Скоро рассвет

У Юри получается забыться только на утро. Ему что-то снится, что-то тягучее, темное, кислое — у него крутит живот, будто бы завтра важный прокат, к которому он совсем не готов. В голове шумит, перешептывается. Метель кончилась, и за окном все выглядит выцветшим, еще чуть-чуть — цвета исчезнут, и весь мир станет серо-белым. Он куда-то плетется среди высоких обшарпанных однотипных домов Юркиного района. Под ногами скрипит выпавший снег — редкие лучи заставляют его искрится тысячами мелких дешевых блесток. Ему вдруг кажется заманчивым лечь на низкий сугроб, ожидая, пока и по нему скользнет солнце, осветит на секунду — и умрет за облаками снова. Он бы лежал так до вечера, до заката, пока не кончится проклятая бездушная зима. Вместо этого Юри опускается на первую попавшуюся скрипучую качель во дворе, отталкивается легонько ногами и сидит, прикрыв глаза. Было глупо думать, что этого не случится. Он не знает, что делать дальше. У них с Виктором своя школа, маленькие фигуристы, общая квартира, собака. Юри понимает, что не хочет возвращаться в Хасецу. Тогда Штаты? Канада? Китай? Не у Юры же жить все время. Потом решит. Все потом. Сейчас его хватает только на то, чтобы слушать завывающий ветер, визг качелей и свое тяжелое дыхание. Кольцо все еще на пальце. Юри пялится на него, сдергивает с пальца, замахивается, чтобы выбросить подальше от себя — в снег, но потом — опускает кулак, надевает кольцо обратно быстро, резко, понимая, что ничего он не выбросит. Он бы хотел злиться. Злость всегда лучше, чем ничего. Инстаграм, твиттер и фейсбук забиты фотками пьяного Виктора в клубе на другом конце Питера. Вот он выпивает залпом водку, вот курит на улице около мусорных баков, держа тонкими длинными пальцами сигареты, которые Юри не разрешал ему покупать, вот лежит щекой на стойке, рука сжата в кулак. «Так тебе и надо», — хочет подумать Юри злорадно, хочет, но не думает. Он блокирует телефон, поднимается с качелей. Покупает пачку. Виктор курит отвратительные сигареты. К Юре он возвращается уже в сумерках, пьяный, замерзший. Алкоголь на холоде выветривается очень быстро, нет этого нужного чувства легкости, веселья и забытья. — Ваша водка полная хрень, — говорит он с порога. Юра выбегает из кухни, встает, скрестив руки. — Что за хуйня, Юри? Где ты был? Юри недостаточно пьян. У Юри дрожат руки. — Гулял, — у порога он замечает одинокий грязно-белый лепесток розы, — Виктор тут был? Я ему сто раз говорил, что не люблю розы. Юри хохочет до слез. Надо же, приходил извиниться и тут облажался. Какой дурак. — Эй, ты чего? — Юра прекращает злиться и успокаивающе похлопывает по спине. От этого становится еще смешнее. — Долго он тут околачивался? — просмеявшись, спрашивает Юри. Юра смотрит на него, взглядом ищет признаки скорой истерики. — Нет. Едва его выгнал. Он был никаким. — Он пошел домой пешком? — нахмуривается Юри. — А тебе какая разница, блядь? — неожиданно зло бросает Плисецкий. — Ничего с ним не будет. Я вызвал ему такси. Юри должно быть все равно. — Проходи уже, — фыркает Плисецкий, — я приготовил нам поесть. В тепле Юри расслабляется, и эффект от алкоголя, выпитого втихую в подворотнях, начинает понемногу возвращаться. У него закружилась голова. Юра приготовил куриные ножки и отварил картошку. Виктор как-то раз взялся отваривать картошку перед приходом гостей. Он умудрился обжечься, все разварить, вилкой расковырять то, что осталось от картошки. Юри злился, но только чуть-чуть — Виктор знал, как просить прощения. Угощали они только мясом, без гарнира и с новыми засосами на шеях. — Кому-то повезет, Юра, — говорит Юри от всей души, — ты очень хороший. Юра кривится, краснеет и бурчит что-то под нос. Он такой милый, что Юри не сдерживается