о маленьких мальчиках, их больших крашах и к чему это может привести

      Сынмин не умел врать. И — более того — у него не было такой привычки. В детстве мама часто хвалила его за это, потому что он не прогуливал школу, не таскал конфеты с праздничного стола до прихода гостей, не лгал об оценках, плохих и хороших. Сынмин был умным мальчиком, которому, конечно, не составляло труда признавать свои ошибки и, если то было возможно, избегать их. Лишь однажды что-то пошло не так. И тогда Сынмин не хотел обманывать, это было в тяжесть, но другого выхода не оставалось, он его не видел.       Однако через несколько лет отец все равно узнал о его вранье, как происходит со всей ложью, которая может скрываться по самым разным причинам. Тогда пришлось отплатить потерей дома и, возможно, отца. И можно было подумать, что после этого все пойдет по нарастающей, подобно снежному кому. Что Сынмин начнет лгать всем, а однажды это дойдет и до него самого. Но Сынмин был умным ребенком, вырос и умным мальчиком. Джисон иногда в шутку даже хвалил его за самоотверженную прямоту, которая, однако, была далека от бестактности.       Поэтому причины своего маленького вранья, которое по существу было утаиванием фактов, Сынмин не нашел ни той ночью, когда оно раскрылось, ни многими позже. Возможно, это был страх. Оправданием это служило откровенно ужасным, если бы все можно было так обосновать. Возможно, простая забывчивость. Это, по правде, звучало уже совершенно абсурдно.       В данной ситуации Сынмин принял единственно верное, а вернее сказать — возможное решение. Он занялся упорной многочасовой подготовкой к конкурсу, штудируя материал и просматривая проекты прошлых лет. И хотя целью получить грант на стажировку он по-настоящему не задавался, это было отличной причиной отвлечься от лишних мыслей о Хван Хёнджине, собственной лжи и том, как это связано. Хорошим оправданием это служило и сынминовскому всепоглошающему одиночеству в последнюю неделю.       Джисон звонил ему по несколько раз на дню, приглашал погулять или просто выпить кофе, а вскоре к нему присоединялся и Минхо. Друзья толком ничего не знали, Сынмину было легче оставлять их в неведении, чем объяснять то, чему объяснения пока не нашел даже для самого себя. И это не мешало им ненавязчиво вытаскивать Сынмина из того состояния, когда пять часов кряду бездумно глядишь в экран ноутбука, а на пальцах начинали появляться болезненные мозоли от того, что сильно сжимаешь ручку.       Сынмина это отнюдь не радовало, потому что становились необходимыми и этот экран ноутбука, и эта боль в пальцах. Глаза, как и голова, после этого болели, потому приходилось почти сразу идти спать, а пальцам не поддавался ни один карандаш, поэтому на кремовой бумаге перестали появляться отпечатавшиеся на сетчатке глаза образы, дорогие сердцу. Когда же друзья вмешивались в его жизнь, пусть и совершенно невинно, работа шла насмарку из-за тяжелых мыслей, полнивших сынминову голову, которая с каждым разом под этим грузом опускалась к листу с конспектом по теории для его проекта все ниже.       Когда наступают выходные, Сынмин не чувствует ни радости, ни малейшего предвкушения. Единственная мысль, которая залетает в его голову, связанная с этим хоть косвенно, так это то, что обещали ужасный дождь. Джисон надоедает сообщениями в какао, из-за чего приходится отключить телефон ненадолго. Сынмину было стыдно, но он должен справиться со всем сам.

Джисон-и Надеюсь, ты еще не сдох. Мы с Минхо волнуемся, чтобы ты знал.

Джисон-и Ты ведь придешь смотреть нетфликс на этих выходных?

Джисон-и Ты, конечно же, помнишь, что сегодня пятница?

Джисон-и Если ты спишь, я не обижусь, что ты мне не отвечаешь. Но если нет, то какого хрена, Сынмин-а?

