул Акинфеев. – Я понимаю, что ты имеешь в виду, но это можно было назвать четырьмя словами “не палимся перед журналюгами”, а не заставлять меня волноваться.       – Прости. Сам же знаешь, что иногда говорю, не думая, – Артем покачал головой.       Марио лежал на груди у Дениса, крутящего у себя на пальце кудряшки мужчины. Марио недовольно хмурился и все-таки кусил Черышева за палец. Представить, что в Москве Черри сразу поедет в аэропорт, а он останется временно один - сложно. Настолько долго оставаться вместе, чтобы потом все равно расставаться - больно. Потому что правда много времени вместе были, а от этого расставания всегда более неприятные. Вот ты привыкаешь к Черри, Черри в эти моменты рядом, только теперь нет Черри. Нет, он есть, но не рядом.       – Поскорее бы уже матчи сборной, – протянул Фернандес.       – Я еще даже не уехал, – со смехом ответил Черышев.       – А я уже скучаю, – настаивал мужчина.       Черышев пожал плечами, погладив его по голове. Он тоже будет очень скучать, но у него новый клуб: бешеные тренировки, налаживание отношений со всеми, попытки сразу попасть в основу. Ему не совсем уж до этого, только Денис понимал, что без Марио всего этого не надо. Зачем ему награды, титулы, кубки, если рядом нет Фернандеса? Армейца, бразильца, кудрявого солнышка. Чувства остаются все еще на первом месте, кем бы ты не был. И в этом заключается проблема футбола: или ты забиваешь на футбол, или на отношения. Денис не хотел забивать вообще ни на что, потому что футбол уже привычкой стал, а Марио не привычка, он нечто более важное. Рано или поздно все привычки забываются, про футбол ему придётся забыть совсем скоро, а пока что надо выжать максимум.       – Не скучай, я же вернусь в Нашу Сборную, – выделяя слово “нашу”, Денис прижался губами к макушке.       Саша счастливо улыбался, открыв галерею в телефоне. Он знал, что без Ерохина будет сложнее, чем раньше, ведь любовь, как наркотик, медленно проникает в самую глубь, вызывает привыкание, а потом сидишь и не можешь вспомнить, как жил-то раньше. И даже жопа в такие моменты болит фантомно, а теперь точно будет болеть, следующих разов, блин, ждать. Любовь вызывает зависимость и привыкание, только длится недолго, а Ерохин немаленький мальчик, ему уже небольших романов недостаточно. Когда совсем уж наступит отметка “тридцать”, которую многие боятся, ты уже задумываешься о том, как правильно растить детей и как правильно мириться с супругой. В его случае - с супругом. С молодым неугомонным Цыпленком, что сейчас на коленях у него сидит лицом к лицу и хихикает с чего-то.       – Смотри, от смеха не обоссысь, – ерничает Ерохин. – Тебе не кажется, что мы собирались собираться?       – Да не, нахуй надо, итак же хорошо сидим, – Головин прикусил за шею. – А можно засосы понаставлять?       – Цыпленочек, а ты собственник? Спины мало стало? – Александр выглядит удивленным, словно искренне не понимает, как в таком маленьком Саше столько собственнических замашек.       Головин покраснел, потому что спину-то он вчера правда случайно расцарапал. Не рассчитал слегка, но старший вчера вообще не протеста не устраивал, между прочим, сам же его провоцировал, падла какая-то. Ну, не какая-то, а определённая, но это неважно. Главное, что на нем теперь живого места нет, а Александр только спиной отделался. Еще и нога затекла, не самые приятные, между прочим, ощущения, а от рыцаря-хуицаря одни только колкости. Вроде, с Антоном не общается, хули надо?       – Да, – не увиливая от темы, Саша внимательно посмотрел на мужчину. – Я хочу, чтобы ты только моим был. Знаешь, чтоб издалека было видно, что ты занят. Можно без указания авторства.       – А вы хитрый, Сашка, тип, – рассмеялся Ерохин. – Ставь, сколько влезет, только сильно не кусайся. У Цыплят зубы режутся.       Головин счастливо улыбнулся, излучая домашность момента. Он готов быть ради Ерохина любым - хоть по-вчерашнему кричать, хоть по-утреннему мурчать. Лишь бы греться в чужих объятиях, пальцы в чужих ладонях, а уши опалять жарким дыханием. Саша жалел, что они оба футболисты, потому что у них меньше шансов на то, чтобы удачно признаться. Это многие поп-певцы могут говорить, о чем угодно, на их концерты приходить еще больше будут, а у них же суровые мужики-болельщики. Девочки, конечно, радовались бы и в песок писались, только не хотелось, чтобы во время игры в тебя помидорами полетело. Или чем в опущенных кидают? Саша не считал себя или Ерохина, или кого-то ещё из их Сборной опущенными, но никто же спрашивать их не будет, какие они. Только сторис, где между ними дружба; фотки, где между ними кто-то стоит; реклама, где между ними девяносто метров. Всегда нужно жить, чтобы между вами было “между”, а в этом предложении их, между прочим, три.       – Чувствую себя новым человеком, – после минутного молчания, признался Тарасов.       – Чувствую себя всратым, – вдыхая терпкий дым, Миранчук чувствовал, будто весь воздух в мире пропал, оставив ему, как возможный вариант для дыхания, только сигарету в руке. – И не говори, что я не прав.       Тарасов сморщился, когда мелкий потянулся за второй, заканчивая пачку. За неделю, браво, Тоша-уебоша. Дима не мог злиться на уже взрослого лба, только как не злиться, если правда еще мелким и зелёным его помнишь? Еще тогда ведь между ними дружба пошла, не мог Миранчук на месте усидеть, бесил этим всех, ругались, что мог бы и брата пример взять, сидит спокойно. А Тарасов сам фыркал на них, Антоновское бешенство поддерживал. Не заметил, как увяз и без советов Миранчука не мог уже. Если кто-то когда интересуется, как зовут лучшего друга Димы, все сначала, не подумав, бросают “Тоха же”, а после только вспоминают про Лешу. Антона нет без Леши, они всегда вдвоём, а все равно Тоши гораздо больше около Тарасова.       – Тебе не кажется, что в двадцать два поздно начинать курить?       – Тебе не кажется, что… – Антону не нужно было продолжать, потому что Дима приподнял правую бровь, мол, удиви меня своим колким комментарием и вспомни, кто тебя всему этому учил.       Миранчук отвел взгляд, покачав головой. Дима всегда оставался неким примером для него, как можно оставаться не озлобленной тварью и при этом не сломаться от груза новостных заголовков, а троллем, стебать всех вокруг, даже самого себя. Тарасов стойко принимал собственные проебы, молча терпел, не размахивал руками, доказывая невиновность. Антон так не мог, если рядом Дима был, всегда взглядом в него тыкался, помощи безмолвно просил. И Дима помогал, как тогда, когда младший совсем младший был. Не мог уже не помогать.       А Леша-то сначала хмурился на нового друга брата. Не ревновал, наверное, просто с подозрением относился. Тоша понимал, потому что разница в возрасте у них приличная, но так получилось и разлучаться не хотелось. Диме нужен был тот, кто не станет осуждать за проебы, а Миранчук никогда не вспоминал, если Дима их путал. Все в Локомотиве шугались от Антоновского “вообще-то”, только Тарасова по плечу хлопали всегда, мол, дедок, к окулисту сходи. Антону нужен был тот, кто всегда безмолвно поймёт, что все катится в ебеня. И Дима тонко улавливал момент, когда все катилось в ебеня, потому что сложно не улавливать, если сам раньше в этих ебенях катался, как снежный ком.       – Что случилось у красавицы?       – Я просто боюсь.       – Надеюсь, штанишки ты еще ни одни не попортил, – оба хрипло рассмеялись.       