Санаторий

      Кокорин, медленно спускаясь ниже, выцеловывал дорожку на теле мужчины, закусывая губу, чтобы не сорваться от чужих приглушенных стонов. Как же ему хотелось самому стонать в голос, но Саша понимал, что не может себе этого позволить. Тарасов холодными руками попытался потянуть футболку, остужая чужой пыл. Он облизал губу вместе с металлическим привкусом. Чёрт, опять до крови. Многие спрашивали, что за изверг такой Тарасов, постоянно губы покусанные, но не скажешь же им, что сам все покусал, а иначе стонать приходится от одного только вида жаркой картинки? Ну дурак просто, нормальное же его состояние.       – Где смазка? – пошарив рукой по своей тумбочке, мужчина рукой махнул в другую сторону, случайно хлопая по лицу.       – Тебе в рифму? – полузащитник издал смешок, прикусывая чужой безымянный палец.       – Я думаю, в нашем случае пизда не проканает, – покачал головой Кокорин.       Потянувшись через всю кровать к чужой тумбочке, выгибаясь лебёдкой, Саша трижды чертыхнулся, потому что старость какая-то совсем не радость, а хотелось уже до звездочек в глазах. Если бы кто-нибудь однажды сказал ему, что Дмитрия Тарасова будет не хватать до звездочек перед глазами, а хотеть его придётся еще сильнее, то Кокорин бы посмеялся. А теперь ему хотелось скорее, быстрее, чаще, чтобы дойти до пика и вновь зажить спокойной жизнью.       У них давно не было по разным причинам, но на самом деле причина одна и имя ей “ебучий паровоз”, но они уже два дня сидели дома, занимаясь подготовкой к Новому году, поэтому сдерживать себя уже довольно сложно. Если бы не один оттягивающий фактор, Саша бы, конечно, как в первый год, набросился бы на Диму сразу же, но…       – Саш? Дим? – тихий стук в дверь разрушил всю интимную атмосферу вечера, вынуждая бывшего нападающего буквально зарычать, но он послушно спрятал смазку и натянул футболку обратно.       – Можно зайти?       – Конечно, Тём.       Послышались такие же тихие неторопливые шаги. Кокорин благословил всех богов, что они не успели дойти до штанов, правда, хотя лучше бы трахнулись быстрее. Сев на край и свесив ноги, Саша приглашающе похлопал по месту рядом. Дима слегка переполз, оказываясь за спиной у мужчины. Он сложил подбородок на плечо петербуржцу, внимательно глядя на Тёму. Тот послушно сел рядом, сам же стараясь смотреть в пол, но никак не на своих родителей.       – Мне приснился кошмар, – признался мальчик. – Мне страшно. Очень страшно.       Кокорин сжал зубы. Он злился на собственную беспомощность, потому что никак помочь сыну он не мог, но еще больше он злился на прошлое мальчика, которое было невозможно изменить. Дима шумно выдохнул, отрываясь от мужчины и приглашающе раскрывая руки мальчику для объятий. Артём сразу же с ногами залез на кровать, сминая одеяло, и уткнулся носом в ключицу отцу.       Тарасов шептал мальчику успокаивающие фразы, которые не помогали бы в любой другой ситуации, но мальчик всегда верил в Диму и гордился им. Полузащитник правда был замечательным отцом. И человеком, приняв совершенно чужого ребёнка. Саша знал, что тот мог бы запросто кинуть его с этим и жить спокойно, только вот железнодорожник старался быть дома, если Артему особенно плохо и если сам Саша снова не справляется. У него правда с этим получалось больше. Тёме часто хватало лишь объятий, чтобы успокоиться окончательно. Иногда мальчик долго икал и задыхался, стесняясь самого себя.       Тёме было четыре года, когда он оказался у Кокорина на руках. Тот правда не понимал, насколько его брат долбоеб, что умудрился зачать ребёнка от левой шаболды, но Кирилл заслуженно отбывал срок, а Саша не мог верить до конца, что это правда продолжение Кокориных. Только его глаза, Кирилловские чисто, заставляли верить в это. Саша бы глаза брата из тысячи узнал, а тут - такие же. Сложно не верить, а с каждым годом Тёма всё больше и больше похож на него.       Девушка на руках у него плакала, документами тыкала, а Саша на Тёму пялился тупо. Мальчик много хмурился тогда, похож, конечно, на девчонку был больше. Не верить причин не было, потому что та казалась смутнознакомой и явно рядом с братом мелькала. Всё-таки, наверное, не один раз даже. Девочка захотела поступать, но с ребёнком брать не хотели. Кокорин не мог понять, почему брат поступал так по-еблански каждый раз, что не сказал об этом ему, а просто бросил мать своего ребёнка. Саша просто не понимал, где совершил такую очевидную ошибку в воспитании.       Когда девушка с полными слез глазами попросила оформить опекунство, Кокорин задохнулся. Какое к хуям опекунство, если он собственного брата воспитал уебаном? Только Дима появился из ниоткуда, не втыкая, что происходит, но заранее поддерживая любое решение. Кокорин даже успел забыть, что тот возвращается сегодня. Тарасов подхватил сидящего Артема на руки, удивляя этим Сашу. Не то, чтобы полузащитник не любил детей, но своего ребёнка он определённо не жаловал. Сколько бы раз за год их отношений петербуржец не подбивал Диму навестить наконец дочь, тот хмурился и сливался с темы.       – Мне четыре, – спокойно, но важно произнёс Тёма. – Пуси.       – Не пусю, – кивнул ему Тарасов. – Если пусю, ты же убежишь.       – Не убежу, – мальчик нахмурился. – Пуси.       Кокорин считал, что это любовь с первого взгляда. Тарасов считал, что это случайность. Артем ничего не считал, потому что не помнил ничего из этого. Будучи уже взрослым восьмилетним мальчиком, он сильно стеснялся своих кошмаров, но в одиночку с ними справляться не мог, и каждый, кто знал, что тому снится, принимали этот факт. Только сам Тёма его принимать не хотел. Глупые кошмары - не конец света. Он и в четырнадцать будет бегать к родителям, что ли?       Тёма рос нелюдимым, тихим и спокойным. У Тёмы в общем-то было не так много друзей, но он не жаловался, потому что с теми, кто был, было весело. Кокорин не знал, как так произошло, что в итоге младший Акинфеев заметно выигрывал среди всех остальных. Иногда Саша жалел, что они жили в одном доме по глупому стечению обстоятельств. Когда Игорь переезжал в Питер, Дзюба наконец задумался о том, что стоит обзавестись нормальной квартирой, в которой могла бы жить нормальная семья. Даня успокаивал отца тем, что не стоит так напрягаться, а ему стоило лишь необдуманно пошутить, как старший Тёма загорелся этой идеей.       Друзей у Дани было гораздо больше, чем у Тёмы, но он часто оставался с другом, когда тот просил. В такие дни у мальчика не было кошмаров, а потом они вместе шли в школу. Саша не хотел предугадывать жизнь мальчиков, только слегка ссыковал, что это приведёт куда-то не туда. Если бы не Тарасов и Дзюба, которые за последнее время заметно спелись и которых это умиляло, Акинфеев и Кокорин бы давно пересрались с друг другом, но они не могли спорить из-за осознания того, что если их половинкам что-то придёт в голову, то это будет до тех пор, пока эта идея не приведёт в тупик. А почти все идеи приводили в тупик, вспомнить хотя бы идею Артема купить зоомагазин, поэтому оставалось лишь надеяться.       – Саш, Саша, – мальчик легонько похлопал отца по руке. – Саш, можно я останусь?       – Оставайся, я пока попить схожу, – Саша махнул рукой.       Если кто-то спрашивал у Артема, кем ему является Кокорин, то он отвечал, что отцом, несмотря на то, что Кокорин вообще был ему дядей. Тёма знал об этом сразу же, но все равно по своим детским меркам больше причислял к отцу. Саша не спорил. Только отцами или папами, да хоть батями, Тёма их называть не спешил. Саша не знал, как это было взаимосвязано, но как-то, наверное, было. Тёма вообще никогда к ним так не обращался, с самого начала, а мужчина не спешил его переучивать тогда из-за того, что охуевал сам от свалившейся ответственности. Потом просто стало поздно, да и стремно как-то. Главное, что Тёма все понимает, а остальное ведь неважно совершенно.       – Прикольно вечер провёл, – вздохнул Кокорин, залипая в телефон в ожидании, пока фильтр обработает воду.       – Да ладно тебе, не последний день вместе, – пожал плечами Тарасов, появляясь сзади бесшумно. – Тёма уснул.       – Так быстро? – мужчина посмотрел на часы. – Не верю, что ребёнок наконец-таки уснул за пять минут, ты его чем-то обколол.       – Ну ты шутник хуев, – подходя ближе, Дима усмехнулся, а после поцеловал нападающего. – Отвечаю, уснул.       – Да я верю-верю, – примирительно еще раз коснулся чужих губ Саша. – Не верю только, что уже четыре года прошло.       С Тёмой было много ограничений. Если Тарасов летал туда-сюда и жил свободной жизнью относительно самого себя, то Кокорин завязал со всем и ходил экспертом на Матч!ТВ. Не то, чтобы ему нравилось, но так оставалось больше времени на ребёнка, а платили все равно прилично. Сначала он вышел в “декретный отпуск” и полгода сидел дома, пока ему не стали поступать конкретные предложения. Желание поугарать превысило здравый смысл, и Саша согласился. Первый выпуск с ним и правда был всратый, потому что Кокорин много шутил, а его чуть к хуям не выгнали, но потом втянулся и выдавал умные вещи. Тарасов первое время смотрел каждое новое выходящее с бывшим нападающим, говорил, что не ожидал таких умных вещей от такого овоща, как Кокорин. Мужчине стало так мало эфиров, а мысли по поводу происходящего с ебучим футболом, на который он отдал свои лучшие годы, стали переполнять. С тех пор у него был собственный блог. И, несмотря на то, что пришлось много мучиться с овладением сложного мастерства и ебучей клавиатуры, у Саши стало получаться. Из известного футболиста в микроблогера. Дзюба считал это хуевым карьерным ростом.       – Микрохуегер, предлагаю на каникулах впихнуть Тёму Акинфееву и потрахаться.       – Я дожил до того, что строю планы на секс, – привычка разговаривать на кухне шепотом появилась раньше, чем Тёма до конца начал понимать, о чем они говорят, но именно эта реплика Кокорина больше напоминала непрерывный плач Ярославны.       – Я уже договорился с Артёмом, – пожал плечами Дима.       – Ну, хоть не мы пизды получим, – Саша пожал плечами. – Пошли фильм какой-нибудь посмотрим, спать после такой стрессяры вообще не хочется.       В последнее время Саша пересмотрел всю кинотеку в надежде расслабиться и отдохнуть, но фильмы не приносили должного эффекта расслабления, кроме тех редких фильмов в их библиотеке, которые можно было показать Тёме. Не то, чтобы он был проблемным ребёнком, скорее, Кокорин был проблемным родителем. Мужчина оказался не готов к тому, что надо ходить на родительские собрания, помогать с домашним заданием, хотя, Тёмыч отлично справлялся и сам, забирать со школы и даже вставать самому, потому что Тёмыч не высыпался из-за кошмаров, а ходить в ебучую шарагу все равно надо. Ебучей шарагой школу называл только Кокорин, потому что Тарасов за это отвешивал подзатыльники. Ну правильно, сам выбрал эту шарагу, которая якобы самая крутая в Питере, ага, теперь стремно признаваться, что шарага и в Африке будет ею. По сути, Артем и Данил одновременно поступили туда, потому что Данил оказался в Питере именно в тот момент, когда мальчик только пошёл в школу. И помогал с домашним заданием, помня все ответы. Разница в возрасте у них была не самая большая, всего два года, что заметно облегчало им общение. Кокорин, конечно, до сих пор помнил таблицу умножения, но с алфавитом у него было туговато, последние семь букв, не считая “я”, постоянно вылетали из головы. Акинфеев, еще не имея друзей в холодном Санкт-Петербурге, пошёл по простому пути, привязавшись к Темычу. Потом, правда, друзья появились, а Тёмыч остался. Данил исправно вылавливал мальчика у входа в класс и настоятельно интересовался, сделал ли тот домашнее задание, зная, что иногда Дядь Саша работает над очередной статьёй, Дядь Дима умудряется написать тысячу сообщений за час из Москвы и не напомнить о самом главном, а Тёмыч постоянно хочет спать.       Если их сын постоянно хотел спать, то Кокорин хотел отдыха и исправить собственный недотрах, а Дима хотел, чтобы Кокорин перестал винить себя в недостаточном воспитании ребёнка. Дима старался не напоминать время, когда Саша загонялся из-за того, что не смог помочь брату. Когда появился малейший шанс вытащить мужчину из собственных загонов, Тарасов уцепился за него, но кто же знал, что Саша долбоеб и найдёт время позагоняться со всем? Это больше напоминало манию, чем адекватное поведение, только полузащитник не говорил о своём важном мнении брату по разуму, понимая, что тот сначала раздаст пиздячек, а потом расстроится. Саша-то и не виноват, что долбоеб, оно само постоянно напоминается о собственных неудачах.       – Знаешь, у меня такое предложение, – начал Кокорин. – Всратое, я б сказал.       – М-да, и этот человек статьи какие-то пишет, – Тарасов спрятал улыбку в кружке с кофе.       – Завали, блин, важное предложение же говорю, – Саша был возмущён и слегка пихнул мужчину. – Поехали в Радугу. На какие-нибудь каникулы. Игоряна с собой возьмём, пока Артем со Сборной будет, а детей Миранчукам оставим. Помнишь, те жаловались, что мы от них детей прячем? Посидят недельку с ними, Москву покажут, а мы отдохнем. Дим, пожалуйста.       – Ты уверен? – уловив едва заметный кивок, Тарасов выдохнул. – Ладно. Уговорил. Только сначала Миранчукам об этом надо сказать. Биба и Боба настолько два долбоеба, что слегка ебу дают вдвоём, а Смолов за ними носится.       – Ты за мной тоже носишься, – рассмеялся Саша, но затем вмиг посерел: – Я б после такого тоже ебу дал, ну, ты понимаешь.       – К сожалению, понимаю, – покачал головой железнодорожник.       Головин зажмурился, пытаясь неведомой силой перестать испытывать зуд в кончиках пальцев. Это ненормально. Его ебучий переход в Монако - одна большая ошибка. Фотография с Сашей на заставке начинала жечь пальцы, как только он разблокировал телефон, а синяки на теле, полученные во время столкновения в последнем матче, жгли душу. Не оправдал чужих надежд. А Ерохин, если бы не эгоизм парня, поддержал бы. Головин не знал, с чего можно начинать рассказ о том, как он остался один в Питере, но, вообще, он в Питере всего два часа, а уже сходит с ума. Зная адрес мужчины, Саша не верил, что тот все ещё живёт там же. Столько моментов за четыре года, которыми младший дышал от разлуки до разлуки, ему бы все тормоза сорвало от осознания того, что тебя бросили. Саша понимал свои эгоистичные мысли и что ради него одного нормальные люди всю квартиру не меняют, но парень верил, что слова “не могу без тебя” были правдой. Потому что сам не смог. Головин крупно проебался, когда думал, что их отношения изжили себя. Голову кружил предстоящий крупный контракт с серьёзной командой, голову кружило осознание того, кем он стал. Никем. Одно незабитое пенальти, а он списанный. Одна случайная ошибка. Монако проиграло в финале. Голову кружило и стало совсем не до Ерохина, а теперь просто хотелось приехать и быть рядом. Головин согласен был жить в подъезде Ерохина, дай только тот согласие.       Только все так глупо вышло, и Головин по-блядски себя ненавидел, как и винил. Все в ебучем Питере напоминало про Александра, а связь с ним и с людьми вокруг него оборвалась. Если бы он мог повернуть время и дать себе леща, Саша бы прописал, не думая. Когда пять лет назад он расстраивался, что никто теперь не назовет его Цыпленком, парень не рассчитывал, что рано или поздно его совсем никто так не назовет. Потому что Игорь был занят своей жизнью и злился из-за того, что полузащитник давно не приезжал домой, сестра выходила замуж, а у него самого не осталось оправданий, чтобы посметь появиться Саше на глазах. До звездочек хотелось увидеть того хотя бы издалека.       