и треплет его по голове. — Виктор мудак, — говорит Плисецкий невпопад, — раз упустил тебя. Юри хмыкает, в глазах отражается черная-черная ночь за окном — беззвездная, пустая. — Я просто был недостаточно умен, чтобы понять с самого начала, что мне его не удержать. Посмотри на меня, посмотри на него… Юри знает, что он начинает жалеть себя, и злится на себя за это. Плисецкий смотрит внимательно, недоуменно и как будто бы с отвращением — неясно, к кому именно. Он собирается спорить, убеждать, но Юри знает все слова наперед — знает и поэтому говорит: — Не надо ничего говорить, Юра. Как будто Плисецкий когда-нибудь кого-нибудь слушался. — А я все-таки скажу, — бросает он резко, — Виктор мудак. Всегда был и всегда будет. Это ему повезло, это о тебе он должен так говорить… Юри морщится. Знал же — хорошие друзья после таких глупых слов, пусть даже это была бы сто раз правда — хорошие друзья принимаются переубеждать, ругать. А Юра все-таки очень хороший друг. — Все его медали, — продолжает Плисецкий, — ничего на самом деле не значат. Они не гарантия того, что человек не придурок. — Хватит, Юра, — пытается остановить его Юри, — он и для тебя многое сделал, ты же нам как семья. Нельзя так говорить, просто из-за того, что он мне изменил. Ты тут не при чем. Плисецкий бросает на него взгляд-лезвие, Юри чувствует, как сталь проникает в его тело и холодит кровь. — Сколько раз Виктор уходил на часок и пьяным возвращался к полуночи? Сколько раз он забывал про свои обещания тебе? Сколько раз грубил просто так? Нельзя было сказать, что все это было ложью. Но все-таки. — Нельзя же замечать в человеке только плохое. — Ты его защищаешь, — истерически обвиняет Юра, — он тебе изменил, а ты его, блядь, защищаешь. — Я… Юри хочет сказать хоть что-то кроме того, что первым вертится на языке — на всех языках обреченное «Я его люблю». Хочет — и не может. Смотрит загнанно, печально, в ловушке своего разума. Юра неуклюже встает, стукнувшись боком о стол, подходит к Юри и трясет его — и Юри позволяет ему это, смотрит, как перед ним размазывается карман черных джинс, как все сливается в тёмную дыру. — Совсем поехал, — Юри бы не удивился, если ему прилетела бы пощечина, — у тебя гордость-то есть? Юри все-таки вырывается. — Ну я все-таки здесь, а не с ним. Юра тяжело опускается обратно на стул. Он не понимает. Юри встает, чувствуя непреодолимое желание выкурить те отвратительные сигареты. Смятая пачка оказывается в кармане куртки, кот спокойно вылизывается в прихожей, но Юри на всякий прикрывает за собой дверь на узкий балкон — не дай Бог убежит, сиганет с четвертого этажа… И так все хуже некуда. Сделав первую же затяжку, Юри понимает, что больше он не хочет. Он стоит с открытым настежь окном, сигарета тлеет между его пальцев, ночь тревожна: где-то гудит сигнализация, плачет младенец, пьяные мужчины под окнами громко ржут и ругаются матом. Юри сам не понимает, когда начинает плакать. Черный — за закрытыми веками, черный — над его головой, под его ногами, черный — везде. Самый близкий к нему фонарь — освещающий пьяную компанию — гаснет, мигнув раз оранжевым. Он бросает сигарету вниз, на асфальт. Мир затухает полностью. — Юри, — шепотом говорит кто-то сзади, — прости, я вспылил. Юри улыбается уголком губ. Вытирает с щек дорожки слез. — Ничего, я не злюсь. Юра протягивает ему бутылку чего-то спиртного. Юри не глядя берет, отпивает. Становится горячо. — Ты решил, что будешь делать? — спрашивает Плисецкий осторожно. Юри пожимает плечами, пьет. Голос отказал. — Ты можешь жить у меня сколько надо. Неделя, месяц, год — мне все равно. Юри удивлённо скашивает глаза на Плисецкого, как тот чешет затылок и смотрит внимательно честными глазами. — Я не думаю, что мне понадобится