      Иногда все-таки приходилось особенно тяжело. То ли это наваливались всем своим весом воспоминания, то ли тупые картинки глазели на него со стены, то ли элементарно магнитные бури, или как их там. Но несколько раз за эту неделю приходилось откладывать все тетради, учебники, карандаши и линейки вовсе не с целью поспать пару часов и вернуться к работе еще засветло, а чтобы включить любимых DAY6, о которых приходилось забывать все остальное время.       В те мгновения, когда звуки песен разносились по комнате из динамика телефона, Сынмин был совершенно счастлив. У него болела голова, сердце ухало в пятки, а ноги подбирались к груди от холода, но Сынмин был счастлив. Он растягивал губы в улыбке, из-за этого по-началу болели щеки, тихим шепотом подпевал знакомые тексты, а под закрытыми веками смотрел фильм, главными героями которого неизменно были Хван Хёнджин и Ким Сынмин.       Однако эйфория проходила так же стремительно, как накрывала. На смену вдохновенному ритму приходили редкие ухающие толчки, сердце как будто стремилось самоуничтожиться. Сынмин не мог простить ему, как и самому себе, ни чувств, ни слез, ни лжи.       В один из тех дней, когда сердце объявило ему бойкот и продолжало упрямо молчать с самого утра, еще ни разу ни ускорив, как впрочем и не замедлив, своего ритма, Сынмина не покидало чувство важности происходящего. Каждый его шаг отныне имел вес, каждое действие и вскользь брошенное слово, и продолжаться это будет до тех пор, пока странное чувство не покинет его, оставив после себя одинокую скучающую грусть, теперь — постоянную сынминову спутницу.       Чувство это было плохо еще и тем, что напоминало об их второй с Хван Хёнджином встрече и последнем с ним же разговоре. И это, по мнению Сынмина, было весомой причиной настойчиво игнорировать из ниоткуда взявшееся ощущение неизбежности. Неизбежности чего еще предстояло выяснить, и теперь это не особенно вселяло надежду.       В тот день, как и в то утро, а еще немного ночи, впрочем тоже почти утра, мысли, даже самые никчемные, не лезли в голову. Такое иногда случается, и, насколько Сынмин знал, это принято называть творческим кризисом или застоем. По существу все, что тогда ощущал Сынмин, под это определение не подходило, а являлось сплошной апатией, когда глядение в потолок здорово скрашивало досуг.       Это было воскресенье, а потому телефон был выключен уже второй день, и с самого утра субботы Сынмина не беспокоило ни одно уведомление. Возможно, стоило откинуть в сторону все пессимистичные замашки и провести выходной с друзьями, которые, как говорили сами, ужасно скучали и по которым ужасно скучал Сынмин. Но дурацкий страх быть вновь захваченным невеселыми мыслями со всеми вытекающими сковал пальцы и заставил сердце трижды ухнуть в груди, как бы давая знак, что идея откровенно не очень.       И пусть это было своеобразной игрой разума, Сынмин охотно повелся. Так было проще и это не заставляло голову наливаться свинцом каждый раз при попытке выкинуть назойливого Хван Хёнджина из мыслей. И, возможно, Сынмин понимал, что никакой Хван Хёнджин в этом не виноват, но думать так, опять же, было гораздо легче.       Сынмин закинул в свой рюкзак ноутбук, по-честному, уже дышащий на ладан, пару тетрадок, цветастый пенал и выбежал из душной квартиры, в эти дни так заманчиво пустующей и ласкающей слух тишиной. В электричке народу было немного, по крайней мере в вагоне Сынмина. Он примостился у окна и в течение часа просматривал снова и снова собранные материалы, чтобы позже перенести их на бумагу, но более систематизированно. В наушниках играла какая-то западная песня, потому что DAY6 слегка опасно предвещали скоро стучащее сердце и испорченный день.       Было решено выйти у университета, Сынмину казалось, что это могло как-то поспособствовать продуктивной работе, настроя на которую, по правде, совершенно не было. Он упал прямо на траву, в небольшом дворике перед зданием, где студенты в хорошую погоду обычно обедали или пережидали окна в расписании. Облокотился на каменную стену, как будто бы спрятавшись от испытующих взглядов прохожих, и начал работать.       