Собственная квартира в Питере появилась неожиданно, просто надоело постоянно тусоваться у Ерохина без необходимых вещей, а теперь она наконец пригодилась. За последние четыре года все так крупно поменялось, даже ебучий холодный Питер теперь назывался “домом”, никак иначе. Саша бы никогда в Питер не переехал, будь его воля, а теперь не мог жить в городе, в котором нет Ерохина. Даже после расставания. Навсегда. Если влюбленность живёт три месяца, а любовь три года, то он наверняка какой-то дефектный, хотя, он итак дефектный, раз желание завалиться к Ерохину перевешивало все остальные. Это ненормально делать человеку больно. Это ненормально появляться спустя год, словно и не было ничего. Он настолько мудак, обещающий, что они расстались друзьями, господи, он даже с днём рождения не поздравил.       Питер сверкал новогодними огнями, и Головин хотел, чтобы его новогодним чудом оказался Саша. Если верить подсчетам на вывесках какой-то кафешки, то до Нового года оставалось десять часов. Полузащитник не думал, что за десять часов до Нового года Дед Мороз успеет хотя бы получить его письмо, но если бы Дед Мороз существовал, то получил бы тысячу писем от Головина, желающего вновь оказаться в крепких объятиях своего мужчины. Полузащитник вообще ни о чем не думал, когда возвращался в Питер.       На него никто не смотрел, а он особо не маскировался. Героев, как его называли еще полтора года назад, быстро забывают, а Саша правда сильно проебался, думая, что предстоящий контракт важнее игр Сборной. В Сборной его всегда ждали, ждал Игорь, а в новой команде его никто не ждал. Передумать лучшему клубу, набирающему только лучших, расплюнуть. И они передумали. И этот ебучий пенальти на завершении контракта с Монако оказался совсем не вовремя. Полтора года достаточный срок, чтобы в Сборной перестали ждать. Незаменимых нет. Игорь злился, очень сильно злился, Головин читал скупые слова Игоря о том, что это его собственный выбор, и да, Саша знал, что это его собственный осознанный выбор все проебать. Он бы и хотел вернуть все обратно, только сил не было. Что он мог им всем сказать?       Квартира встречала его шумом от шагов и кустарниками на пороге. Сначала парень не въехал, откуда у него в квартире вообще эти кусты, а потом вспомнил, что их таскал Ерохин для интерьера. Он сам потом ещё куст принёс, не помнил, как глазами уцепился и купил зачем-то. Странно, что они не умерли. Это что, воры, поливающие растения, чтобы потом стащить их? Или…       – А чего ты тут? – Александр выглядел растерянным, горшок в его руках чуть не упал, и Головин, мазнув взглядом, узнал в содержимом горшка дерево, которое они раньше украшали вместо ели.       Саша молчал, кусал губы и щеку изнутри, не зная, что на это ответить мужчине. Возможно, он тянул время, потому что знал, иначе они больше могут и не встретиться, а до жадности хотелось впитывать в себя каждое слово. Когда старший, махнув свободной рукой на прощание, уже собирался выходить, Головину стало так страшно остаться одному, что он не придумал ничего лучше, чем ляпнуть глупость. Потому что раньше срабатывало, но ничего уже не могло быть как раньше, парень просто шёл на отчаянный шаг, надеясь на собственную удачу.       – Не хочешь выпить чая? – Александр замер на пороге, недоверчиво поворачиваясь.       Саша сам не верил своим словам. Наверное, это и правда глупо спрашивать у человека, который был у него в квартире до его прихода и мог выпить чай сам, если бы хотел. Парень помнил, как три года назад сам дал петербуржцу ключи, чтобы тот поливал свои ебучие кустарники, но скажи ему, что Ерохин будет продолжать поливать их после расставания - Головин бы посмеялся над чужой наивностью. А теперь сам со всей своей детской наивностью во взгляде смотрел на мужчину, уговаривая остаться. И не скажешь, что ему уже двадцать семь, если честно, то с Ерохиным он всегда оставался ребёнком.       Впервые за долгое время в голову пришла мысль, что, возможно, у Сани уже есть новая жизнь. Год - достаточный срок, чтобы завести новые серьёзные отношения, а тут он… никуда не всрался вообще-то. Тем более, до Нового года оставалось совсем немного, а у Александра была привычка заниматься новогодними делами в самый последний момент. Мало ли, может, его девушка уже ждёт, а тут он никуда вообще не всрался. Головин вздохнул, готовясь уже начать оправдываться и умолять уйти, потому что сам не ожидал от себя такой наглости, хотя до жути было интересно, кем теперь являлась новая пассия у мужчины, как Ерохин сделал два шага по отношению к нему и, поставив горшок к другим, хрипло согласился.       – Тогда иди руки помой, да? – неуверенно кивнул парень. – А я пока дверь закрою и переоденусь.       – И сам руки помоешь, – усмехнулся мужчина, снимая на ходу свой голубой шарфик.       Время до Нового года неумолимо двигалось, а лучше не становилось. Головин нервно смотрел на часы, думая, что ему тоже надо нарядить хоть что-нибудь. И купить поесть. А еще он, видимо, останется праздновать один. Последнее радовало меньше всего, но ему ничего не оставалось, кроме как, сморщившись, признаться в собственном одиночестве. Единственным человеком, к которому он мог вписаться в Питере, оставался Акинфеев, только появляться тому на глаза не хотелось. Головин знал, что капитан простит, но сам себя простить не мог. Сколько раз говорил про семью и про дом? И как быстро забыл про самых дорогих людей? Иногда Саша чувствовал себя самым ебаным мудаком на этом свете, и у него больше не оставалось людей, кроме родителей, которые поспорили бы с этим. Не придёшь ты же к родителям со словами “мам, пап, я проебал самого лучшего в мире мужчину и ещё одного самого любимого, потому что я эгоист”?       Они просто молча сидели, а Головину уже было достаточно, чтобы скончаться от восторга. Саша вспоминал ночь после санатория, когда они действительно выпили не меньше трёх чашек каждый. Саша честно не виноват, что у Александра какой-то природный шанс на пиздатые чаи. Да и сам Александр с этим не спорил, гордился как-то, щурился смешно. Сердце защемило. Парень поднял голову, заранее зная, что увидит. Перед ним сидел чужой человек. Точнее, в человеке-то ничего не поменялось, только сидел старший напряженно и не смотрел на Головина. Младшему хотелось до бешенства вернуться обратно, но он с каждой минутой все больше и больше убеждался в том, что его не ждут.       – А… – Саша отвёл взгляд, постеснявшись продолжать дальше, только вот Ерохин поднял глаза, заинтересованно глядя на парня. – У тебя… ну… кто-то есть?       – Нет, Цыплёнок, никого нет, – хмыкнув, старший сделал последний глоток. – А ты чего вернулся? У тебя и в Монако, вроде, все хорошо было.       Головин сморщился от неприятного напоминания. Ерохин не выдавал ни капли своего волнения, хотя чувствовал себя на самом деле не очень. Ему хотелось прикоснуться и, может, даже больше, только сделать он этого не мог. Теперь нельзя. Не стал же Цыплёнок, его милый Цыплёнок, бросать его просто так. Цыплёнок же молодой, Александр понимает, что тот вполне мог влюбиться в кого угодно. Мужчина не понимал, почему его попросили остаться, но он хотел провести потерянное время с Сашкой. Полузащитник очень сильно скучал по этому забытому чувству дома. Он не хотел снова возвращаться к себе, отчего и вел себя холодно. Боялся, что перейдёт личную границу и его прогонят.       Он и за растениями пришёл только из-за того, что стало пиздец одиноко. Эти растения напоминали ему Сашку. Ни с кем больше не получалось задержаться больше, чем на неделю. Не получалось обрести покой, постоянно приходилось метаться между кем-то. С Сашей метаться не хотелось. С Сашей спокойно было просто сидеть. Он не чувствовал себя неловко, потому что рядом сидел самый родной в мире Цыплёнок, к которому он невольно продолжал тянуться.       – Очень смешно, – зашипел Саша. – Как будто ты не знаешь.       – Знаю, – спокойно ответил Александр, вставая, чтобы заварить себе еще кружку. – Чай будешь?       Мужчина не лукавил, когда говорил, что знал. Конечно же, знал. Не потому, что все знают, а потому, что Акинфеев за успехами Сашки до сих пор следит. Расстраивается и следит. Радуется и следит. Злится над чересчур самоуверенными заявлениями и следит. Акинфеев старался не вспоминать про Головина, потому что невольно гордился им, но не мог жить спокойно, наблюдая за тем, как нивкуда уходит очередное сообщение. Где-то в глубине души Саня понимал, что у Цыпленка не было времени, но не мог не осуждать. Это не просто нехватка времени. Саша подхватил волну, сел на неё жопой кверху и быстро скатился вниз.       – Саш, – Головин поднялся. – Посмотри на меня.       – Зачем? – Ерохин ерничал, но все равно послушно повернулся.       Не мог спорить с Сашей. Не мог сопротивляться ему. И без него тоже, блять, не мог. Ерохину было очень плохо без Цыпы, но он справился. И, коли уж до Нового года остаётся восемь часов, Александр хотел, чтобы это ожидание ему вернулось. Старший хотел, чтобы его подарком был Головин. Если бы Дед Мороз существовал, то он получил бы сейчас тысячу мысленных посланий.       – Я хотел сказать… я был неправ, – Саше было сложно говорить, но он продолжал, потому что не мог больше терпеть холодное отношение к себе от человека, без которого не мог. – Я до сих пор тебя люблю. Знаю, что вёл себя, как мудак, но мне хватило только приехать в Питер, как все стало сразу напоминать всё о тебе. Не могу без тебя. И без кустарников тоже. Я пойму, что у тебя есть кто-то, если у тебя кто-то есть… кого обманываю, просто, пожалуйста, дай мне шанс! Тогда ты обещал дать мне шанс!       – Я не могу, Цыплёнок, – мужчина покачал головой. – Я тоже без тебя не могу.       Александр аккуратно поддался вперёд, накрывая губы Головина своими. Саша замер, боясь продолжать, но после сам постарался захватить инициативу, не веря тому, что его желание сбывается. В такие моменты можно поверить в Деда Мороза, потому что где-то в глубине души парень надеялся, что его примут обратно, только поверить в это не мог. И когда к нему прижались с конкретными намерениями, младший не мог поверить, что его снова обнимают сильные руки Ерохина. Как же он на самом деле скучал по прикосновениям к самому лучшему полузащитнику в мире.       Ерохин знал, что нельзя так быстро бежать, свесив лапки, таким образом он даёт дополнительный карт-бланш на свинство, но Александр не привык в чем-то себе отказывать. И быть с Сашкой так близко и так далеко одновременно - отвратительно. Отвратительно не кусать за нос, отвратительно не хвататься за опять отросшие волосы, отвратительно не прижиматься лбами. Они ещё наделают много ошибок, успеют поссорится до сорванного горла и полётов вещей по квартире, но, по-крайней мере этого хотел добиться мужчина, сорванное горло можно вылечить, а вещи поставить на места. Вместе. У них у обоих есть карт-бланш на свинство, потому что Ерохин знал, что не все могут вытянуть его излишнюю грубость иногда, потому что не всем нравится до синяков на бёдрах и саднящих губ.       – Сашка, – прерывисто выдохнул тому в губы мужчина. – Помнишь? Навсегда.       – Помню. Навсегда, – Головин весь залился румянцем, не выдерживая собственной радости. – Только это… Давай елку наконец купим. В прошлом году все собирались и не купили.       Прошлый год они действительно праздновали вместе, а затем в жизни Саши всё крупно стало переворачиваться. Он думал, что было бы неплохо сделать вид, якобы этого года не было. Абсолютно ужасный год, впрочем, как Новый год встретишь - так его и проведешь, а праздновали они так себе, потому что Ерохин дико устал после матча накануне, а Головин ругался за дурацкое расписание РПЛ и неосторожность мужчины.       – И где мы найдем ёлку за семь часов до Нового года? – посмеиваясь, поинтересовался Ерохин.       – Ну найдем, Игорь же, помнишь, нашёл, – оптимистично заявил Головин.       Леша цеплялся за брата, боясь упасть из-за стремительности, сбивающей с ног всех вокруг. Антон же ничего не боялся и пер напролом через наполненную людьми улицу. До Нового Года оставалось два часа, а подарок, который он приготовил Леше, больше двух часов ждать не может. Смолов отписался, что все уже готово, и он их ждёт, поэтому Антону оставалось лишь поскорее притащить близнеца, испытывая зуд в кончиках пальцев от нетерпения.       Младшему так хотелось порадовать братика, тем более, что после последнего Чемпионата им действительно не везёт. Относительно не везёт именно Леше, потому что получить глупую травму и закончить карьеру, не успев разыграться - это нужно быть Лешей. Но Антон не собирался играть дальше без Леши и никакие уговоры Феди на это не действовали, поэтому деградировали они вдвоём. Какой нахуй футбол, если старший тогда останется один? Антон не мог себе представить тренировки без братика, матчи без братика и так до бесконечности. Не нужны были никакие победы родной команды, если в этой команды больше не было близнеца. Любая команда становилась родной, если рядом был братик, потому что любовь к команде определялась через братика.       Леша бы, может, и порадовался успехам Тоши, но сам Тоша абсолютно не радовался состоянию, в которое впал старший, поэтому, соответственно, не мог радоваться собственным успехам. Все знали, что из них двоих действительно живёт и дышит футболом Алексей Миранчук, а Антон Миранчук “допинывает” за братом, только тогда, когда Леша понял, что это конец, по его глазам все было ясно заранее, Антон пинал со всей широты своей души, пока контракт с Локо не подошёл к концу. Благо, что он, блять, подходил к концу. Антона тошнило от футбола, а от осознания, что брат чертовски далеко, хотелось скулить. Федя оставался единственным здравым человеком среди всех остальных, точнее, двух временно нездравых. Он оставался связующим звеном между старшим, считающего, что подвёл младшего, и младшим, считающего, что это все пиздец как несправедливо.       Реальная угроза остаться без дальнейшего будущего прошла мимо Леши, и Антон считал, что им еще повезло. Леша кусал губы и едва заметно качал головой, потому что у него в голове не было правильно расставленных приоритетов.       – Тох, ну куда ты, блин, несешься? – старший дернул брата за руку.       – Братик, быстрее придем - раньше узнаешь, – привёл логичный довод младший. – Всё нормально?       – Да, – соврал Миранчук, хотя до жути хотелось сесть и отдышаться.       Время, проведённое овощем, каким, как успокаивал Антон брата, он был и раньше, не прошло бесследно, а восстанавливаться приходилось долго. Он никогда больше не сможет играть в футбол, как играл раньше, и эта фраза размашисто била по лицу каждый раз, стоило только подумать об этом. Это всё может только сниться в кошмарах, когда они еще с Тохой только начали заниматься футболом, но с ним происходило наяву. Если бы кто-то мог предугадать этот вариант событий, Леша бы не поставлялся. Но, сука, время нельзя перематывать назад и предугадывать ебучие события тоже. Случайность. Лотерея.       Не то, чтобы парень как-то грустил по этому поводу, скорее, тосковал по-блядски, а Антон преувеличивал масштаб проблемы. Не так уж он и грустит, правда. Как не грустить, не тосковать и не расстраиваться, если ты занимаешься чем-то половину своей жизни, всю свою сознательную жизнь, а потом это проходит мимо тебя, оставляя ни с чем? Если ты живёшь и наслаждаешься таким спектром, а потом это все исчезает, не дав закончить так, как хотелось тебе?       – До Нового года немного осталось, – задумчиво произнёс Леша. – Скажи, какого мы забыли в Питере?       