о маленьких мальчиках, их больших крашах и к чему это может привести

      Сынмин свою комнатушку на окраине города очень любил. Обставлял ее сам, потому что мебель хозяев не нравилась категорически, а мать, хоть сына в своем доме не особенно жаловала, но старые-добрые кровать, складной стол и прочую мелкую ерунду навроде гирлянды и книжек с детскими сказками отдала охотно. Женщина, которая ему эту комнату за сущие копейки сдала, очень удивленно на него глядела в день, когда Сынмин вместе с Джисоном затаскивал кровать в дверной проход. Джисон его тогда придурком обозвал, кажется, даже не любя вовсе, потому что джинсы новенькие зацепил за гвоздь и порвал. А сейчас он — главный арендатор сынминовской мягкой кроватки, застеленной, кстати, его покрывалом, очень бархатистым.       У Сынмина на двери плакат висит из какого-то журнала, совершенно случайный, но как-то вписавшийся и уже родной. Он, в отличие от остальных, не обновлялся с самого заезда тремя годами ранее. А вот плакаты с DAY6 на глянцевой бумаге он менял посезонно, с трепетом обклеивая крашеную стену новыми картинками исправно раз в квартал. На них он глазеть любил перед сном, еще до тех пор, когда о Хван Хёнджине узнал. Тот одним вечером, в какие за окном недружелюбно воет ветер, порушил, казалось, все сынминовы замки из сладкой ваты с мармеладками на страже.       Не справились мармеладки, подвели, подпустили слишком близко чужого к сердечку Сынмина. Теперь уже не достанешь его оттуда, как ни старайся. И Сынмин пока не решил, досадно это или наоборот.       Он падает на сиденье электрички, которое, судя по его состоянию, на своем веку повидало до черта и больше задниц. Достает из рюкзака карманный блокнотик, автоматический карандаш и ластик. Кладет старенький молескин себе на колени, обтянутые голубой джинсой, и ведет грифелем по кремовым листам. Поезд трясет, из-за чего линии получаются нечеткими и слишком уж размашистыми, торопливыми. Но в аккуратных чертах угадывается облик Хван Хёнджина, немного развратно закусившего губу. Именно такого, какими Сынмин себе всегда представлял плохих мальчиков, рушащих чужие замки и без приглашения врывающихся в чужие жизни.       Собственно, на страницы сынминовского блокнота его тоже никто не звал, поэтому автор наброска стирает пухлые губы, упавшую на глаза челку и детский, очень милый, нос. А потом снова рисует, вырывает листы, в конечном итоге роняя голову себе на колени. Электричка останавливается, из-за чего Сынмин подается вперед и чуть не валится с места. Женщина с пакетом продуктов в руках на сиденье справа косится немного опасливо.       Сынмин выходит на этой остановке не потому, что ему нужно. А потому, что он, кажется, проехал свою, зазевавшись. Отвлекся на дурацкого Хван Хёнджина, а теперь оказался в совершенно незнакомом районе города. Как до дома добраться пока неизвестно.       «Все, что ни делается, делается к лучшему», — решает Сынмин и плетется, лениво перебирая ногами, в сторону оживленных людей. Впрочем, оставаться таким меланхоличным не получается долго. Он начинает метать по сторонам встревоженные взгляды, заглядывать в лица прохожим, надеясь отыскать знакомое, а в итоге не придумывает ничего лучше написать Джисону.       Тот не отвечает ему нихрена, Сынмин даже успевает обидеться, потому что неужели ему нужно было написать что-то более интригующее, чем «хён, я кажется, в заднице в прямом смысле этого слова», чтобы друг откликнулся. Но потом он вспоминает, что у него сегодня, вроде как, встреча с друзьями-рэперами, что действительно интригует поболее сынминовского сообщения. У Минхо, который также выступает кандидатом в его спасители, пары заканчиваются только под вечер. А значит, придется смиренно ждать, потягивая милкшейк в ближайшей кафешке и делая вид, что не жалеешь о собственном бренном существовании.       Ближайшей кафешкой оказывается маленькое заведеньице с открытой летней верандой. За одним из столиков на этой самой веранде Сынмин и располагается, оплачивая какую-то пироженку по совету симпатичной официантки вместе с кофе.       И все же портрет Хван Хёнджина, начирканный отнюдь не умело в блокноте, кажется ему куда симпатичнее. Сынмин достает цветные карандаши, которые купил однажды за пару сотен вон на распродаже и с тех пор носил с собой. Старательно делает вид, будто ему правда интересно сейчас елозить по бумаге, размашистыми движениями штрихуя незаконченный рисунок. Жалеет о том, что не захватил с собой наушники, хоть любимых DAY6 бы послушал, залечил душевные раны. А так приходится строить из себя ужасно творческую личность, притом стараясь не спалиться перед официанткой, очень внезапно принесшей пирожное, кого он там в своем сердце лелеет и на бумагу переносит.       Сынмин, хоть и был добрым мальчиком, умел злиться. Именно это он и сделал, когда получил дурацким мячом по собственному затылку. Удар застал врасплох, заставил хорошенько так качнуться вперед. Мяч отскочил и со звоном сервиза расплескал сладкий-сладкий сынминов кофе, которому отдал предпочтение тем днем.       — Парень, ты не обжегся? Сынмин рефлекторно вскочил с места, хотя напиток был холодным. Кофе залил половину стола и весь его бедный молескин. Переезд пережил, купание на реке Хан пережил, а один случайный день в кафе — нет.       — Нет, все... нормально.       Подбежавший к нему мальчик почесывал блондинистую шевелюру. На его щеках Сынмин заметил россыпь веснушек, за которую, так уж получилось, сразу все и простил. И кофе, и молескин, и неудавшийся портрет.       — Извини моего друга, — Сынмин заметил, что мальчик говорил с умильным, еле слышимым, акцентом, — он больше так не будет и, если ты хочешь, оплатит твой кофе.       Сынмину кофе не был нужен, ему бы новенький молескин, но он соглашается и ждет, пока мальчик, представившийся Феликсом, поговорит со своим другом. Тот, оказывается, стоял неподалеку, перекатываясь с пятки на носок. Стоило Феликсу к нему подойти, как он поднял свой взгляд от массивных кроссовок. Сынмин слегка удивился, узнав пухлые губы, растянутые в неловкой улыбке сначала Феликсу, а потом и ему, Сынмину. Хван Хёнджин нелепо перебирал пальцами и щурил глаза от солнца.       — Вот, здесь хватит на кофе и еще чего-нибудь. Мой друг, — Сынмин еле заставил себя перевести взгляд с шоколадных глаз на веснушчатое лицо, — очень извиняется и, только по секрету, — здесь Феликс заговорщицки зашептал, — стесняется. Так что я пойду, пока он не испарился от стыда. Пока! — мальчик машет рукой, в которой еще только мгновение назад держал деньги. Замки Сынмина рушатся вновь в тот момент, когда Хван Хёнджин машет ему рукой тоже.