Путь к тебе

Катя выгнала меня в середине марта, когда я уже больше не мог притворяться, что всё в порядке. Ничего в порядке не было ни в личной жизни, ни даже во сне. Димка снился мне каждую ночь, поначалу подставляясь какому-то безликому мужику, громко, чувственно стеная под ним и с вызовом глядя на меня блядскими серыми глазами. Смотреть на него было мучением, но всё же можно было как-то с грехом пополам стерпеть, однако, очень скоро место этого самого мужика занял я, с упоением трахая самозабвенно отдающегося лучшего друга и кончая во сне, словно подросток. Что делать с этим бредом, свалившимся на меня, я представлял очень слабо. Учёба и работа от видений не спасали, а пить спиртное я зарёкся после того, как однажды напился в надежде убежать от своего грёбанного подсознания, которое меня уже замучило такими снами, и чуть было не изнасиловал свою девушку, поставив её раком. Долго так продолжаться не могло, да и бегать от себя и собственных желаний я всегда считал проявлением трусости, и две недели спустя после начала чёртова помешательства признался сам себе, что безумно хочу Вадима. И когда уставшая от моих терзаний Катя закатила истерику и выставила меня вон с напутствием катиться к своему педику, я воспринял её слова, как руководство к действию, подхватил сумку со своими вещами и поехал к знакомому дому, откуда Дим так и не съехал. Было странно и не до конца понятно, на что я надеюсь, направляясь сюда, потому что с той крайне неудачной попытки поговорить с ним прошло уже больше двух месяцев, за время которых мы ни разу не встретились нос к носу. Нет, я держал руку на пульсе, созваниваясь периодически с Дашкой и её молодым человеком, но подойти к нему и объясниться я в себе сил так и не нашёл. Как видно, не только у меня не было сил на такой нужный для нас обоих разговор, ибо он тоже не сделал ни малейшего шага ко мне навстречу, словно тот поцелуй оказался нашей обоюдной точкой невозврата. Нет, я не буду так думать! Мне сейчас нужна надежда. Во входную дверь на этот раз я постучал, не решаясь воспользоваться ключом, лежащим в кармане куртки и врываться в квартиру, как к себе домой — мне хватило одного раза увидеть его отдающимся другому, чтобы переломать собственную жизнь, и я не желал бы снова напороться на подобные непредвиденные обстоятельства. К тому же на этот раз я вряд ли сумею удержаться и просто-напросто убью его трахателя, ибо просто до безумия хочу, чтобы этот гребаный педик, испортивший меня, был только моим, так же как и в том преследующим меня сне. Осталась только малость — донести до него свои желания, выдержать битву и по возможности остаться живым и здоровым. И рядом с ним. Дим открыл без вопросов дверь, выглядя заспанным в середине дня, что меня изумило, и непонимающе уставился на меня. Меня здесь явно не ждали, что совсем неудивительно, если учесть, как некрасиво мы с ним расстались. — Илья? Что ты здесь забыл? — Я войду? — пододвинул я друга, растерянно таращившего на меня темно-серые, почти синие со сна глаза, вошёл в квартиру и, швырнув на пол сумку со своим барахлом, повернулся к нему. — Дверь закрой, Дим. Привет, друг, я вернулся к тебе. Он дёрнулся от моих слов, как от пощёчины, послушно закрыл дверь, но поворачиваться ко мне лицом не стал, прижавшись к ней лбом. Идиот! Я такой идиот, что самому от себя тошно. Нельзя было с ним так. Я снял куртку, сапоги, шапку, смотря на напряжённую до предела спину Вадима, на завивающиеся концы отросших за зиму волос и чувствовал себя неуютно, очень неловко и неожиданно одиноко. Я уже почти протянул руку, желая дотронуться до него, как он с нескрываемым отчаянием в голосе спросил. — Зачем? Зачем, Иль? Неужели ты не потянешь съём другой квартиры, раз уж вы с Катериной расстались? — Катя меня выгнала, если быть точным, — хмыкнул я. он крупно вздрогнул, но не повернулся и я, сжав пальцы в кулак и опустив протянутую руку, так и не решившись дотронуться до него, продолжил говорить. — Выгнала из-за тебя. Что ты со мной сделал, Димка? В кого ты меня превратил? И тогда он всё-таки обернулся, чтобы нахмурившись, непонимающе посмотреть мне в глаза, нервно кусая и без того яркие, обкусанные губы. Была у него в подростковом возрасте такая вредная привычка — кусать губы, когда сильно нервничал, и он тогда с ней боролся, считая, что выглядит несолидно. Боролся, но, как выяснилось, так и не победил и, глядя на его рот, я облизнулся, вспомнив содержание своих пошлых, мокрых снов. — О чём ты говоришь? Я порывисто шагнул к нему, толкнул друга к двери и поцеловал в губы так, как хотелось уже давно. Ответа на свои действия мне удалось добиться далеко не сразу, но когда я принялся вдохновлённо вылизывать и прикусывать кожу шеи, Димка жалобно застонал и запустил пальцы мне в волосы, направляя к особо чувствительным местам. Пах он совсем не так, как пахли все мои девушки — более резко и пряно, и от этого у меня окончательно сорвало крышу. Его хотелось вжать, впечатать в себя, врасти в него и пустить корни, стать одним существом и больше никуда не отпускать от себя. А ещё хотелось клеймить его собой, чтобы на дворе каждая собака знала, что он мой и только мой, и не смели тянуть к