так много времени. Но спасибо. Жизнь была приятно знакома и расписана. Сейчас все летит к черту, и Юри не знает, хвататься ли за выступ или позволить себе упасть. Они заходят внутрь, и Юри идет мыться. Его немного шатает, но в голове пугающе ясно. Он смотрит на запотевшее после душа зеркало, на круги под глазами, на глупое жалобное лицо — того гляди снова зарыдает. И правда — держать в себе невозможно, и он начинает хныкать, как ребенок. Ну сколько можно себя унижать? Юра осторожно стучит в дверь. Юри закрывает лицо руками, ему все равно, плевать, похуй на все. Рука трогает плечо, его притягивают к себе, обнимают — утешающие объятия душат, жгут, но он все равно откидывает голову на плечо Плисецкого, позволяет себя держать, гладить успокаивающе по голове. Сначала поцелуй — в макушку всего-то — совсем как родительский, без намеков, и Юри не сразу осознает, что руки уже мягко гладят живот, приподняв футболку, а губы перешли на шею. Это что-то за гранью дружбы, непонятное и страшное, ненужное — он хочет сказать нет, остановить, но его разворачивают и целуют в губы — напористо, высасывая остатки души, легонько покусывая. — Забудь о Викторе, — шепчет Юра, пальцы одной руки уже ласкают сосок, пальцы другой ошпаривают ниже спины даже через джинсы. Юри честно забывает о Викторе, но ненадолго. Юра переходит на шею, кусает ее, Юри стонет низко и неожиданно. Останется след. Зачем? Сначала его руки лежат на плечах Юры, он забывает о них, плавясь от поцелуев, но потом вспоминает и гладит тонкое острое лицо, проводит по позвоночнику, залезая под футболку — и этого хватает, чтобы Плисецкий издал короткий хриплый стон. Виктор делает не так. Он не молчит во время прелюдии и секса, он не кусает шею до следов, он переходит к основным действиям быстрее. Он не Юра. Так какого черта они сосутся в ванной у зеркала? Почему рука Плисецкого уже сжимает ягодицы, губы скользят по шее? Почему Юри стонет и не останавливает его? — Юра, я не… — он пытается сделать шаг назад, когда рука, мягко поглаживающая то один, то другой сосок, перемещается — резко, вызывая сладкую боль внизу живота — прямо на член, под трусы. Юри ругается сквозь зубы. У него стоит. Юра улыбается совершенно по-блядски, делая вид, что не слышал попытку остановить, стаскивает штаны с трусами вниз и опускается на колени. Юри мутит, выгибает, когда головки касается язык. Он вжимает руки в плечи Плисецкого, возможно, слишком сильно, не рассчитав. Он хочет поддаться. Хочет смотреть, как Юра заглатывает его член, как лижет головку, хочет кончить, глядя на поднятые на него темно-зеленые глаза. Но что-то внутри — что-то еще разумное и трезвое — твердит, что завтра ему будет стыдно. Что это ошибка. Что ты уже начинаешь их сравнивать, прекрати, пока не убил себя виной. У него нет платиновых волос, мягких черт и низкого завлекающего голоса — он не Виктор. Плисецкий берет глубоко, и Юри ахает, пальцы скребут по Юриному затылку. Он едва останавливает себя от желания толкнуться — нечеловеческими усилиями, не иначе. — Подожди, Юра, я не могу, — и голос почти тверд, почти не жалобный. Плисецкому, кажется, насрать на его слова — он насаживается грубо, быстро, Юри чувствует себя на рельсах, под фарами приближающегося поезда — либо он отскочит в сторону сейчас, либо его расплющит и размельчит. Юри все-таки отодвигает Юру, делает шаг к двери, натягивает быстро обратно штаны. — Прости, — говорит он. Юра встает с колен, смотрит злобно и обиженно, губы алые, как кровь. — Когда ты уже поймешь, что Виктор хуйло, — гневно выкрикивает он. Юри кажется, что в уголках глаз у него слезы. И снова — не взгляд, а удар лезвием. — Прости, — повторяет он, отводит взгляд и выходит из ванной. У него все еще болезненно стоит.