Старший с радостью бы провёл праздник дома, а не тащился бы в другой город, но Антону что-то ударило в голову, а Федя, предатель, его поддержал. Иногда Леше казалось, что его мнение в их семье не учитывается никогда, потому что у Смолова и брата сходились вкусы и взгляды на жизнь, а он сидел на жопе ровно, ведь их двое, а он один. Антон считал, что это честно, а Федя с ним соглашался. В этот раз Леша не собирался сдаваться до последнего, только аргумент “надо навестить Игорька” перевесил все остальные, и старший сдался под напором младшего. Честно пообещал себе, что в следующий раз он добьётся своего, но Антон в почти что самый канун Нового года тащил его непонятно куда, потому что Леша не сумел того переспорить. Антону сложно отказывать, особенно, если Антон лезет обниматься и начинает тебя щекотать.       – Тебе понравится, – заверил того Антон.       – Базаришь?       – Конечно.       – Кучеряво как-то базаришь, братик, – слегка передразнил его близнец, вызывая усмешку. – А Федя ждёт?       – Ждёт. Ждёт, пока ты доковыляешь, черепашка.       Про черепашку придумал сам Федя, и, если бы Лёша мог обижаться, он бы обязательно обиделся, но единственным стабильным в жизни парня оставались только шоколадки от Смолова, которыми тот подкармливал близнецов. Кто не работает, тот ест, как говорят великие люди. Федя очень любил близнецов и ещё больше любил делать их счастливыми, а шоколад мог сделать человека счастливым. Леша вообще-то не очень любил сладкое, но Антон тащился по всему, что раньше было в списке запрещенного, поэтому неудивительно, что тот жадно вгрызался в плитку, откусывая большой кусок. Лешу это смешило, и его собственная шоколадка уходила незаметно. Одну третью незаметно утаскивал нападающий, потому что он тоже любил сладкое, а все остальное задумчиво сжевывалось самим Лешей, пока он наблюдал за перепалками брата и Феди, который пытался стащить кусок ещё и у того. Смолов, видя, что старший Миранчук счастлив, успокаивался и садился на жопу ровно.       Шутки про черепаху-Леху быстро переросли в бегемота-Антона, после чего тот, демонстративно отдав половину плитки Смолову, начал бегать. Так и жили: Леша хомячил шоколадки и не поправлялся, Антон хомячил яблоки и бегал по утрам, а Федя, видя свои результаты, каждый раз зарекался больше не пиздить никакие кусочки. Ну, не пропадать же шоколаду, правильно? Тем более, Тоха с ним был согласен, поэтому Леша, вставая ночью попить, не удивлялся сидящим за столом Тохе и Смолу, которые гипнотизировали взглядом очередную сладость. С орешками, например.       Вообще, у него с Антоном была командная работа по деланию из среднестатистического Леши счастливого человека, но чаще всего их общие попытки приводили к общему провалу. Леша, конечно, смеялся с того, что он живёт с долбоебами, а еще один из долбоебов - его брат, но к должному эффекту, на который рассчитывали Смол и младший, они так и не приходили, что несомненно расстраивало обоих. Леша чувствовал себя ещё хуже, его парни делали трагедию, как будто он не закончил карьеру из-за травмы, а умер, как минимум.       – Очень смешно, – закатил глаза Миранчук. – Доковылять - это тебе не на прямых эфирах флексить.       Антон не стал отвечать брату, достал из кармана телефон и стал сверяться с картой. Некоторое время близнецы шли молча, потому что младший начал думать о шансах того, что они умудрились потеряться, а Леша рассматривал Питер. Они здесь бывали нечасто, а экскурсии устраивались не так уж часто. Город казался большим, но по-своему красивым, завораживающим. Старшему нравилось увиденное. Тишину разрывали только шуршание снега и глухие шаги. Невольно взгляд задержался на часах какой-то кафешки, сфокусировавшись, Миранчук понял, что до Нового года оставалось всего полтора часа.       – Мы пришли, – радостно воскликнул Антон, хватаясь за ручку двери. – Смотри.       Заходя внутрь, Леша закусил губу, стараясь скрыть волнение. Младший интриговал его долгое время, и, несмотря на то, что Леша знал, как сильно брат хочет не навредить ему еще больше, все равно немного боялся сюрпризов.       Федя сидел за столом, поднимая голову от какого-то левого журнальчика, тут же хмыкая и поднимаясь сам. Мужчина сначала прижался к Тоше, губами мазнув по щеке, а затем полностью обратил своё внимание на Лешу, обвивая свои пакли вокруг талии и приподнимая. Антон засмеялся, а старший похлопал Смолова по плечу, молча прося отпустить.       – Я уже думал, вы погибли в одном из сугробах, – рассмеялся нападающий. – Леха, чего хмуришься?       – Я не понимаю, чего мы забыли в зоомагазине за полтора часа до Нового Года, – признался парень.       Антон переглянулся с Федей, не зная, что можно сказать брату. Идея с магазином, конечно, полностью принадлежала Артёму, но у него она бы выгорела в любом случае - невозможно с бешеным графиком плотно заниматься такими вещами, а такие вещи требовали плотного внимания только к себе. У Тоши не было особо никаких дел уже год, кроме как утром, пока бегает, прогулять Стасю по её важным делам, и после весь день доставать брата. Братик же занимался Стасей, балуя девочку подарками, витаминками и прочими собачьими прелестями, за которые девочка потом пламенно благодарила, укладываясь ночью на голову. Стася совершенно не стеснялась собственных размеров, а когда рядом с Лешей оказывался Федя, её задница оказывалась на лице Феди. Она совершенно не ценила человека, из-за которого оказалась в этом доме, как и не слушала ни одной лекции Смолова о том, что не стоит грызть его новые бутсы. Единственные два раза, когда девочка провела с мужчиной больше двадцати минут, - когда Федя напился и начал заливать про любовь к Миранчукам, потому что звонить Тарасову в два часа ночи было стремно, а второй раз, когда Антон намеренно забыл их в машине, закрыв. Смолов не понимал, как можно так искренне врать, что не слышал двадцати пяти звонков, но Антон всегда бил рекорды в хит-парадах Феди, поэтому ему оставалось лишь вздыхать.       Антону было скучно, а еще Антон хотел заняться чем-то сам и занять брата чем-то другим, кроме так носиться вокруг Стаси. Леша любил животных, а у Антона было достаточно накоплений, чтобы Леша носился хотя бы не с одной Стасей. Он не скрывал этого, но Леша был занят собакой и не хотел вникать в скопление листов у них по всей квартире, кроме тех случаев, когда девочка начинала их грызть. Смолов же яро интересовался всеми делами Антона, потому что не хотел, чтобы тот тоже начинал загоняться.       – Я… ну, в общем, мы с Федей решили, что было бы разумным решением чем-то тебя занять, – Антон закусил губу. – И решили подарить тебе вот это.       – Вот это? – глупо переспросил Леша, не вникая в смысл.       – Ты не рад? – младший нахмурился.       – Подожди, ты что, подарил мне зоомагазин? – старший повернулся к близнецу. – В Питере, Тох?       – Где было, – огрызнулся тот. – Чаще с Даней будешь видеться.       Он правда немного со всем поторопился, со снятием помещения в Питере, например, но хотелось успеть быстрее к заветной дате, чтобы сделать из этого достаточный сюрприз. Чувствуя разочарование от самого себя, что не смог даже обрадовать брата, самого дорогого человека, угробив столько собственных сил, Антон не заметил, как оказался в крепких объятиях, носом сразу же утыкаясь в шею Леши. Постояв так с полминуты, Тоша очнулся и отмер. Братик усмехнулся и губами прикоснулся к уху, опаляя горячим дыханием:       – Ну что, братик, подарочки?       – Ой, да иди ты, – все еще расстраивался Тоша. – Тебе мой не понравился. Я обиделся.       – Ой, Тох, ну ты не дебил, – у Леши блестели глаза, он счастливо улыбался, левой рукой приобнимая близнеца за шею. – Помнишь, до футбола мы мечтали, что будем ездить по миру и продавать животных? А еще мы с тобой ссорились, потому что ты не знал, чего хотел больше - продавать мороженое или щенят.       – Конечно помню, – едва заметно кивнув, подтвердил Антон. – Мама тогда сказала, что это не работа.       – Ты же знаешь, что я рад, просто это… неожиданно, – старший закусил нижнюю губу, подбирал слова, задумчиво провёл пальцами по плечу младшего. – Я буду рад любому делу, если мы им будем заниматься вместе.       Федя, пряча улыбку за ладонью, будто зевает, подошёл к своим парням. Оба теперь препирались из-за оформления помещения, не слушая мужчину, пытающегося донести им, что это называется “интерьер”. До Нового года оставалось чуть больше часа, кажется, час и минут пять еще, а у него уже этот самый Новый год случился. Не было ничего чудеснее тридцать первого декабря, чем Тошина улыбка нахальная, как у Леши наконец-то глаза заблестели, как близнецы сошлись на мнении, что слово “интерьер” дурацкое, а еще как гирлянда на маленькой искусственной елке, почти что единственная освещающая помещение, не считая второй такой, и стоящей на том столе, за которым он сидел, перегорела. Не было ничего идеального в этом дне, но Смолов все равно испытывал счастье и какую-то нежность ебучую. Несмотря на раздутость значения Нового года, в этом все же была своя какая-то атмосфера. Он рядом с Миранчукам празднует не первый и не последний праздник вместе, хоть и в чужом городе, но зато в том месте, в которое сам душу вложил. Федя, конечно, Леше никогда не скажет, что “дурацкий” цвет стен подбирал он, но Тоша-то рано или поздно сдаст его, даже если сейчас улыбается так хитренько, подмигивает.       – Поцаны, я все понимаю, но раз уж мы тут подарки уже дарим друг другу, то я тоже хочу, – Смолов прищурился, оперся о стол задницей и теперь внимательно глядел за Миранчуками.       – Лучший твой подарочек - это мы, – рассмеялся Антон, расстегивая куртку сначала брату, как бы намекая, что они тут задержаться, а потом себе. – Ты купил, что я просил?       – Ну да, – пожал плечами нападающий. – Только не говори, что подаришь мне апельсины и вино.       – Тебе только яблоки и абсент, – Леша подошёл почти вплотную, сталкиваясь коленями и руками упираясь в поверхность стола по обе стороны от мужчины. – А ты Антону что подаришь?       – Лучший его подарочек - это я, – передразнил младшего Федя.       Акинфеева раздраженно махнула головой, смахивая непослушные кудри с плеч за спину. Её раздражал тот факт, что ей приходилось каждый раз выпрямлять волосы, запрямлять и конкретно так старалась над своим внешним видом, а Крис для идеального внешнего вида хватало только существовать, но последняя все равно собиралась втрое дольше Кати, потому что та пыталась вырисовать из себя икону. Возможно, женщине приносило удовольствие в двадцать пятый раз стирать стрелку с левого глаза, чтобы потом понять, что это не симметрично с правым глазом и начать рисовать стрелку на первом глазу снова, потому что на левом получилось слишком эстетично. Катя поглядывала на часы, стучала каблуком сапог и все равно не могла привлечь таким образом внимание Дзюбы. Та уже давно привыкла к чрезмерной торопливости своей пассии, поэтому старалась не напрягаться, иначе опять рука соскользнет и придётся перерисовывать бровь вновь.       – Вот скажи мне только одну вещь, – начала Катя, когда Крис все-таки вышла из комнаты в тесный коридор, сразу же сталкиваясь с женщиной. – Тебе самой не лень?       – Катюх, ступаешь на опасную дорожку, – предупредила Дзюба.       – ЦСКА все равно лучше.       – Катя! – возмутилась та. – Нечестно играешь, моя малышка! Зенит чемпион!       Их спор насчёт лучшей команды длился с тех пор, как они начали общаться, только во время притирок к друг другу слегка поутих. Каждая не хотела расставаться из-за такой глупости, но при этом каждая отстаивала честь своей команды. Многие считали логичным то, что Крис топила за Зенит, а Катя - за ЦСКА, но если Катю можно было ещё как-то связать с тем, что за ЦСКА всю свою жизнь играл Игорь, то Крис болела за Зенит, даже когда Артем был в Спартаке. Ляпнув по глупости три года назад, Катя развязала вечную войну, которую с садистским наслаждением активно поддерживала.       – Это ты нечестно играешь, мартышка чертова, – вздохнула Акинфеева. – Мы опоздаем.       – Чемпионы не опаздывают, а тебя я отмажу, – отмахнулась Дзюба.       Игорь и Артём с надеждой ждали того дня, когда Данил выберет свой клуб, но не потому, что им самим было интересно, на чью сторону всё-таки встанет сын, а потому, что тогда их бывшие наконец-то зарубят топор войны. Проигравшая, конечно, подуется, но отойдет. Только Данил, не желавший оказаться меж двух огней, последовал совету Миранчуков и выбрал Локомотив. Сначала ляпнул, не подумав, а потом втянулся в это и теперь ни один матч Локомотива не обходился без внимания мальчика. Катя считала, что перевес все равно идёт в её сторону, потому что все московские команды одинаково сильны и неважно, какую из них выбрал сын, а Крис язвительно вспоминала Динамо.       – Я тебе сейчас макияж по лицу разотру и скажу, что случайно локтем задела, – нахмурилась Акинфеева, завязывая женщине шарф. – Опять без шарфа попереться хотела? Я все вижу.       – То есть, время, чтоб завязать шарф, у нас есть, а на третью стрелку - нет? – Дзюба оказалась возмущена до предела, морщась.       – Двадцать третью, – огрызнулась Катя. – Ключи взяла? Ага, забыла! Так и знала. Зато я взяла. Все, все выключили? Ну пошли тогда.       Они вышли из квартиры, препираясь по мелочам, но, уже заходя в лифт, Дзюба стала напоминать тучу, так часто окружающую мрачный Питер вместе с подружками, и достала телефон. Проверив телефон на наличие новых сообщений, женщина принялась яростно строчить, неудобно утыкаясь ногтями в экран. До Нового года оставалось сорок пять минут, и Кристина считала, что они не должны изменять традиции, которую создала сама же в прошлом году, завалившись под куранты.       – Я, кажется, дочь проебала, – сделала вывод она. – Вот говорила же ей, что надо каждые полчаса отписываться, так и знала, эта растеряша забудет.       – Вся в тебя, – парировала Акинфеева. – Пусть девочка развлекается. Вспомни себя в шестнадцать лет, не думаю, что ты была пай-девочкой. Тем более, она вполне может отписываться Тёме.       Они съехались всего полтора года назад, потому что Кристине по работе и по дочери было не очень удобно тусоваться в Москве, а Кате надоело тусоваться одной. Игорь с радостью оставил бы свою головную боль в Москве, но обе оставались не только занозой в его заднице, а ещё и хорошими подругами, поэтому его слова оставались лишь словами. Женщины знали - если бы Акинфеев их не любил, то они бы праздновали Новый год отдельно друг от друга, но они вновь собирались вместе. Только в этом году ей доставляло хлопот отпускать от себя ребёнка, но девушка воспользовалась карт-бланшем и отпросилась у Кати, которая сразу же согласилась с некоторыми условиями. И, несмотря на то, что одно из условий сейчас нарушалось, Акинфеева лишь закатывала глаза, одергивая женщину за рукав пальто. Разрушил их мелкий спор звук уведомления о новом смс. Дзюба сразу же разблокировала лежащий в левой руке телефон, но Катя, ойкнув, полезла в сумочку за своим.       – Если это Игорь, я утоплю тебя в ближайшем сугробе, – пригрозила она. – Опа, это потеря твоя нашлась! Говорит, сел телефон, как зарядится - позвонит.       – Если у неё сел телефон, то как она тебе пишет? – недоверчиво спросила та, наклоняясь вниз к экрану и закрывая обзор хозяйке смартфона.       – В отличие от некоторых, у всех её подружек есть мой номер телефона.       