Благо половина дела была сделана в электричке, там совсем ничего не отвлекало, разве что иногда появляющиеся порывы заснять несколько видео для инстаграма. К слову, Сынмин не заходил туда всю неделю, сколько с завидным упорством пытался изничтожить все тупые чувства к Хван Хёнджину. А точнее к образу, который тот создал, а Сынмин, подобно маленькому мальчику, полюбил. Так вышло и, на самом деле, в этом не было виноватых. Сынмину было наплевать.       Через полтора часа спина, как и шея, затекла, и появилась острая необходимость изменить положение, что в нынешних условиях попросту не представлялось возможным. Тогда Сынмин оторвал наконец взгляд от ноутбука, окинув дворик. Над ним висели свинцовые тучи, угрюмо глядящие сверху вниз. Сынмин моментом, не отдав себе в этом отчета, шлепнул себя ладошкой по лбу, ведь вспомнил, что никакого зонта, конечно же, не взял. А ведь синоптики обещали дождь и еще по утренним новостям напоминали о необходимости захватить хотя бы дождевик. Сынмин ожидаемо забыл.       Пришлось заканчивать и собирать вещи, причем как можно скорее, ведь день медленно полз к вечеру, а дождь обещали примерно на семнадцать часов. Пока он закончил с последней статьей для одного из слайдов презентации, потемнело окончательно. Сынмин засуетился, попытался прикинуть, сколько ему ждать до ближайшей электрички, и успел огорчиться, когда понял, что не меньше сорока минут. Он закинул в любимый канкен тетрадь и в этот самый момент ощутил на своей спине чужой взгляд. Послышалось шуршание травы.       — Ты почему здесь?       Сынмин молил всех богов, чтобы нет, нет, нет. Однако боги не были благосклонны, Сынмин соврал и, кажется, пришло время поплатиться.       — Я учусь тут, — голос звучал так, словно Сынмин проснулся три минуты назад. Он прокашлялся, глядя Хван Хёнджину в лицо и дивясь собственной смелости.       — Дождь собирается, не думаешь ехать домой? — Сынмина обижал тот участливый тон, каким были произнесены слова. Он помнил, как Хван Хёнджин обозвал его лжецом, как поставил себя выше него. Хрупкий образ, созданный в сынминовой голове и так старательно возведенный в ранг Идеальный, крошился у него в руках, как однажды в руках Хван Хёнджина погибло его, Сынмина, детское сердце.       — Как раз собирался.       На плечо упала первая капля, за ней еще пара, десять, а вскоре дождь грозился стать ливнем. Сынмин думал, что все это ужасно тупо, но сердце его трепетало. Как раз так, как делало это всякий раз при виде Хван Хёнджина, его улыбки, его блестящих глаз, а теперь при виде той сосредоточенности, с какой он о чем-то размышлял. Под его взглядом Сынмин ежился, чувствуя мурашки даже на самых кончиках пальцев.       — Я тут недалеко живу, — говорит Хван Хёнджин, сбрасывая намокшую челку с глаз. Сынмин весь подобрался, шестым чувством чуя недоброе. — Пятнадцать минут быстрым шагом. Можешь переждать дождь, если хочешь.       Сынмину в память въелся вкус клубничного мороженого, которое они ели, впервые встретившись лицом к лицу. А еще его ужасно мучал вопрос, почему Хван Хёнджин приглашает его в свой дом, если можно было всего-навсего переждать дождь в любом из кафе?       — Или я хотя бы могу дать тебе зонт.       Сынмин повел плечами. Если Хван Хёнджин предлагает ему взять его зонт, значит его придется вернуть. Значит придется увидеться еще однажды. И Хван Хёнджин это определенно знал.       — Думаю, нам стоит поторопиться, — Сынмин не сказал четкого «да», но и не отказался. Это было излишним. Он круто развернулся на пятках, застегнул рюкзак, в который успела попасть вода и развернулся обратно. Хван Хёнджин все еще смотрел на него.       — Тут близко.       Оказалось не так уж и близко. Они шли молча, и эта тишина разъедала Сынмина изнутри. В голове набатом стучало «Я не дружу с лжецами, Сынмин», становясь все громче. Хван Хёнджин шел впереди, его плечи опускались и поднимались в ровном ритме, в то время как Сынмин дышал рвано. От дождя светло-голубая джинсовка потемнела и потяжелела.       Сынмин чувствовал, как его плечи опускались под тяжестью вовсе не одежды — невысказанных слов. Они слетели с его губ скорее не потому, что Сынмину так хотелось, а потому что однажды он совершенно точно сломался бы под неумолимым грузом.       — Прости меня.       Сынмину показалось, что он увидел, как слова обрушились на хёнджиновы плечи. Так было нужно.