нему свои загребущие лапки. Хотелось телом к телу, и, не выдержав, я порвал, на нём мешающуюся, совершенно лишнюю рубашку, поставил шикарный засос чуть выше левого соска и облапил ягодицы. — Хочу тебя, Дим, хочу до безумия. Я тебя во сне каждую ночь ебу и кончаю не просыпаясь. Это ненормально, знаешь ли! Мне давно уже не тринадцать и даже не шестнадцать, чтобы так бурно реагировать на сны. Что ты со мной сделал, Дим? Что? У меня на девчонок почти не встаёт. Хочу тебя. Хочу-хочу-хочу… Его вело от моей близости ничуть не меньше, чем меня от него. Он целовался так, слово хотел выпить мою душу, присвоить её себе, кусался, цеплялся за меня, оглаживал по спине, пробравшись руками под футболку, вжимался всем телом, стонал в рот, показывая, что хочет секса ничуть не меньше моего. Поэтому для меня стало неприятной неожиданностью, когда мы рухнули на кровать, он почти сразу же принялся выкручиваться из-под меня, хотя ещё буквально мгновение назад жадно целовался и обнимал ногами, потираясь пахом о пах. — Пусти. — Дим? Что-то не так? — нахмурился я, не желая его отпускать. Пришлось вспоминать Катю и её слова после того, как я её едва не изнасиловал, что оказало на меня эффект ледяного душа и привело чувство. Отпускать Вадима по-прежнему никуда не хотелось, но он не оставлял попыток вырваться и я взмолился. — Дим, ответь мне. Я не понимаю, что я делаю неправильно. Он замер, всё ещё неверяще посмотрел на растерянного ситуацией меня и, рассмеявшись, с нежностью погладил меня по щеке. — Все так, Иль, всё так. Просто я хочу тебя в себе, а к однополому сексу с проникновением надо подготовиться. Я не готов. Клизма. Блин! Кажется, я покраснел, словно девственница при виде вставшего члена, забыв, что анатомия мужчин и женщин разительно отличается. Судя по пунцовым щекам, Димке тоже далась непросто эта кажущаяся лёгкость объяснения затруднений. А ещё я заметил в его глазах страх и нерешительность. Он боится, что я передумаю? — Я идиот? — Нет, — усмехнувшись, отрицательно покачал головой он. — Иль, ты… — Я не передумаю, Дим, — заявил я, целуя отзывчивые, сладкие для меня губы, и добавил между поцелуями. — Хочу тебя. Хочу в тебя. Вадим встал и ушёл в ванную, совмещённую здесь с туалетом, а я лежал на его постели и думал о том, что я всё-таки идиот. Надо было позвонить ему, попросить прощения и попробовать объясниться, тогда, возможно, такой глупой ситуации не возникло бы. Но скорее всего, Димка послал бы меня по телефону далеко и надолго, и тогда между нами вообще ничего не было бы, ни примирения, ни уж тем более секса. Вздохнув, я поднялся и прошлёпал на кухню греть чай, потому, что лежать в постели, пахнущий другом, почти любовником, и накручивать себя мыслями было невыносимо. Хотелось одновременно и сбежать, и остаться. А ещё я слабо представлял себе жизнь не с девушкой, а с парнем, но уже сейчас явно чувствовал, что отказаться от Вадима потом, после всего, что между нами может быть, не смогу. Потом не смогу, а сейчас? Сейчас смогу? Смогу его отпустить, уйти сам и забыть? Только давай честно, Илья, ибо врать здесь некому. Вадим, неслышно ступая, подошёл ко мне и крепко обнял, прижавшись грудью к моей голой спине и утыкаясь носом в шею. — Не ушёл. Я уже начал думать, что ты мне в очередной раз приснился, и я просто-напросто схожу с ума. Иль, прости мне мою любовь. Я не… Развернувшись в его руках, я заглянул в ставшие почти черными от расширившихся зрачков глаза, резко понимая, что слова сейчас ничего не стоят, прижал его к себе и поцеловал. Хотелось сказать, что за любовь прощения не просят, ибо любовь — сама по себе чудо. Мне много чего ему хотелось сказать, но я чувствовал, что время для разговоров уже прошло и ещё не наступило, а потому, вместо всех тех правильных слов, я молча схватил его за руку и потащил в спальню, в постель, которая мне слишком часто снилась. Уже потом, вбиваясь в податливое тело Вадима, слушая его громкие грудные стоны и глядя на яркий румянец во всю щёку и пьяные, ставшие тёмно-синими глаза, я отчаянно старался продержаться как можно дольше и не спустить слишком быстро от одного его невозможного вида, понимая, что ни о чём не жалею. Ну, кроме всей той боли, которую причинил ему, пока искал к нему Путь. Это ещё не любовь, и, кто знает, выйдет ли у нас вообще что-нибудь путное, но пока моё место совершенно точно рядом с ним. Рядом с ним я всегда чувствовал себя лучшим, чем являюсь на самом деле и стремился соответствовать. Это качество Димка пробуждал во мне с самого детства, и может быть стремления быть лучше, дружбы и улётного секса с чутким, чувственным партнёром достаточно. — Я останусь? — спросил я у темноволосой макушки Вадима, положившего голову мне на грудь. Он поднял голову и всё ещё недоверчиво посмотрел на меня, осторожно спрашивая, будто боясь ошибиться. — Илюш? — Я говорил не только о квартире, Дим. — Я понял. Оставайся. И… Повторим? Кажется, мне придётся потрудиться, чтобы доказать свою состоятельность, как любовника и заставить его поверить в реальность происходящего, суметь притушить его страхи. Я поцеловал желанный рот, ощущая острый прилив вдохновения и желания бороться за него. — Повторим. И не раз.