Какими бы похожими Миранчуки не были внешне или внутри, оба все равно отличались. Дима чутко мог чувствовать эту грань. Если кто-то смеётся с его ебланских шуток, то это Антон, а если кто-то шутит ебланские шутки наравне, то это Леша. Тарасов не понимал, как в самом начале отношений Смолов ходил разглядывать родинки. Мало того, что это неудобно, так еще и похожие быстро эти просекли. Дима все ходил, подыгрывал их проверкам.       – Я не представляю, что будет, если я не смогу удержаться в основе, – Миранчук прикрыл глаза, смахивая пепел. – Федя будет, Лешка будет, а я… в Иртыше каком-нибудь буду мяч гонять, а в Москву в гости приезжать.       – Да хуй там плавал, – возразил Тарасов. – Со мной на лавке почиллишь, кофеек попьем. А можно и покрепче чего-нибудь.       Марио прикусил губу, смотря на чемоданы. Они с Денисом уже собрались, в отличие от Головина и Ерохина. Если Черышев, насвистывая весёлую песенку и время от времени прижимаясь к нему всеми сторонами себя, поддерживая, то Фернандес делал это нехотя. Зато совсем скоро они вновь встретятся в Сборной, где вместе покажут достойный результат. Пока что он будет забивать голы за ЦСКА и радовать Черри, а он уверен, что Черри будет радоваться за его команду, даже если сам болеет за другую. Ну, не очень нравится Черышеву команда, зато нравится наблюдать за успехами своего мужчины в этой команде. Черышев бы в любом случае наблюдал бы за успехами Марио, будь тот хоть в Томи, хоть в СКА-Хабаровске.       – Мась, улыбнись, – Денис подошёл со спины, обвивая руками талию Фернандеса.       – Я улыбаюсь, – пожал плечами Марио. – В себя улыбаюсь.       – Да-да, я вижу.       Легко чмокая армейца в плечо, испанец покачался из стороны в сторону, качая своими действиями и свое солнышко. Ему хотелось передать собственную уверенность, передать собственное спокойствие и заставить верить в скорое продолжение их истории. Марио в его толстовке, накинутой на себя явно наспех, выглядел чересчур мило, а его домашняя растрепанность придавала ещё большей уверенности в его словах, а как иначе, если Марио - его дом?       Единственное, что тяготило Дениса - приближение встречи с отцом, но так хотелось забрать все расстройства мужчины, что он на какой-то момент забыл об этом. Только вспомнив об этом, Черышев замер, покусывая верхнюю губу. Тихий смешок бразильца разрушил минутное помутнение. Полузащитнику очень льстило, что Марио замечает все мелочи, связанные с ним. И сейчас заметил, как напряглись плечи парня. Как даже дышать Денис перестал. И молча сгладил острый ужас.       Чемоданы привлекали внимание собственной пестротой, вдобавок еще и стоя посреди комнаты, но Черышев, прижимая мужчину к двери, никогда бы не обратил на дурацкие чемоданы внимания, если бы не стремительно потащил их к кровати, сразу же коленом тыкаясь в неприятную поверхность.       – Сука-а, – на глазах выступили непроизвольные слёзы, сбивая весь накал его возбуждения.       – Ну, Черри, ты даёшь, конечно, – Марио осторожно кончиками пальцев дотронулся до ушибленной части ноги, чтобы не причинить неоправданную боль. – Сильно болит? Жить сможешь?       Денис кивнул, проморгался, смахивая рефлекторные слёзы. Просто правда неожиданно этот ебучий чемодан воздвиг, причём, его собственный. Надо будет поменять его, а то мало ли, когда этот дурацкий чемодан снова захочет испортить его планы. Секс безусловно сорван, зато можно просто поваляться с любимым человеком, да. И залипнуть на собственную коленку, на которой красовался розовый пластырь, заботливо налепленный на синяк. Нужно же умудриться было получить синяк так глупо, просто врезавшись в чемодан! Че-мо-дан!       – Прости, – на выдохе произнёс Черышев.       – Ты чего? Все нормально, – это даже не поцелуй, просто короткое прижатие губ к губам.       Кого не ожидал увидеть Акинфеев, лежащим на его любимом барашке, так это Смолова, что шипел на “неразумное” животное и вытаскивал что-то из шерсти, как понял Игорь, шишку. Вратарь вопросительно приподнял бровь, глядя на Федю, когда тот соизволил оторвать голову. Нападающий смутился, но стойко молчал, не желая ничего объяснять капитану. Бывшему капитану. Их точки никак не соприкасались, кроме мнимого капитанства Игоря, потому что Смолов не нуждался в словах, которые он слышал уже тысячи раз от кучи других человек. Акинфеев ни разу с момента начала Чемпионата не заговорил с ним, а Феде хватало лишь взглядов. Разъяренных, сочувствующих, полных ненависти, полных грусти, ведь: “Ты можешь лучше. Ты не показываешь достаточный результат. Соберись уже наконец. Смолов, блять”.       У них бы все равно в тот вечер общий язык найти не получилось бы, так что, губу он ему разбил вполне себе справедливо. Федя понимал, что его собственные мальчики иногда ведут себя по-мудачески, да он сам не святой, но Акинфеев побил все рекорды в тот вечер, опуская настолько колкие шутки, что бить надо было сразу по-хорошему. Сказал бы спасибо, что ли, за то, что Смолов не стал истерить, а потихоньку ебнул в туалете. А вот не надо, блин, с ним в туалет один-на-один ходить, вот такие вот сюрпризы.       Железнодорожник гнал от себя непрошенные воспоминания, пытаясь сосредоточиться на настоящем. Это было давно. У них теперь нормальные отношения, ведь и у него появилась терпимость к чужим косякам, и Акинфеева перестал мучить недотрах. Спасибо Тёме.       Только Игорь видел его насквозь своим ебучим колким взглядом. И Федор Михайлович никогда не признаётся, что избегает его. Потому что это правда. Потому что Акинфеев чересчур уж Акинфеев.       – И что ты тут забыл? – сложив руки на груди, насмешливо поинтересовался вратарь, буквально вынуждая Федю сжать челюсть до скрежета, лишь бы не выдать язвительный панч.       – Нельзя? – скрывай страх за напускной грубостью.       Их общение вообще изначально не задалось, даже не в тот вечер именно, потому что Акинфеева бесила несерьезность Смолова во всех спектрах жизни, а Смолов не собирался подстраиваться под мнение какого-то капитанишки. Федя корчил рожицы, тыкал факи, показывал язык, а потом случился провал, который Игорь искренне пытался забыть. Молодые же, глупые были. Они не должны были. Он не должен был. Только колкости сами на языке появились, стоило лишь увидеть Смолова. Даже спустя столько лет желание повторить тот вечер появилось, долго он молчал.       – Неожиданные гости.       – Не наделал в штаны от неожиданности? – пришло время нападающего насмехаться. – Детский сад какой-то.       – Который разводишь ты, – парировал вратарь. – До сих пор собственный провал жжется, феноменальный?       – Смотри, не обожгись, – Федя снова почувствовал себя тем молодым парнем, когда показывал язык Игорю.       Быстро отвернувшись в другую от мужчины сторону, Смолов размеренно дышал, перебирая шерсть. Не то, чтобы железнодорожник вообще планировал себя приходить, только этот барашек так Антона напоминал, что ему срочно пришлось гуглить, что едят бараны. Если бы Тоха был животным, то, наверное, таким, хотя, он и без лапок с хвостами напоминал всех сразу: начиная от обезьяны, а заканчивая носорогом. Ладно, нападающий преувеличивал, но вот Лешу сразу видно - тот котёнок с мокрым носом.       Когда Игорь обошел его и сел рядом, щекой тыкаясь в мягкий бок, Смолов нахмурился, но ничего не сказал, а Игорь ничего не собирался пояснять феноменальному.       