Dammi le ali di fuoco

15 августа 2018 года

Катарина ненавидела не знать того, что происходит вокруг. Как показывала практика, очень часто, такое незнание могло обернуться серьезными проблемами. Но большее раздражение вызывало то, что от нее намеренно скрывают важные факты, которые могут как-то угрожать ее брату и семье в целом. Девушка нахмурилась и серьезно посмотрела на идущего рядом мужчину. Рафаэль знал, кто и как должен действовать, чтобы выполнить поставленную им задачу, он был прекрасно осведомлен о том, что и когда происходило внутри и снаружи группировки, он контролировал шаг каждого бойца и управлял легионами Ангелов. Нет ничего удивительного в том, что он скрыл возможную нависшую над семьей проблему, потому что слишком сильная осведомленность других могла подпортить его планы по устранению этой проблемы. Катарина это понимала, но все равно, в глубине души было обидно, что от нее он тоже это скрыл. — Детка, не выходи из себя, — его негромкий голос разорвал паутину сплетенных в сознании мыслей и заставил посмотреть на него уже более внимательно, подмечая слабую улыбку на узковатых губах, — я же не специально скрываю некоторые факты от тебя. — Ты прекрасно знаешь, что я терпеть не могу находиться в неведении, бесит, когда я не владею ситуацией, — против воли едко проговорила девушка и сжала зубы, — чувствую себя слепой. Мужчина коротко усмехнулся и закатил глаза, притягивая ее ближе к себе, обвив рукой талию. — Катишь, — французская форма мурчанием отдается в ушах, а низкий тон только усиливают этот эффект, — я — твои глаза и уши, забыла? Я не позволю, чтобы ты пострадала от того, что знаешь вещи, которые знать никому не положено. И если для этого мне придется некоторое время подержать тебя в неведении, я это сделаю. Катарина захотела укусить его за подобные слова, вот прямо в эту мирно бьющуюся венку, которая видна из-за расстегнутого ворота рубашки. Но она ограничилась лишь милым оскалом и холодным взглядом, пронизывая его насквозь. — Рафаэль, ты забываешься, — елейно проговорила она и пробежалась пальцами по его плечу, плавно скользнув на шею и царапнув острыми ногтями кожу, — я — больше не маленькая девочка, и прошло то время, когда вы могли отставить меня в сторону, решить проблему, а потом сделать вид, что ничего не было. Ты мне все расскажешь. Не сейчас, потому что я понимаю, какой это риск, но потом — до последнего слова выложишь. Ты меня понял, Ангел? Что-то свирепое начало было разгораться в глазах мужчины, которого немного задел прохладный тон девушки, но потом он тихо рассмеялся и слегка склонил голову, ощущая странное удовольствие от подобной смены привычной маски на реальную суть. Ту суть, от которой он терял голову и готов был возносить на вершину. Ту суть, которая вызывала пламя внутри — холодная вескость, и одновременно с этим — сжигающая дикость. Ту суть, которая имела основу из бензина и пороха, которая плавилась лавой в почти черных глазах. Рафаэль неторопливо облизнулся и склонился еще ниже, чувствуя равномерное дыхание у себя на губах. — Великолепно входишь в роль, Мадонна, — севшим голосом проговорил он и невесомо коснулся кончиком языка вен на запястье девушки, заставив ее на миг прикрыть глаза и подавить стон, — но всегда помни, кому и какие ты отдаешь приказы. И самое главное — будь готовой к последствиям своих решений и желаний. Катарина сжала зубы, с шумом выдыхая воздух и сдерживая рвущейся наружу стон. Мало кто знал, что ее запястья были слишком чувствительны, до такой степени, что одного касания достаточно, чтобы запустить цепную реакцию и вызвать ток в теле. К счастью или к сожалению, Рафаэль был одним из немногих людей, кто знал об этой особенности ее рук. А уж та ситуация, которая стала причиной этого раскрытия… Девушка невольно облизнула губы и распахнула потемневшие глаза, натыкаясь на такую же темно-сине-зеленную бездну напротив. — Нечестно, Раффаэлло, — хрипло проговорила она и сделала еще один вздох, чтобы успокоить разыгравшееся нутро, — я не давила на твои слабые места. — Ты меня укусила, детка, — промурлыкал мужчина, но из-за хищной усмешки и дикого взгляда сложилось впечатление, будто он хочет ласково перегрызть ей горло, — я всего лишь ответил тебе тем же. Ты же помнишь наше правило: тебе позволено провоцировать ровно до такой степени, которую ты выдержишь в ответ. Так что все честно, моя девочка. Катарина