Кристина закатила глаза. Катя, как среднестатистическая женщина пикового возраста, пыталась молодиться, а дочь, будучи неугомонным подростком, поощряла её старания, поэтому не было причин удивляться, что они подружились. С одной стороны, Дзюба со спокойствием вдыхала полной грудью, осознавая, что её ребёнок принял её осознанный выбор, а с другой стороны, ей жглось, когда те возвращались не в самом трезвом состоянии. Катя нравоучительно говорила о том, как важно девочке узнать все от близких людей и лучше с ней, чем с кем-то в подъезде. Кристина считала, что ей под шумок спаивают ребенка, потому что сама она отказывалась пить с Акинфеевой, а Артем оказался полностью на стороне Кати. Дзюба была уверена, что, если бы не плотный график Артема, тот бы активнее участвовал в воспитании дочери и не факт, что Крис бы потом не взвыла. Игорь успокаивающе говорил, как потом девочка сама поймёт все пользы здорового образа жизни, а Катя, как главная заноза в заднице, зато уйдет от них раньше. Акинфеева пихала Акинфеева в плечо и нравоучительно говорила, что раньше уйдёт от них тот, кто меньше всех улыбается. Нравоучения Катя любила, а еще больше женщине заходили нравоучения с бокальчиком вина.       – Когда я в следующий раз решу тебя послушать, предупреди, чтоб я тебя не слушала, – попросила Акинфеева, оказавшись на улице. – Кто говорил, что без шапки нормально будет?       – Мне нормально, – пожала плечами Дзюба, пока доставала из кармана ключи от машины, стараясь не выронить сотни бумажек, а затем насмешливо добавила: – Мерзлячка.       – Сучка, – безобидно произнесла Катя, усаживаясь на переднее пассажирское сидение.       Денис упрямо дожидался Марио, хотя тот сказал, чтобы Черышев ехал сразу в ресторан. Если такой умный, то пусть сам и едет. Парень вздохнул, осознавая, насколько ему сейчас не хватает мужа. Они обручились уже три года как, а провели вместе из этого срока только половину. Денис ненавидел чертово расстояние и чертовы графики, которые все никак не могут сложиться в один. Он бы с радостью переехал уже наконец в Москву, но до окончания контракта оставалось некое время, поэтому приходилось лишь сжимать зубы до скрежета и молча терпеть. Полузащитник не хотел расстраивать Марио своим нетерпением, тем более, мужчина искренне старается проводить с ним большую часть свободную времени, насколько это позволяют перелёты туда-сюда. Денис ненавидел перелёты и сонливость после них, но ради Фернандеса терпел, потому что рано или поздно это все закончится. Черышев знал, что неправильно с его стороны давить сейчас на Марио, который доигрывал последние годы на своём максимуме. Кто-кто, а Марио всегда старался показать, где зимуют раки. Казалось бы, большего максимума, чем на Чемпионате пять лет назад и после него, мужчина уже не мог показать, а все равно удивил же всех вокруг. ЦСКА медленно, но верно топил Зенит, не оглядываясь на Краснодар и Локомотив. Не стоит тыкать пальцем на того, кто это делал, но, если что, это были Чалов и Фернандес. Кто бы мог подумать, что после ухода всех привычных игроков Марио привяжется к суровому Чалову?       – Черри? – спиной заходя в квартиру, Марио чуть не выронил коробку, когда удалось наконец-то пройти и по-человечески развернуться. – Ты чего тут?       – Не поеду я один, как дурак, – упрямо настаивал на своём Денис. – И не поехал.       – Да я вижу, – рассмеялся Фернандес, целуя Черышева в щеку. – Ты вообще хочешь ехать?       Марио всегда старался учитывать мнение парня, если тот его высказывал, поэтому Денис, хоть и стремался того, что мог испортить планы Фернандеса, все равно не видел причин врать. Даже если мужчина хотел одного, а парень второго, то мужчина шел на компромисс, выбирая ни то и не это или нечто среднее, если то существовало. Кому-кому, а уж точно врать нужно не своему собственному, как говорится, мужу. Взгляд невольно упал на безвкусные настенные часы, и, полностью взвесив “за” и “против”, Денис заговорил:       – Не очень, – признался парень. – Тем более, до Нового года осталось тридцать минут. Вряд ли успеем, знаешь.       – Прости, немного задержался, – виновато повел плечом армеец. – Давай на Набережную сходим?       Черышев вздохнул. Он не учитывал аспект того, что они находились не дома. Игорь не принимал возражений, чтобы на зимних каникулах Фернандес наконец-то отличился в Питере, а испанец слишком скучал по мужу, чтобы не поехать вместе с ним. Акинфеева он не видел тысячу лет, кроме как по телевизору. Марио любил по-своему светло мрачный Питер, поэтому неудивительно, что согласился провести Новый год именно в нем, хотя Черышев, если честно, лучше бы провёл его в Испании. Но кто будет в здравом уме спорить с бразильским солнышком, которого тянуло все к более-менее неизведанному? Игорь заманил мужчину на халявные экскурсии, а Денису ничего не оставалось, кроме как, словно он жена декабриста, последовать за мужчиной.       Вообще, он считал забавным, что больше всего детей хотели Миранчуки, а получили ребёнка на свою задницу Кокорин и Тарасов, как, собственно, больше всего напоминали мужей Артем и Игорь, а первыми поженились все-таки он с Марио. Акинфеев искренне радовался за них, но Денис сам не мог радоваться за себя, потому что лучше бы они жили не в браке, зато постоянно рядом. Или хотя бы не постоянно, но и не половину из трёх, блять, лет. Жизнь - довольно-таки несправедливая девушка и до жути своенравная.       – Уже опять Новый год… – задумчиво пробормотал он. – Это скоро Евро…       Он сам не заметил, как прошло больше пяти лет с обещаний о свадьбе и как сильно все поменялось. Точнее, у них-то поменялось все не так кардинально, а в принципе поменялась картинка всего. Как многие привычные лица завершили свои карьеры, как у всех сложилась дальнейшая жизнь, как люди собираются жить дальше. Черышев успокаивал себя тем, что не война и не голодовка, а изменения, происходящие со всеми, можно и потерпеть.       Конечно, отцу было сложно принять картинку такой, какой она была со со стороны, но он любил своего ребёнка и ради счастья того готов был остаться без внуков хоть до конца своих лет, только отлыниваний от футбола все равно не принимал. Черышев радовался тому, что все пошло по такой дорожке, на которую он и не думал вступать. На которую не рассчитывал.       – Я думаю, после Евро пора заканчивать кино, – пожал плечами Марио. – Переберусь к тебе в Испанию.       – Тебе не кажется, что еще рано? Да и вообще, а вдруг это я хочу к тебе в Москву?       В Москву Денис не хотел, и оба это прекрасно понимали, но тому стоило заупрямиться хотя бы ради приличия. Красный пуховик с эмблемой герба России плотно прилегал к телу, делая его похожим на снеговика, и Черышев искренне радовался тому, что в этом году зима относительно спокойная, иначе бы он откинулся. Парень не привык носить пуховики, а тем более тяжелые пуховики, весящие больше, чем он, но только с их помощью можно было выжить в суровых условиях.       – Играй в своей Валенсии, Черри, – нахмурился Фернандес, упоминая клуб, чем заставил парня сморщиться. – Но можем перебраться в Питер.       – Мы здесь оба не выживем, – заметил Денис. – Придётся покупать много свитеров.       – Ради тебя куплю хоть целый завод по их производству.       Игорь раздраженно рыкнул, рывком открывая дверь. За ней ожидаемо стояли Катя и Кристина, было бы удивительнее увидеть кого-то еще. Данил с радостным воскликом уцепился в мать, Кристина тактично поцеловала Артема в щеку. Акинфеев радовался тому, что, несмотря на разводы и прочее, они сохранили хорошие отношения и смогли построить дружбу. Несмотря так же на то, что Дзюба изначально его раздражала, мужчина все равно оставался доволен таким развитием событием. Когда Катя и Артем придерживались единого мнения по поводу той или иной мелочи, например, подарка для Данила, Крис вставала на его сторону, даже если его идея была неудачной. У неё всегда оставалась собственная шкала удачи, потому что во всех спорах, кроме споров с Катей, она имела больше шансов выиграть, чем проиграть.       – А вы куда? – Акинфеева, хлопая ресницами, нахмурилась.       – За грибами, Кать, – серьёзно ответил Игорь. – Семнадцать минут до Нового года, мы живём около Набережной. Не наводит ни на какие мысли?       – Только на ваше безрассудство, сир, – женщина оставалась занозой для всех окружающих и в канун Нового года.       Акинфеев задумался о собственном безрассудстве, но, здраво поразмыслив, решил, что это бесполезно. Если бы это имело хоть капельку значения, он бы задумался об этом ещё десять лет назад, и, услышь его Господь, этого всего бы не было. А теперь метаться поздно, да и Игоря, в принципе, все абсолютно устраивало. У него была по-своему странная семья и по-своему странные друзья, но зато все в его мирке оставались относительно счастливыми, даже Кокорин.       Данил вступал в возраст, когда хочешь ты или нет, а начинаешь бегать за девчонками. У мужчины оставались некоторые опасения насчет своих методов воспитания и сломанной психике ребёнка, но Данил уверенно вступал в этот возраст, точнее, в эту жижу, сразу же заявляя, что Лида весьма красивая девушка, какой красивой только может быть четвероклассница. Сын сам гладил вещи до идеального состояния, прилежно делал домашнее задание и, хмурясь, дарил Лиде цветы на праздники. Та, правда, не особо понимала, что от неё требуется, но определённо могла бы симпатизировать в ответ. Акинфеев давал такие советы, какие только могут подойти десятилетним детям, и настоятельно просил не зарекаться об этом при Тёме. Если бы Тёма подошёл с такими методами пикапа, какие пропагандирует в массы, к нему, то Игорь очень сильно сомневался, что тот остался бы хотя бы жив. Но Артёма это нисколько не смущало, потому что, возможно, на то он и был Артёмом.       – М-да, у вас такое гостеприимство, постоянно один подъезд вижу, как будто я повидаться с подъездом прихожу, – хмыкнула Акинфеева.       – Иногда мне так тоже кажется, – пожал плечами Игорь.       Артем, закатив глаза, незаметно заметно приобнял его за талию, растекаясь по кабине лифта. Игорь бы, если честно, остался лучше дома и лучше бы вообще спал уже, видел десятый сон и так далее, но его муж захотел на Набережную и поперся бы все равно, потому что это Тёма, но Акинфеев чересчур скучал по этому придурку, чтобы отпускать того одного. И тем более уж волновался. Несмотря на общее жильё, нападающий убивал себя плотным графиком, потому что Артем Дзюба оставался капитаном и Сборной, и Зенита, заслужив этого. Не оставалось ни капли сомнений, что капитаном может быть кто-то другой, если в основе есть Дзюба. Игорь понимал, что так просто все быть и не могло, но он надеялся на здравый смысл мужчины, на который, как Акинфеев понял позже, и не стоило полагаться, потому что это все равно было бесполезно. Артем работал на износ, чтобы не просрать все чутко построенное за эти годы, а Акинфеев, несмотря на собственное уважение к этой черте характера, хотел раздать пиздячек мужу и отправить того в отпуск.       У них оставалось мало времени, чтобы проводить его вдвоём, но Данил заметно делал им послабления, тусуясь вокруг Кокорина. Спасибо, что не старшего, иначе бы Игорь этого не пережил. Конечно, это давало больше проблем Кокорина, но Игорь часто сидел с Тёмой, когда Саша уезжал устраивать представления.       – Это Саша? – нахмурившись, спросил Артем, когда они случайно наткнулись на самый первый раз Кокорина.       Игорь честно не собирался смотреть, впрочем, как и Артем, хотя и знал, что это произойдёт и Саше будет приятно, но когда ты профессиональный футболист, то слова таких же “профессионалов” начинают раздражать тебя и совсем не дают мотивации. Тёма заинтересованно поднял голову на телевизор, отвлечённый от раскраски, подсунутой Даней, но быстро опустил назад.       – Дима сказал, если Сашу узнают на улице, то мне нужно сказать, что я не с ним, – пробормотал тогда мальчик.       Игорь подавил смешок, когда вспомнил этот момент. Данил крепче сжал его руку, пока они размеренно двигались по направлению к Набережной.       – Блять, Сашка! – послышалось у них за спинами, и Акинфеев нахмурился, пытаясь понять, откуда тут взялся Кокорин, сразу же поворачиваясь и сталкиваясь глазами с Головиным.       Акинфеев сглотнул ком в горле, как в кино, глядя на Цыплёнка, который первый сделал шаг по направлению к нему. Ерохин скромно топтался рядом, но и он без дела долго не стоял - на нем повис Артём, который потирал плечо, куда и врезался Головин. Дзюба много смеялся, заглушая все звуки вокруг, но Игорь не слышал вообще ничего, словно его оглушили. Саша остановился перед ним, опускаясь на корточки и поздоровался с Даней, но тот, покачав головой, головой мотнул в сторону отца, мол, с ним здоровайся. Катя подумала, что если бы Данил знал слово “конченный”, то обязательно бы его в этот момент использовал. Мужчина решил взять все в свои руки, поэтому, когда Головин, кивнув мальчику, поднялся, сам прижал его к себе, губами мазнув по макушке.       – И что это за хуйня, Саш?       – Это три с половиной минуты до Нового года, – закусывая губу, стесняясь, но еле сдерживая смех радости, сказал Саша. – Я скучал.       – Я то…       – Поцаны, смотрите, это же Артём!       – Ты конченный, – Катя усмехнулась, поворачиваясь к людям, которые обязательно еще научат её ребёнка этому слову. – Это не Артём!       – Вообще-то я Артём, Тох, – рассмеялся Дзюба, пока поворачивался к источнику шума, коим всегда являлся младший Миранчук.       Кристина прижалась к Акинфеевой правым боком, опаляя дыханием ухо. Катя почувствовала покалывания, потому что шапку она забыла в машине, и в итоге уши умудрились замерзнуть к хуям, как и пальцы, которые сразу же оплела в кокон своих пальцев женщина. Дзюба не хотела, чтобы этот момент заканчивался, потому что ей нравилась эта атмосфера. Нравилась развязная Акинфеева, готовая к длинной ночи, у которой космос во взгляде; нравился сын Акинфеевой, жмущийся к ним, пока Артём на руках решил потащить Лешу; нравилась эта неожиданная встреча, как в дешёвых комедиях.       – Подождите, ребята, подождите, – Леша, отдышавшись, посмотрел в небо. – Минута ровно.       – Замолчи, – заткнул его Федя, рукой оплетая за шею и таким образом прижимая к себе, пока Антон, переплетаясь с ним своими холодными культяпками, закусил губу, пытаясь не рассмеяться от распирающего его счастья.       Игорь прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на чем-то одном, но эта встреча так выбила его из колеи, и Цыпленок, все еще находящийся в его объятиях, такой раскрасневшийся и смурной, что не было сил задумываться о том, как все это произошло. У них было много неудач за этот год, было много побед, да и не только за этот год, которые случались не только в плане поля. Но Игорь верил, что, несмотря на всё это, дальше будут продолжаться победы. У них с Артёмом - общие, как говорит Дзюба, выигрываю в матче я, и вместе со мной выигрываешь ты. Акинфеев закусил губу, когда его легонько приобняли за плечи, но в голове словно что-то щелкнуло и через секунду он уже был в коконе из объятий, добиваемый прыжком Антона. Брата он все-таки завалил, но оба проигнорировали протянутую руку Феди, утягивая за собой за маленькую ладошку Данила.       – С Новым Годом, Игорек, – ухмыляясь, произнёс Артем, и Акинфеев не нашёл ничего лучше, чем поддаться вперёд, накрывая чужие шершавые губы своими.       Игорь думал, что это один из самых прекрасных вариантов начала новых трёхсот дней. Как встретишь Новый год, так его и проведешь, а мужчина хотел, чтобы Тёма больше отдыхал, но понимал, что пришло время Евро и раз уж они попали, то Дзюба не упустит такой шанс. Акинфеев усмехнулся, потому что, кажется, пришло время путешествовать.       – А у меня винишко в сумке, – весело прикрикнула Крис.