Ерохин невесомо гладил по волосам Цыплёнка, желая, чтобы тот никогда не грустил из-за их временных разлук. Когда-нибудь они булко играть за один клуб, а пока что у них одна сборная, что должно добавлять уверенности в скорой встрече. Да, в сентябре они вряд ли встретятся, но если у Александра найдётся хоть один выходной, он полетит к Сашке на пару часов, лишь бы провести время вместе. Было бы забавным посмотреть на парня в Зенитовской форме, хотя величественный красный все же шёл ему больше. Но не ЦСКА. Хоть Спартак, хоть любая другая красненькая команда, но больше не ЦСКА. Мужчина не видел Головина в том ЦСКА, который формируется сейчас. Саша достоин играть с победителями, а в победе собственной команды в этом сезоне он не сомневался. Так что, незадолго до окончания пятилетнего контракта можно будет так между делом всем намекнуть, кто тут чемпион. Саше - на Зенит, Зениту - на Сашу.       – Саш, заснул уже? – привычно шёпотом заговорил он.       – Нет, – Головин, не думая ни секунды, подался вперёд, ища прикосновения, убаюкивающие его до этого. – Руку верни, а то откушу.       – Боюсь-боюсь, – тихонько рассмеялся мужчина, желая не рушить атмосферу ночи. – Когда тебе в твоём Монако форму будут выдавать, привези футболочку. Или толстовочку. Только с фамилией чур.       – Ты не войдешь, – сонно пробурчал парень.       – Ради твоей фамилии я войду в любую вещь.       Ерохин ни капли не лукавил. Он правда был настроен серьёзным по отношению к Цыпленку, поэтому хотел бесконечно радовать этого ребёнка. А то, что Сашку насмешит Ерохин в его футболке - он уверен в этом. Выучил же уже открытого ко всем Сашку, лучше Игоря расскажет, где у Саши любимый момент мультика в точности до секунд, а на каких фильмах Саша расстраивается сильно. Головин не скрывал этого, хоть стыдился и стеснялся самого себя, но Александр хватался за чужие запястья, когда парень хотел закрыть лицо руками во время перекошенного от смеха лица, во время покрасневшего от напряжения. Не давал закрыться, хотел стать надёжной опорой. И Головин не закрывался. Не потому, что это это бесполезно, а просто не хотел. Он мог бы бесконечно спорить с Ерохиным и добиться своего рано или поздно, но он наоборот пальцами сильнее цеплялся за старшего, наоборот садился ближе, наоборот открывался.       – Ну ладно, тогда футболку стирать не буду, – хмыкнул Сашка.       – Цыплёнка, не наглей, – пожурил его петербуржец.       Антон, сидя на бедрах мужчины, аккуратно пальцами цеплялся за горлышко бутылки, стараясь случайно не разлить ни капли. Зато Федю он не жалел, активно ерзая. Леша самозабвенно пытался, судя по всему, съесть Смолова, руками цепляясь за пряжку ремня на штанах брата. Антон, ухмыляясь, провёл всей ладонью по торсу нападающего, медленно спускаясь вниз. Младший определённо любил пить, когда рядом оставались только он, братик и Федя. Потому что Леша пить почти что не умел, сдерживая себя, а с Федей невозможно не нахуяриться в сраку. Смолов давно уже понял, что Тоша специально в такой вечерок пьёт меньше, лишь бы запечатлеть в памяти развязного, ничего нестесняющегося брата. Красивее раскрасневшегося Леши мог быть только закусывающий губу до крови Федя, не отрывающий взгляда от двух похожих на друг друга парней, словно специально играющих с ним.       