мрачно хохотнула и зажмурила глаза, впиваясь ногтями в затылок Лавито. — Какой ты, нахрен, Ангел, а? Демон самый натуральный, — проговорила она и усмехнулась, слегка приоткрывая веки, — как я теперь буду думать? Я ведь про сделку серьезно говорила. Рафаэль лукаво улыбнулся, касаясь пальцами изящной кисти, лежащей у себя на шеи. — Нормально будешь работать, как раз хорошая практика на будущее, кто знает, в каком состоянии тебе придется закручивать гайки особенно умным личностям и заключать сделки. Хотя… — мужчина придирчиво осмотрел девушку в своих руках и отметил ее шальной взгляд, раскрасневшуюся кожу и влажные припухлые губы, добавив уже более резко и сипло: — черта с два я позволю тебе показаться кому-то на глаза в таком виде. Катарина ухмыльнулась, слегка склоняя голову на бок. — Ревнуем, Раффаэлло? Мужчина фыркнул, но согласие в глазах и не подумал скрыть. — Какая ревность, Мадонна? Неприлично так выглядеть, когда думаешь, как бы получше снести голову противнику. — Ах, конечно, я забыла, ты же у нас — специалист в области приличного убийства, — усмехнулась Катарина и с легким вздохом отстранилась от него, — ладно, хватит играть на выдержке друг друга. У нас есть дела поважнее. Рафаэль кивнул и без слов сложил свои руки за спиной, чтобы не было соблазна вновь притянуть девушку к себе. В конце концов, сейчас, правда, не до игр, особенно, если учесть нахождение замедленной бомбы в семье. Дальнейший путь в кабинет Марселены прошел в спокойном молчании, которое помогло унять бушующие под кожей пламя и прояснить ум. Кабинет матери или же пыточная и место боли. Для Катарины не было большой разницы между этими определениями, она ненавидела там все. Начиная от тяжелого дубового стола, об который ее не раз швыряли в припадке ярости, большого кожаного кресла, в котором любила мать восседать и рассуждать на тему того, как бы еще сильнее помучить ее, и заканчивая большой картиной на противоположной от окна стене. Примечательным в этой картине было то, что глаза у некоторых фигур были вырезаны — явный признак того, что за полотном находится тайная комната, из которой удобно за всем наблюдать. Чаще всего под «наблюдением» подразумевался надзор за корчившейся от боли девчонкой, лежащей на полу в луже собственной крови. Катарина и рада бы обходить это место стороной, но сама же возвращается сюда и вспоминает. Кричит внутрь себя, раздирая ногтями старые шрамы, и вспоминает, до опухших от слез глаз, до содранных от ударов костяшек рук. Она не знает, почему не может просто вычеркнуть этот проклятый кабинет из своего восприятия, нужно лишь вывезти всю мебель и запечатать комнату, но это будет странно выглядеть для остальных. Да и сама она не хочет, чтобы «свидетели» ее страданий так просто исчезли из ее памяти. Меньшего, чего они заслуживают, это быть расколотыми на мелкие кусочки. Катарина с шумом втягивает в себя воздух и решительно ступает в кабинет, тут же чувствуя, как внутренности сжимаются в комок. Она на миг закрывает глаза, мысленно успокаивая себя, а затем медленно выдыхает и идет к сейфу у дальней стены. Не заостряя внимания на чем-то одном, девушка огибает стол и опускается на колени перед небольшой тумбой. «Спокойно, — говорит сама себе, а пальцы все равно прошивает крупная дрожь, когда она протягивает руку, чтобы набрать код, — тихо, просто набери шифр, забери документы и можешь уйти». Но в противовес своим же словам, пальцы не слушаются и попадают мимо кнопок. То, что ее опять накрывает, Катарина поняла не сразу, а только когда реальность перед глазами стала играть красными цветами. На лбу выступил холодный пот, а дыхание заметно участилось от нарастающей паники. В голове лишь одна мысль «сдержи крики, сдержи крики, чтобы остальные не услышали, чтобы остальные не узнали» жалящей пульсацией бьет по сознанию. Она с шумом втянула в легкие воздух и через силу распахнула глаза, чтобы наконец открыть этот чертов сейф, едва не шарахнув тяжелой дверцей об стол. Рафаэль вошел в комнату спустя минуту и невольно остановился в центре, осматриваясь по сторонам. Внутри возникло гадкое чувство из горечи и холода, а на языке стал отчетливо ощутим металлический привкус. Тяжелая и болезненная энергетика давила на сознание и, будь он менее приспособлен к подобной атмосфере, точно сказал бы, что испытал страх. И странный терпкий, приторный запах, который дразнит обоняние. Он проходит еще немного и замирает как раз в районе стола и кресла, когда до него доходит, запах чего именно он слышит. Кровь. Едва уловимый, почти не слышный за чистящими средствами, но слишком заметный для того, кто в крови умывается через каждую неделю. Мужчина медленно выдыхает воздух и поворачивает голову в сторону стола. Царапины и глубокие лунки от ногтей ничем не скрыты, словно прошлый владелец этого кабинета был на сто процентов уверен, что этих деталей никто не заметит. Лавито проводит по следам своей ладонью и тут же борется с желанием сжать ее в кулак, потому что он чувствует. Каждый удар об тяжелую поверхность, каждый всплеск крови, по каплям просочившийся в мелкие щели, каждую слезу, впитанную в дерево и смешанную с шероховатой краской. В груди зарождается рычание, но когда он смотрит вбок, на сидящую у открытого сейфа девушку, ярость отходит на второй план, оставляя после себя лишь леденящее чувство гнева. — Детка, — голос звучит глухо и низко, но он не обращает на это внимание, просто зовет и вырывает из цепких лап воспоминаний, — посмотри на меня. Катарина сначала не реагирует, продолжая жмурить глаза и прижиматься лбом к металлической дверце сейфа. Внутри головы странная какофония звуков и голосов, которые смешиваются в единую вязь из прошлого и настоящего. Страх и боль сковывают все тело, а пальцы продолжают стискиваться на нескольких папках до побелевших костяшек. Внутри хаос, внутри — развергшийся ад с выпущенными на волю демонами. Ей хочется кричать, лишь бы не видеть перед глазами собственное избитое тело и множество шрамов, покрывавших кожу. Одно касание — и едва заживший рубец снова распорот до крови, тонкой струйкой сочившейся вниз. — Кати, — уже намного тише и спокойнее позвал Рафаэль, осторожно присаживаясь рядом на корточки и отцепляя заледеневшие пальцы от несчастных папок, — девочка моя, ну же, посмотри на меня. Голос. Такой родной и такой близкий, разом перекрывающий множество звуков в сознании и проходящий горячей волной через все нутро. Голос манящий за собой, вселяющий уверенность и дающий точку опоры. Такой знакомый, такой теплый… Девушка крупно вздрагивает и моргает, а затем переводит испуганный взгляд на мужчину, поначалу не в силах понять, что произошло. Но потом, увидев его обеспокоенно-серьезное выражение лица и напряженный взгляд, судорожно вздыхает и устало закрывает глаза. — Черт… опять… Рафаэль ничего не говорит, лишь садится на пол, спиной оперевшись на заднюю стенку стола, и притягивает дрожащую девушку к себе. Катарина кажется сейчас такой маленькой и хрупкой, словно разом вернулась в те годы, когда не могла постоять за себя и была вынуждена терпеть жестокость той, которая должна была дарить любовь и поддержку. Мужчина вытаскивает из густой копны волос жесткие шпильки и пропускает мягкие пряди через пальцы, зная, что это ее успокаивает. Он не спрашивает ни о чем, ни о том, что только что с ней происходило, ни о том, что было раньше в этом кабинете. Он лишь гладит по голове, по вздрагивающим плечам и дрожащим рукам, скользит по бледнеющей коже пальцами и вновь возвращается к затылку, скользнув касанием по шее. В мыслях вакуум, в мыслях — мертвый штиль, замораживающий абсолютно все внутри, в мыслях — ни звука, и это опасное ощущение, потому что с такой тишиной в голове он обычно убивает. Это — не первый приступ Катарины, который он застает, раньше было еще несколько, во время которых девушка рвала на себе волосы и часами могла биться в истерике, раздирая едва зажившие шрамы, чтобы вернуться в реальность. — Раф… Голос тихий и надрывный, сиплым хрипом вырывается изо рта и дерет глотку звуком. Но все же свою цель выполняет — отвлекает от мыслей и идей найти тварь, именуемую матерью Кати и разобрать ее на мелкие кусочки, а потом вместо пугала поставить ее тело на пустыре. Чтобы сгнила под палящим сицилийским солнцем, чтобы птицы и собаки растащили плоть по кускам, чтобы кровь стекала потоком вниз… ох, нужно остановиться, а то он далеко может зайти в своих планах. Рафаэль на миг закрывает глаза, делая легкий вздох, а затем поворачивается в сторону девушки. Катарина слегка приподнимает голову и ведет кончиком носа по его ключицам и шее, жадно втягивая аромат его тяжелого парфюма в себя. Чтобы зацепится за реальность, чтобы придти в себя, чтобы понять и осознать — она не одна, рядом тот, кто защитит, тот, кто даст опору. Запах, как и