Ему нравилось осознавать, что он сейчас в таком состоянии, что не способен различать близнецов. Настолько развратно, что даже выстонать имя стыдно, боясь ошибиться. Пальцами проведя по шее сидящего на нем, Федя с удовольствием отметил, что это Тоша. То-ша. Его личный сытый кот, которому все равно всегда мало. Сколько не корми, а все равно всегда об ноги трется и больше корма насыпать просит. Не насыпешь - и зубки острые показывает. Антон по контуру татуировок провести старается, только все равно мимо ведет, круги какие-то ебучие получаются. Леша же податливый, особенно сейчас, что угодно делать с собой разрешает. Смолова с такого уровня доверия не просто распирает, а откровенно переебывает, потому что невозможно с каждым разом все больше в его мыслых застревать, все надольше и надольше, вынуждая Федю буквально изнывать от картинок своенравного Антона, что брата за загривок на себя тянет, целует. Смолов смотрит, сглатывает шумно, на ниточку перемешавшейся слюны, что с подбородка Леши стекает, смотрит. Залипательно пиздец, по-другому никак не сказать. Уже иначе нельзя, когда грубо стираешь правой рукой слюну с чужого лица, одновременно стягивая штаны со второго. Заебал уже в них сидеть, нападающему даже без всего жарко до пизды, а этот, видимо, спариться не боится. Кусается, бессмертный больше.       Федя переебываться меньше не может, потому что Миранчуки такие горячие, их самих переебало до пизды, что заботиться о собственной безопасности оба уже не способны - если Антон еще осмысляет, то молчит, бутылку пряча куда-то под кровать, а Леша стонет, умоляет. Сил сдерживаться нет, тем более, его так просят, но надо аккуратно, менее бешено. Убогий, блять, порнофильм, номер в санатории и три бутылки разного пойла. Смолову нужно только глоток, остается смириться уже со своим положением и перестать шептать старшему из близнецов глупости, лишь бы отвлечь того от идеи втроем сразу.       Так страшно сделать больно, но он такой больной, что не отказывается. Антон улыбается. Федя думает, что они тонут. Леша шепчет, что так и есть. Антон добавляет, что он все равно на этом торчит. Федя не спорит.       Черышев наблюдал за закатом, еле умостившись на подоконнике. Марио, включив ночник, читал какую-то книжку, взятую из того самого шкафа, а ему ничего не оставалось, как наблюдать. Телефон разрывался от уведомлений, характерно ослепляя. Черышеву казалось, что Мася мог бы читать и без ночника, лишь от света его айфона. Тот правда не переставал светить, кажется, напросто зависнув. Марио уже даже не реагировал на вечную вибрацию, он по-кошачьи щурил глаза, облизывал губы и выгибался, разминая спину. Действительно по-кошачьи, весь тонкий и изящный. Черышев не мог не залипать.       Наверное, это и есть любовь в натуральном своём виде. Без пошлости, без колкостей, без тошнотворных милостей. Забота о друг друге, понимание с полуслова. Черышев с сожалением понимал, что это навсегда, потому что его никогда, блять, не сможет отпустить. Каждое ебучее слово наизусть, его, блять, с ума сводит, изнывать заставляет. Когда все дороги ведут к Марио, даже если Бог против этого.       – Мась, знаешь, что я тебе скажу? – испанец улыбнулся, наблюдая за ним. – Ты такой милый. Не могу без тебя.       – Ты мне это уже говорил, – Марио снова сощурился. – Закат сегодня красивый.       Погода днём достигла долгожданной отметки плюс двадцать пять, напоминая Испанию, только все равно не то. В конце августа Россия унывающая: трава недостаточно зелёная, листья падают активно, сирень перестаёт цвести, а птицы улетают в более жаркие страны. И Денис осенью улетает в более жаркую страну.       – Да и погода ничего такая сегодня была. Тепло, не скажешь, что вчера было плохо       – Да ну, – Марио прикусил нижнюю губу, стараясь не засмеяться. – Govnyano вчера было.       Точно. Говняно. Денис почувствовал прилив возбуждения, вновь услышав не самое лестное высказывание. Теперь-то дурацкие чемоданы не помешают ему добиться своего, а Фернандес, невинно хлопая глазами, хитренько так ухмылялся, словно ждал этого.