голос, удерживает еще не до конца отошедшее от приступа сознание, а тело, наконец, начинает расслабляться, избавляясь от напряжения. Рафаэль невесомо целует ее в висок, плавно следуя вниз, по острому изгибу скул, по четкому изгибу челюсти и подбородку, а пальцы продолжают пересчитывать шейные позвонки, иногда переходя на бок и проводя по пульсирующей венке. Он касается легко, словно перышком проводит по коже и забирает в себя весь негатив. Губами мажет по резким, но одновременно с этим, плавным чертам, заново собирает из осколков и вытягивает из сгустка боли внутри. — Давай, детка, возвращайся ко мне. Говорит на грани слышимости, а в ее голове звуки раздаются громом, который разбивает вакуум. Постепенно Катарина начинает дышать ровнее, ее пульс заметно замедляется, а дрожь проходит. Еще через несколько минут она шумно выдыхает и утыкается лицом в изгиб его шеи, прижимаясь еще ближе и нуждаясь в его тепле. — Рафаэль. Хрипит, но говорит уже спокойно, теплым дыханием обжигая его кожу. Мужчина сильнее обнимает ее за плечи и талию, буквально заставляя утопать в своих объятиях, и коротко целует в макушку. Согреть и дать понять, что ей ничего не угрожает — вот та цель, которую он преследует, буквально закутывая девушку в свои руки. Катарина снова вздыхает, но уже глубоко и намного легче, потому что комок боли пока что рассосался, неизвестно насколько и до какой степени, но сейчас он исчез, что не могло ее не радовать. Она приподнимает голову и слегка бодает мужчину в подбородок лбом, тем самым отвлекая уже его от мрачных мыслей и кровавых планов. Рафаэль слабо улыбается и очерчивает пальцами ее губы, как и хотелось пару часов назад в пустующем коридоре особняка. Темные глаза затягивают похлеще любого болота, а прикосновение вызывают искорки пламени на коже. — Девочка моя. Умница, вырвалась-таки. Говорит глухо и еще чуть напряженно, пытаясь загнать хищника обратно в грудную клетку. Но он все равно прорывается наружу, сверкая диким взглядом и рядом острых клыков, способных разом перекусить пополам. Чувствуется под кожей горячими волнами гнева и желания разорвать на части, слышится рокотом рычания в ударах сердца и отдается лязгом зубов в потоках крови. Такой разный по своей сути и восприятию, но одновременно в этим, такой похожий на ее собственного. Катарина облизывает губы и касается ими его ладони, целуя в самый центр и тем самым вызывая новый удар электрического тока. — Спасибо, — почти шепчет, но голос звучит уверено, а взгляд держит цепко, — спасибо, что снова со мной. Я бы сошла с ума, если бы ты не вытащил. Она говорит не только о сегодняшнем случае — доходит до него простая мысль, а по позвоночнику, там где набит длинный клинок, проходит разряд, — она имеет ввиду все те разы, во время которых была на грани. Мужчина несколько мгновений смотрит в черные глаза, видя там уже знакомый зажженный фитиль, и молча кивает, потому что слова здесь не нужны, достаточно и того, что они чувствуют друг друга на интуитивном уровне. Молчание нарушается лишь спустя полчаса тишины. — Это происходило здесь? Рафаэль не уточняет о чем он именно. Он даже не совсем спрашивает, а скорее уже констатирует факт. Катарина отвечает не сразу. Несколько минут она молча изучает его лицо пристальным взглядом, а потом облизывает пересохшие губы и кивает. — Здесь. В большинстве случаев именно здесь. Я ненавижу это место, но мне нужно быть тут. Я же — хозяйка, как-никак. На последней фразе ее голос сорвался на истерический смешок, но почти сразу она совладала с собой и ограничилась лишь кривоватой ухмылкой. Рафаэль закатывает глаза, в первый раз в жизни, наверное, желая подрихтовать лицо своему дону. Из-за его незнания и желания навязать свою волю другим, не учитывая мнения самих людей по этому поводу. Он коротко вздыхает, унимая злость внутри, и серьезно смотрит на девушку. — Разнеси эту комнату ко всем чертям. Сломай здесь все. Разбей. Расколоти. Уничтожь любое напоминание о ней. Не думай ни о чем, просто сровняй здесь все с полом. Катарина смеется тихо, но от этого не менее дико. Смотрит с безумным и маниакальным блеском в глазах, но лицо светится от внезапного удовлетворения. — О, Раффаэлло, я и так разнесу здесь все, нужно лишь немного подождать, пока у меня над душой не будут стоять. Скоро. И ты мне в этом поможешь. Рафаэль тонко улыбается и согласно кивает. — Как пожелаешь, детка, как пожелаешь.